Es war ein Fuchs

      Да, шел последний школьный год. Рождество я провела с папой, Ариэллой и их «семьей». Я бы с бóльшим удовольствием провела бы Рождество у Инги или у Ивонны и Эмиля. Но Инга куда-то уехала со своим новым мужчиной, а Ивонна и Эмиль поехали к ее родителям. А от бабушки с дедушкой меня отговорил папа, мол, ну надо наладить контакт с Ариэллой, ну ради меня. А мы с Ариэллой не любили друг друга. Только к моим тридцати годам мы с ней научились держать холодный нейтралитет, чтобы моему папе больше не нужно было быть между нами вечной Швейцарией. К их дочери — Лили — у меня ровное отношение, она же моя сестра все-таки, и не виновата, что у ее матери такой дурной характер.       Так вот, в последний школьный год на меня свалилось все, что только могло: подготовка к экзаменам в школе, тренировки до потери сознания (образно говоря, потому что только русские тренеры, непонятно зачем, гоняют своих гимнасток до такого состояния), съемка в клипе Ich und Elaine у Инги, эту песню она про меня написала. Там ничего особенного не надо было делать. Просто посветить лицом, глазами пострелять по сторонам, обнаженными плечами поводить, поулыбаться, попеть щека к щеке с Ингой. Я не опишу сейчас весь клип, но он вышел довольно милым, мы смотрелись как сестры. Ну и довершила тот год беременность. Да… В восемнадцать лет. Где-то за месяц до моего дня рождения я узнала потрясающую новость. — Черт… только не это… — растерянно пробормотала я, чуть не выронив злосчастный тест с двумя яркими полосками, — нет, пожалуйста! — первой мыслью было рассказать все папе. Но папе пока не надо было рассказывать. А вдруг тревога ложная, а наша с Кристофом тайна раньше времени увидит свет. Не нужно пока. Надо сказать Кристофу. Он же принимал участие в этом всем. Мы встретились в Люстгартене. Я пришла раньше Кристофа и слонялась туда-сюда по мосту около Берлинского собора. Пускала пар изо рта, прыгала на носках, чтобы не замерзнуть, пританцовывала сама с собой. Кубик носился где-то в парке, у меня не было опасений за него, он воспитанный умный и в меру трусливый пес. Я уже дула на руки, когда мои глаза закрыл кто-то сзади. — Угадай, кто? — раздался знакомый баритон над самым моим ухом. — Дурак… — я от неожиданности чуть не подпрыгнула. — Нет, это я, — он развернул меня лицом к себе и крепко обнял. — Тоф… — я отстранилась от него и почти плакала. — Ты чего? Что случилось? — Кристоф держал мою голову одной рукой, другой все еще обнимал за плечи, и смотрел мне в лицо. — Тоф… я… я опаздываю на две недели. Я, конечно, всей душой надеюсь, что это просто от нагрузок и диеты, такое бывало уже и не раз. Но, Тоф, я… раз мы с тобой были вместе… и там две полоски, Кристоф! — я не находила слов, чтобы сказать, что я боюсь, что я беременна и что Кристоф от меня уйдет. — Стоп. Успокойся. Я ничего не понял. — Ну что тут непонятного? У меня задержка, Кристоф! Я боюсь, что я влипла! — выпалила я и заплакала. Кристоф вздохнул, протянул мне чистый носовой платок и обнял за плечи. Я уткнулась ему в грудь и всхлипывала. — Не плачь, пожалуйста. Успокойся… если ты беременна, это, конечно, не самая радужная новость, но… и не катастрофа. — Пока не поздно, я бы сделала аборт, — я снова всхлипнула. — Да погоди ты! — шикнул Шнайдер, — ты же не знаешь еще ничего. Может и правда от нагрузок задерживаешься. Сходи к врачу, выясни. — Мне очень страшно, Тоф… ты сходишь со мной? Я не хочу тянуть до планового осмотра в клубе, — я в отчаянии вжалась в него, что было сил, и почувствовала, что он покивал и тоже обнял меня. Ему было не легче моего.       Через неделю я решилась. Вернее, Кристоф меня пинками гнал всю неделю. — Если ты не пойдешь сама, я тебя за шкирку оттащу! — клятвенно заверял он. Посещение врача показало, что, да — герр Шнайдер станет папой. Этот самый Кристоф ждал новостей не меньше меня. Я вышла к нему, изучая листок с результатами анализов, которые врач мне подробно разъяснил. — Все… — я плюхнулась в кресло рядом с ним. — Что все? — не понял он и забрал из моей руки лист. — Все. Конец всему… — я пыталась проморгать пелену слез. — Так ты беременна или нет? — Да, Кристоф, да! — рявкнула я, вскочила с места, схватила куртку и рванула на улицу. — Роксана! — Кристоф ринулся за мной, — успокойся! — прошипел он, уже догнав меня на улице. — Что успокойся?! У меня вся жизнь теперь в жопу! — всплеснула руками я. — Рокси… — Шнайдер попытался поймать меня за руки, но не получилось, я выворачивалась из его захвата. — Что? Как я папе объясню внезапно взявшийся откуда-то аборт? — Во-первых, не ори на всю улицу, на тебя уже косятся. Во-вторых, не психуй, поедем ко мне и поговорим спокойно, — Кристоф захватом локтя зацепил меня за шею и я перестала трепыхаться. Несильно, просто чтобы я не дергалась и не орала. — А папе моему ты сам скажешь? — Успокойся, я тебя прошу! — придерживая меня, он сложил листок вчетверо и убрал в карман своей куртки, — поехали. Подумаем, что делать. — Выпей чаю, — пока я сидела в полной прострации, уронив голову на руки и запустив пальцы в волосы. Кристоф заварил мне зеленого чаю, — почему ты так вцепилась в вариант с абортом? — он поставил чайничек и чашку передо мной и присел напротив меня. — А у тебя какие-то другие варианты есть? — вопросила я, не поднимая головы. — Ну есть один… нет, два. — Я, кажется, догадываюсь. Но ты спросил, хочу ли я так? — тут я замученно уставилась на Кристофа. — А ты спросила меня, хочу ли я, чтобы ты от моего ребенка избавилась? — выражение его лица его было непроницаемо и даже холодно. — Кристоф, это еще не ребенок, это сгусток клеток, который ничего не слышит, не чувствует и не понимает. — И это говорит католик… — Кристоф обидел меня своим презрительным фырканьем. — Не надо, Кристоф, спекулировать. Я католик, но не идиотка. — Извини, но сейчас ты именно идиотка. — О, сейчас ты мне прочитаешь лекцию о том, что после аборта в таком юном возрасте я могу остаться бесплодной навсегда и прочие «ужасы»? — я упиралась рогом из какого-то животного страха, чувства загнанности. — Нет. Я просто напомню тебе, что я люблю тебя, Роксана. И я тебя не собирался бросать. А ты вот так? — Кристоф сморщился как от зубной боли, — не думал, что ты такая жестокая. Мне стало стыдно за мое поведение и мои слова, но все-таки я сказала: — Я не хотела сделать тебе больно, Тоф, но пойми и ты меня: мне восемнадцать лет, у меня спорт, у меня, блин, выпускные экзамены… столько соревнований впереди! А ты предлагаешь мне погрязнуть в бытовухе с ребенком? — Я этого не говорил. Я только сказал, чтобы ты не рубила с плеча, а подумала. — Вот я подумала: я рожу и что? Я одна и… — тут подкатил ком к горлу, я всплеснула руками, беспомощно уронив их на диван, и снова часто заморгала.  — Ну почему же одна? — уже ровным и теплеющим тоном заговорил он, — у тебя есть я, папа твой, крестная. Мои родители, в конце концов. — Так они и приняли меня, ага. — Поживем, увидим. Но я ведь у тебя есть, малыш… — Кристоф пересел ко мне и погладил меня по голове. — Ты вечно на гастролях… — Ну что ж тут поделаешь… когда я не на гастролях, я всегда с тобой. — Мне страшно, Кристоф… — призналась я, глядя ему в глаза. Он вздохнул и сложил кисти перед собой в замок: — Мне тоже… — Ты меня не оставишь? Обещай, что не оставишь, Тоф! — я цеплялась за его плечо, как домашняя кошка, которую несут гулять или купаться. — Не оставлю, обещаю. Я никогда тебя не оставлю и никому не отдам, — он привлек меня к себе и крепко прижался ко мне. — Но моему папе кто-то как-то должен сказать… — Ты пока сказала бы Инге, не заложит же она тебя Паулю. — Почему ей? — Потому что она женщина, — Кристоф постучал меня по лбу подушечкой указательного пальца. — Ну Карин, например, тоже… женского пола… — я хлюпнула носом. — Сильно тебя поддержит в такой ситуации твоя ровесница? — скептически прищурился Шнайдер. Я пожала плечами, а потом кивнула. — Ну да, ты прав. — Не переживай, Роксана. Все как-то устроится. Останешься у меня сегодня? — Нет. Я хочу одна побыть. Мне надо как-то свыкнуться с мыслью, что в этом году всякие чемпионаты, гран-при, квалификации и прочие увлекательные мероприятия пройдут без меня. Ну и что во мне живет какая-то хрень, которая через девять месяцев мне пузо разорвет, — пробурчала я, а Кристоф усмехнулся: — Ты законченный оптимист.       От Кристофа я направилась блуждать по городу. У меня в голове не укладывалась вся эта ситуация. Я остро сейчас почувствовала, что я — потерявшийся среди взрослых ребенок и мне очень нужна мама. Моя, та, Никки Ландерс, в чью родню — как утверждают мои родичи Хирше — я пошла внешностью. Хотя я не помнила мать, и не очень часто о ней думала, особенно после той ссоры с папой, но вот сейчас, именно сию секунду мне до тошноты, до сжатого горла надо было иметь возможность прийти к ней и поплакать, потому что я в полной заднице, и понять меня сможешь только ты, мама, потому что ты прошла через то же, через что прохожу сейчас я. А такой возможности у меня не было. Зов крови? Ведь фактически мать мне заменила Инга. Почему же тогда меня так потянуло к той, кто меня бросил?       Мой внимательный читатель наверняка спросит, а что же за ссора случилась? Ну что ж, сейчас расскажу.       Как-то раз, когда я была в гостях у Алёши с Ингой, Алёша заикнулся, что я не очень похожа на папу, во мне больше маминых черт, глаза только Паулевы. И мне стало интересно, как же она выглядела, эта мама. От папы я никогда не слышала таких сравнений, потому что он ничего не рассказывал и слышать не хотел о моей матери и. А мои вопросы о ней сердили его и он мог даже перестать со мной разговаривать на какое-то время, если я требовала продолжения темы. Отец любил говорить: — Это прошлое, Роксана. В настоящем — я твой отец, этого вполне достаточно. Когда я позже прочитала подобную позицию в «Белом олеандре», я не удивилась ей. Не удивилась, но не могла понять, почему обиженные родители переносят свои счеты на детей. Раз она ушла от меня, значит, и от тебя тоже. Так нечестно. Я имела право знать, что произошло между моими родителями, хотя бы в общих чертах. Однажды я набралась наглости и заявила папе. — Либо ты расскажешь мне, что за дела, либо… — Либо что? — жестко перебил меня отец. — Я не буду с тобой разговаривать до конца жизни! — выпалила я. Отец злобно глянул на меня, устало закатил глаза, но позиций не сдал. — Зачем тебе так надо знать правду? Это в прошлом, — он скрестил руки на груди и смотрел на меня, прищурившись. Я редко видела такой взгляд, но знала, что ничего хорошего он не сулит. Нет, меня не побьют, конечно, но лучше бы побили. — Затем, что это мое прошлое. — То есть ты хочешь знать, что тебя не хотели? Ни она, ни я? — отцов взгляд стал жестким и холодным. — Что? — я не ожидала такой правды. — Ну ты же хотела правду, — голоса он не повысил, но от этого было еще неприятнее. — А почему вы меня оставили тогда? — Было поздно уже что-то делать. Она протянула месяца до четвертого, — отец упорно называл мою мать «она», — ты это хотела услышать? Как она пыталась тебя вытравить из себя? Как сама чуть кровью не истекла? Как потом никогда тебя на руки не брала? Ты хотела об этом узнать? Но только я-то тебя полюбил. Во мне материнский инстинкт развился, а не в ней. Я закрыла глаза. К такой правде я не была готова. Да никто бы не был готов услышать, что твоя родная мать хотела тебя вытравить из себя, а родной отец, видимо, не очень-то препятствовал. — И что, она никогда не приходила? — на глазах уже закипали слезы. — Приходила. Ты как раз в первый класс пошла. — И ты не дал мне ее увидеть?! — заорала я. — С какой бы радости? — отец был по-прежнему холоден. — Э… — у меня все слова потерялись, — с такой, что она моя мать! Я хотела ее увидеть! Это моя жизнь, не тебе решать, кого в нее пускать, а кого нет! — кричала я в каком-то тупом и томящем отчаянии. Такое отчаяние испытывает человек, когда пытается докричаться до окружающих, доказывая свою правоту, ведь она, на хер, очевидна! — Нет! — тут папино терпение, видимо, кончилось, — тогда только я принимал решения! Это было мое право и это было единственно верным решением! Я был за тебя в ответе и я принял такое решение! Ты в шесть лет не могла ничего решать! — Ненавижу… — сорвалось с моих губ. Я встала с места и просто вышла из дома. — Роксана! Вернись! — окликнул меня отец. Но я только хлопнула дверью в ответ. Я убежала тогда к Алёше, знала, что он меня примет и поймет. Может и пожалеет даже. За окном шел дождь, была осень, мокрая и противная. Совсем как мое настроение в том месяце. Алёша безо всяких вопросов впустил меня и приютил. Пытался покормить, но я только на горячий чай согласилась. — Так и сказал? — Алёша жалостливо вскинул брови, когда я закончила рассказывать. — Да. Так и сказал: «ни я, ни она тебя не хотели», — очень хотелось заплакать, но слез не было. Мы с Алёшей сидели рядом и я привалилась к его боку, а он приобнял меня одной рукой. В другой была неизменная бутылка пива. — Рокси… — Алёша погладил меня по плечу и приобнял, ткнувшись лбом в мой висок, — ты знаешь, ты не слушай никого, когда в запале. Особенно Пауля. Он вспыльчивый, а в таком состоянии никто за языком не следит. — Но ведь это все равно правда, Алёша. Я ему не нужна. — А вот это точно неправда! Пауль тебя очень любит. — Ты-то откуда знаешь? — У него твое имя с языка не сходит! Ты не помнишь, наверное, но он тебя от себя не отпускал ни на минуту. За исключением концертов, конечно. И то, краем глаза следил, чтобы ты там в поле зрения была. Обожал тебя обнимать. — А мать? Ты ее видел когда-нибудь? — я уставилась на крестного. — Видеть видел. Близко не общался, — неопределенно пожал плечами он. — А ты что-то о ней знаешь? — Знаю… но не хочу тебя еще больше огорчать, — в тот вечер я не вытянула из Алёши ни слова о моей матери, остаток вечера мы просто просидели в обнимку. А на следующее утро за мной пришел Флака. Утро было таким же холодным и хмурым, как и вечер. Когда я уходила, Алёша снова обнял меня и попросил, чтобы я позвонила ему и рассказала, как мы помирились с папой. Он был уверен, что мы помиримся, а как по-другому-то? — Тебя папа всю ночь искал, — сказал Флака, когда вез меня домой. Я только фыркнула, — вы поругались что ли? Он как-то толком не объяснил, почему ты ушла. — Как тебе сказать… я затронула «любимую» тему. Он, наверное, рвет и мечет? — Не сказал бы. Он весь район прочесал, это да. Мы с ним, вернее. Но, думаю, поругает для проформы, — попытался успокоить Флака. — А как ты узнал, что я у Алёши? — Алёша папе позвонил, когда ты спать улеглась, — я вяло покивала. Я думала, что я опять уйду к Алёше на ночь, но ход событий переломился самым неожиданным образом: Алёша сдаст меня снова. — Ну вот она, твоя пропажа, — Флака завел меня в квартиру. С минуту мы трое стояли в молчании, — ну, я пойду. Вам, наверное, поговорить надо, — и Флака тихонько ушел. На прощание он похлопал меня по плечу, мол, не отчаивайся. Папа стоял, прислонившись спиной к стене и скрестив руки на груди. Я присела в кресло в прихожей. Ко мне примчался Кубик и положил морду мне на колени, а я гладила его по голове. Так прошла еще минута в тишине. — Я вообще-то волновался, — папин голос в сравнении со вчерашним заметно потеплел, — Рокси… прости меня за вчерашние слова, — папа бесцеремонно отодвинул пса, присел на корточки передо мной, взял мои руки в свои и заглянул мне в глаза. Кубик уселся недалеко от нас. Я растерялась. Я так хотела злиться на папу, дуться и обижаться, а он… он нарушил все мои планы. От неожиданности у меня выступили слезы, — не плачь, Лисенок. Пожалуйста. Прости меня. Я был кругом не прав. Я не должен был тебе вываливать всю подноготную моих отношений с твоей матерью, да еще и в таком тоне. Я очень не хочу, чтобы ты узнала что-то, что тебе не нужно и потом бы переваривала и страдала. Прости, дочка, — последние слова прорвали плотину, что душила меня вчера вечером у Алёши. Я кинулась папе на шею и заревела в голос. Папа крепко прижал меня к себе, гладил по спине и терпеливо ждал, пока я проревусь. Мы так и осели вместе на пол, — я тебя люблю, Лисенок. — И я тебя, пап! — хлюпала носом я, — прости меня тоже! Я тебя очень люблю! Я не хотела вчера говорить, что я тебя ненавижу. Я тебя очень люблю! — Тш-ш-ш… — он гладил меня по голове и покачивался из стороны в сторону, — я понимаю. Я все понимаю. Я тебя не отдам никому… — тихо произнес он, а я вжалась в его грудь, желая, чтобы он еще крепче меня обнял. Плечо его черной рубашки безнадежно промокло от моих слез, а Кубик уселся совсем рядом с нами и пыхтел, свесив розовый язык и трогая лапой то меня, то папу.       Так вот, после той ссоры — на моей памяти самой крупной в нашей с отцом жизни — о матери я не заводила разговор и не думала о ней. Но от прошлого не уйдешь — в тот вечер она остро была мне нужна. Но где же ее взять? Я решила последовать совету Кристофа и позвонила Инге. — Нет, малыш, я на студии сейчас. Хочешь, приезжай, потом вместе домой поедем, — голос ее звучал уставшим. — Если ты не против. — Я всегда тебе рада, ты что. Только папу предупреди, что ты у меня останешься. — У тебя такой вид, будто тебя отжимали. — А у тебя такой вид, будто у тебя случилась какая-то катастрофа. В уютной гостиной поздно вечером сидели две уставшие блондинки, натуральная и крашеная, и разговор как-то не клеился. Мы устроились на диване в излюбленной позе: Инга, подобрав под себя ноги, я лежу рядом, устроив голову у нее на бедре, и она гладит мои волосы. — Ну да… локальный конец света. Инга, что ты думаешь о ранней беременности? Инга медленно перевела взгляд на меня. — Что, прости? — То самое… — О Боже… — крестная глубоко вдохнула и сделала большой глоток чая, — а… давно? От кого? Что папа сказал? — Как много вопросов, — вяло отозвалась я. — Ну это значимые вопросы. Хотелось бы получить на них ответы, — Инга, хоть и была встревожена, но не давила. Она умела мягко и ненавязчиво разговаривать. Мне всегда нравилась ее воздушная мягкость, она как будто с акварельных картинок пришла в мою жизнь. — Доктор сказал пять-шесть недель. — Ничего себе! И ты не подозревала? — Я привыкла, что у меня периодически сбои происходят… я же на вечной диете. А тут меня стало ужасно тошнить. Ну я и рассудила, что раз у меня было, надо проверить. — Правильно рассудила. Только как же теперь со спортом быть? — Не знаю. Думаю, в этом году я пролетаю везде, где можно. Я говорила Кристофу, что я могу аборт сделать, но он уперся: «Не надо». — К… Кристофу? — Инга нервно хихикнула. Кажется, сегодня я довела крестную до истерики, — прости мою глупость — Шнайдеру? — Ну да… — я подняла глаза на Ингу. У той на лице было написано «Ну ты даешь, Роксана, угля!». Я насупилась и опустила глаза. Инга погладила меня по голове и только спросила: — Когда же вы успели, ребята? — Ну в январе, получается. — Я не о том, — она гладила мои волосы, — когда вы успели вообще влюбиться друг в друга и отношения завести? Ай да Шнайдер… сколько лет его знаю, но он-таки удивил. — Кстати, это он посоветовал тебе рассказать, мол, ты та женщина, кто меня поддержит, потому что от моей ровесницы толку немного в такой ситуации. — Да, это он верно рассудил. — А папе я не сказала. Я боюсь. — Понимаю. А Кристоф… ах да, ты же ему уже сказала. Ну видишь, раз он говорит, чтобы ты не избавлялась от беременности, значит, ты можешь на него положиться, у тебя будет поддержка. Я и Кристоф. Ну и папа твой, попозже. Вместе мы, — она погрозила кому-то кулаком, — сила. Ох, но ты меня убила, конечно, малышка… кстати, узнай у своего тренера, может, ты сможешь тренироваться по какой-нибудь облегченной программе? Может, еще выступишь в этом году где-нибудь? — я покивала в знак согласия. Да, Инга права. Вдруг не все еще потеряно в этом году.       Прийти в родной клуб с такими новостями было очень нелегко. Обычно я летела сюда радостная, в предвкушении новой тренировки, мне очень нравилось испытывать свое тело на прочность и гибкость. А сегодня я иду сюда сказать, что в ближайшее время я буду неповоротливым бревном с торчащим брюхом. Такие себе новости. — Фрау Фосс… — девчонки в зале разминались. Кто-то заметил меня, помахал рукой, я махнула в ответ. — Ты чего не переоделась? Ну-ка давай, в темпе. — Фрау Фосс, я не приду сегодня на тренировку. И завтра тоже… — я нервно теребила замок молнии на куртке. — Что случилось? Давай отойдем, — она отвела меня подальше от девчонок. — Я… — у меня дрогнули губы. — Кто-то умер? Ты такая бледная. — Нет. Я беременна, фрау Фосс. — О Боже… как так? Ну как ты… ты же… — тренер держалась, чтобы не накинуться на меня с отповедью «чем ты думала, у нас столько работы!». — Простите… — Да причем тут я? Ты же форму потеряешь, Роксана! — Я надеялась, что через месяц я смогу вернуться. Просто сейчас меня ужасно тошнит при любом резком движении. Но, может, через месяц я бы могла вернуться к тренировкам? — Нет, Роксана, через месяц с таким токсикозом ты будешь лежать пластом. Если только йогой будешь заниматься, тогда не до конца растеряешь форму. Ох, как же ты не вовремя выбыла! Ладно, что поделаешь, — развела руками фрау Фосс, — мы тебя ждем после родов. Я же так понимаю, ты сохраняешь беременность. — Да, — пожала плечами я. Фрау Фосс еще посокрушалась, пожурила меня за легкомысленность, но пожелала легких родов и здорового малыша, и рассказала, что йогой во время беременности никто не запрещал заниматься, но лучше уточни у своего врача и если он разрешит — растягивайся, занимайся. — Доволен? — пробурчала я про себя, обращаясь к ребенку, — теперь я вся твоя, блин… с другой стороны, я смогу больше времени посвятить рисованию, языкам и истории… но ты все равно все испортил!       Первые три месяца мне удавалось шифроваться от папы. Он не очень часто бывал дома, до заметного живота было еще очень далеко и я могла какое-то время спокойно существовать. Разве что, Кристоф зудел, чтобы я ввела папу в курс дела. Но мне не понадобилось действовать. Однажды папе пришла в голову очумительная мысль. — Поехали, Рокси, покатаемся верхом. Я тебе еще в прошлом году обещал. М, как тебе мысль? — он радовался своей задумке, даже светился. — М… мысль? Мысль обалденная, пап. А я не могу… — я принялась грызть ногти, была у меня такая привычка в стрессовой ситуации. — Почему? — А я… у меня тренировки. — Ну в выходные, днем, после тренировки. Поехали, я так давно с тобой время не проводил. — Пап… я не могу. Я еще долго не смогу… — Не понял. В чем дело? — папе стало не до веселья. — Пап… я беременна… — произнесла я, не глядя на него. — Это плохая шутка, Рокси. — А это и не шутка, пап… — язык стал ватным, а колени подкашивались. — Что?! Ты… я… да блядь… — у папы мир перевернулся, — ты успела когда, блядь?! — В январе, я так понимаю… — На хуя?! — папа рвал и метал, даже кулаком по столу стукнул, да так, что я вздрогнула. — Ну… ты с Ариэллой, с ее ребенком… — я пыталась не слушающимся языком что-то сказать про Кристофа, но не получалось. — Так это был протест что ли такой, Роксана? Это очень тупой протест! — Нет, пап, это был не протест. Я его правда люблю. Я хочу донести до тебя, почему ты меня упустил. — А, поучить меня решила. — Не злись, пап. — Да я тебя убью сейчас вообще на хер! Зови давай, кого ты там любишь. Щас обоим бошки посворачиваю! Я ушла к себе, взять телефон, позвонить Кристофу. Время тянулось бесконечно долго, я считала минуты, до того, как приедет спасительный Кристоф и теребила в руках Кубика. То за уши, то за хвост, то в загривок уткнусь и всхлипну. Когда из коридора донеслось папино: — Да пошел ты! — и последовал громкий хлопок дверью, я поняла, что это приехал Шнайдер и сейчас из-за меня распадется группа Rammstein. И меня убьет Тиль. А потом Рихард добавит. Я подошла к двери моей комнаты и прислушалась. — Ну допустим. А как ты дальше собираешься? Ты что, женишься на ней и будете жить долго и счастливо? Бляха-муха, это какой-то сон! Я сейчас проснусь, а Рокси маленькая, истязает мою гитару и просит завести собачку. — Пауль… Дальше я не стала слушать, меня замутило и я решила прилечь. — Рокси. Рокс, — кто-то тормошил меня за плечо. Я, оказывается, задремала. — А? Кристоф? Как переговоры? — я присела на кровати и во все глаза уставилась на него. — Поехали ко мне. Пауль… — Зверствует? — Не то чтобы. Просто сейчас тебе лучше пожить у меня. Ему проще будет остыть и принять нас с тобой. — Вы поругались из-за меня? — я дотронулась до его щеки, а он обнял мою ладонь своей и улыбнулся: — Нет. По крайней мере морду не набил и из друзей не исключил. Давай, вставай. Бери, что тебе нужно и поехали. — Куб, поедешь со мной? — я погладила по голове пса, который улегся у меня под животом и положил голову мне на бок. — Конечно, поедет, — улыбнулся Кристоф. Я осторожно встала, чтобы не покачнуться, и стала собирать какие-то вещи. Когда мы с Кристофом уже уходили, папы не было в гостиной. Я предположила, что он у себя в комнате. — Кристоф, ты иди пока, подожди меня внизу? — я отдала ему сумку. — Не понял. А-а-а, понял. Куб, пойдем, — Кристоф потянул пса за поводок и вышел. Я постояла немного, переминаясь с ноги на ногу, и пошла к папе. Я осторожно открыла дверь в его комнату и заглянула. Папа сидел на кровати, спиной к двери, и держался за голову обеими руками. Я встала у него за спиной. — Пап… прости меня… — я обняла его за шею и прошептала, — я люблю тебя, — затем я поцеловала его в щеку и быстро вышла из квартиры, чтобы он не видел, что я заплакала. Я не видела, отреагировал ли он как-то на меня. Но думаю, что да. Наверняка он вздохнул и потер ладонями глаза, как дела всегда, когда в ссоре ему нечего больше добавить. Почти выбежав на улицу, я судорожно вдохнула ночного холодного воздуха. — Тоф… а папа там что-то говорил про женитьбу… — я рассматривала свои ладони и теребила пальцы. — И? — Это что, серьезно? — Вполне, — он вел машину и смотрел на дорогу. — А иначе тебя посадят? — на этой реплике Шнайдер посмотрел на меня как на идиотку. — Тебе же есть восемнадцать, а возраст согласия в нашей стране — четырнадцать лет. — Ты, я смотрю, основательно изучил вопрос! — нервно хихикнула я. — Да тут не захочешь изучишь! Мне сидеть не хотелось и не хочется. Так что… будешь Роксаной Шнайдер? — мы остановились на светофоре и Шнайдер развернулся в мою сторону всем телом, одну руку держа на руле, а другую забросив на спинку своего сидения. — Почти Роми Шнайдер, — прикольно звучало, — мне надо подумать, Шнай. Я так с налета не могу, — мои руки тряслись как от жуткого холода, и я теребила в пальцах резинку для волос. — С какого налета? Мы с тобой встречаемся два года и вон результат, — кивком он указала на мой живот, — но впрочем, думай. На тебя и так свалилось очень много… — Вот именно. — Когда надумаешь, скажи. — Скажу. Тоф, зеленый, — Шнайдер посмотрел на светофор и мы поехали дальше. Домой.