Es war ein Fuchs

      О чем мы говорили с Кристофом я не сказала никому. Даже Инге. Я не знала, как она отреагирует, вдруг она — из лучших побуждений, конечно — меня папе заложит, а папа меня убьет. И Кристофа убьет. И вообще будет плохо, все поссорятся и группа Rammstein распадется из-за меня. Поэтому в том году я стала часто «гулять с Карин и Максом» и «оставаться у Карин с ночевкой». Кристоф ехидно хихикал, когда в разгар прогулки или интимного вечера у него дома, мне звонил папа. Папа не каждый раз так делал, а только, когда что-то нужно было спросить или предупредить о чем-то. Хотя, не знаю, может, папа и чувствовал своим лисьим чутьем, что дочура делает что-то не очень то… однако, разборок на тему «где ты была, потаскуха» не было. Папа мне доверял… Кстати, «интимный вечер» — это совсем не бурный секс. Кристоф вел себя очень сдержанно в этом отношении и ограничивался только поцелуями, ласками ну и все такое. Целоваться мы могли очень долго, совершенствуя и оттачивая искусство ласки. А еще я учила Кристофа французскому языку. Не зря же я училась во Французской гимназии.       Целый март и апрель были нашими. У группы пока не было ни концертов, ни записи где-либо, и Шнай был моим целый март. Со скидкой на мои тренировки и соревнования, конечно. Вечером, после тренировки, Кристоф поджидал меня где-нибудь в кофейне, мы подкрепляли силы и шли гулять по городу. А иногда я ждала Кристофа, тоже в какой-нибудь кофейне, он приходил, мы подкреплялись и шли бродить. Если загуливались до ночи, то частенько я ночевала у Кристофа. Мы могли ходить по улицам, взявшись за руки и молчать. Нам было просто хорошо вместе, вот так, без разговоров. На дворе еще холодный март, моя рука в его теплой ладони, я чувствую через перчатки. И так тепло мне рядом с ним, что кажется уже пришло лето и пальто лишнее. А в мае у меня отняли Кристофа. — Ты так грустишь, как будто я на войну уехал, — мы крепко обнимали друг друга. — Я не грущу. Я не люблю ждать, — я прижалась щекой к его плечу. — Летом должно быть посвободнее. Не грусти, лисичка, — Кристоф гладил меня по волосам. — До лета долго ждать. — Ох ты какая! Вот вынь да положь, да? — Да! Вынь да положь! — мы вместе рассмеялись. — Потерпи. Я тебе обещаю все и сразу, но попозже. — Я в двадцатых числах мая уеду… — Куда? — В Киев, на Гран-при. — М-м-м… — без лишних слов Кристоф поцеловал меня, глубоко и нежно. — А в июне в Сарагосу, на Чемпионат Европы… — я обнимала его слабеющими от наслаждения руками, — а потом… — А потом я тебя никуда не отпущу, — томно мурлыкнул Кристоф, прикусывая меня за шею. Что ж, ничего не поделаешь, пришлось ждать. Ожидание было тягостным, ибо меня очень заинтриговало «все и сразу». Предвкушая «все и сразу» я, как будто какое-то второе дыхание обрела. Я летала как на крыльях, прыгучесть повысилась, гибкость прибавилась. Тренер — фрау Фосс — и девчонки меня не узнавали. Фрау Фосс даже начала подозревать меня в поедании допинга. — А, Роксана? — Да, фрау Фосс… мой допинг — любовь, — изрекла я, чем заставила тренера улыбнуться. Так, в неге, ласке и неземном блаженстве прошел почти год. А потом… потом наступил две тысячи первый. Мне исполнилось семнадцать лет, я побывала на съемках Sonne, от души повеселилась, глядя на «гномов», взяла еще одно золото в Глазго на Чемпионате мира. Пока папа отлучался с ребятами во Францию, я жила у Инги. Ну не любили мы с Ариэллой друг друга. Я лучше поживу у крестной, с ней спокойнее, она меня понимает и любит.       По тому, что папа вернулся домой из Франции, я поняла, что и Кристоф должен быть в Берлине. Папа заехал за мной, когда Инги не было дома, поэтому я оставила ей записку, собрала вещи, взяла подмышку Кубика и мы с папой поехали домой. — И как? — вечером, после того, как папа поотмокал в ванне, как мы с Кубиком погуляли, и уже когда все наелись моим запеченным овощным рагу в томатном соусе, Кубик уполз на свою подстилку с бортиками и свернулся спать. А мы с папой сели за какой-то фильм. Мы любили включить что-нибудь и болтать, посматривая вполглаза кино, а потом спрашивать друг друга: а это кто, а чего он сказал, а что происходит? — Что именно? — Ну тренировки как? Рисование? Я же больше месяца тебя не видел! — папа притянул меня к себе и устроил мою голову у себя на плече, запустив пальцы в мои волосы, — кстати, мы с парнями за тебя болели. Флака такой гордый был! — А, вы смотрели трансляцию что ли? — Конечно! Как же я не посмотрю на моего Лисеночка?! Шнайдер тоже горел посмотреть, — меня крепко стиснули в объятиях, а в моей голове красным выжглось «Шнайдер горел посмотреть». Мне даже показалось, что я покраснела, — ну, а как рисование? — А рисование все лучше: пару моих иллюстраций отправили на конкурс. — Ого! Что за конкурс? — Иллюстрации к сказкам. Мне достался Храбрый портняжка, — тут мы оба расхохотались. Ну как «достался». Я его сама выбрала из-за ассоциаций. Но папе об этом знать не обязательно. — Ты срисовала главного героя с нашего общего знакомого? — хохотнул он. — Соблазн был велик. Но я устояла! — А зря! Это было бы эпично: Шнайдер в коротких кожаных штанишках, в шляпе с пером… — и тут папа снова взорвался громким хохотом. А я представила Шнайдера совсем в другом костюме. Нет, не Адама! Мне Шнайдер нравился в костюме с Live aus Berlin. Весь такой серебристый, красивый, стройный… liebe Gott, nimm ihn weg! Надо сменить тему! Я даже закрылась подушкой и глупо захихикала. — Кстати, пап, Ариэлла находится в зоне риска. Я скоро убью ее! — я совсем забыла о «любимой» мачехе. — Что на сей раз? — папа еще улыбался. — Она перепугала Эмиля заявлением, что отправит его в интернат, если он не перестанет «ее злить», — папа шумно вздохнул и закрыл лицо рукой. Улыбка уже исчезла с его лица, — скажи ей, чтобы его хотя бы не трогала. — А Эмиль что-то сделал? — Ничего сверхъестественного. Просто бесился с Кубиком. Ну все дети бесятся же! — Согласен… — Поговори с ней, пап. Иначе я надрессирую Кубика, чтобы он ее покусал. — Конечно, поговорю, — отлично, я загрузила папу более серьезной темой, чем моя любовь к Храброму портняжке. Когда кино закончилось, мы разбрелись по комнатам. Папа хотел как можно скорее принять горизонтальное положение и расслабиться, а мне не терпелось узнать, может Шнайдер мне чего-нибудь написал? правда: мне пришла смс-ка. А еще со мной пришел Кубик. Пришел и взгромоздился на мою постель. «Не терпится увидеть тебя». Смайликов Кристоф не ставил, но я и так поняла, что он улыбался мне. «Мне тоже! Я скучала по тебе!» — понеслось мое послание. «Тогда давай встретимся послезавтра, например?» «Ты на мои именины попал, забавно» «Отметим заодно.» «А где?» «А это я еще не решил: р» — вах, он поставил смайл! «Как решишь — напиши» «Разумеется! А теперь я пошел спать. Сладких снов, лисичка!» — я так и села на постель. Да что там с ним такое?! То смайлик, то теперь «лисичка»?! Но выяснять не буду. Пусть идет спать. «Спокойной ночи, Тофф ;)» На этом переписка успокоилась, а мое нутро — нет. Мне хотелось, чтобы уже сейчас было «послезавтра». Но сейчас только начало «завтра». Господи, я с ума сойду в ожидании! Я ходила по комнате взад-вперед, взяла в руки ленту, положила на место. Взяла этюдник и карандаш, но и их отложила. Кубик следил за моими хождениями, наклоняя голову то туда, то сюда. — Кубик! — я плюхнулась на постель рядом с ним, — ты даже не представляешь, как мне сейчас хорошо! — Ваф, — приглушенно ответил тот. — Ты глупая собака, ничего ты не понимаешь! — я перевернулась на живот и вцепилась в густой загривок хаски пальцами, — я увижу Кристофа уже послезавтра! Послезавтра, Кубик! — Кубик лизнул меня в нос, — спасибо, друг… — я вытерла нос рукавом, — черт! Послезавтра! А я не готова совершенно!       На следующий день я унеслась к Карин. Надо было поделиться с кем-то, просто необходимо! — И-и-и! — завизжала я, кидаясь обнимать подругу. — Ой, вы кто, фройляйн? Где моя Роксана? — Дурочка, это я и есть! Просто у меня завтра свидание с самым обалденным в мире пар… — тут я осеклась, ибо назвать Кристофа «парнем» было бы как-то не то. Большой уже. Но надо было шифроваться и я продолжила, — парнем на свете! — Уи-и-и! — теперь уже визжала Карин, — чтобы рассказала потом, слышишь? — Конечно расскажу! И две шумные визжащие дурочки продолжили беготню по парку за Кубиком, который разыгрался, развеселился и чувствовал себя в тот день просто офигенно. А вечером я закрылась в своей комнате и Карин консультировала меня по телефону, во что бы одеться завтра. — А как думаешь, может, красное платье? — я приложила к себе платье, не снимая его с вешалки и оценивала себя в зеркале на двери. — Не, красный очень агрессивный. У тебя есть сиреневое, которое я очень люблю у тебя таскать. — М-м-м… а ты мне его отдала вообще? — одной рукой я рылась в шкафу. — Хм, — задумалась Карин, — сейчас посмотрю. Ой, нет… вот оно, у меня висит. — Ну вот! Так, ладно, буду думать дальше. А, может, не выпендриваться и джинсовые бриджи надеть? — С потертостями которые, голубые такие? — Ага. — О, это сексуально! На том и порешили. Следующим вечером Кристоф встретил этакую Лолиту: в джинсовых бриджах, в шлепанцах (на улице было довольно жарко), в белой майке и с двумя нетугими косами. Не знаю, почему, но мне, глядя на саму себя, пришла в голову именно Лолита. Хорошо еще, что я догадалась не краситься сильно, а только ресницы тушью обозначила.       Бокал белого вина ударил мне в голову — много ли надо худенькой гимнастке на вечной полуголодной диете? — и со мной можно было делать, что угодно. Шнайдер было попытался этим воспользоваться, повинуясь инстинкту и желанию, но потом сделал усилие над собой и ограничился просто ласками. Очень чувственными и нежными. В постели Шнайдер оказался довольно нежным и неторопливым мужчиной. Своей неспешностью он напомнил мне пантеру с лоснящейся шерстью и мягкими лапами, если она не выпускает когти. Представляю, скольких трудов ему стоило не сорваться и не взять меня силой. В приглушенном свете свечей он упивался тем, что, наконец, может любоваться моим хрупким телом и никто ему не помешает. Смакуя, он раздел меня догола, не встретив ни намека на протест с моей стороны, и, уложив на постель, просто ласкал мое тело с головы до ног. У меня кружилась голова, мне было жарко, дыхание было прерывистым, а лоб покрыла испарина. — Тоф… — выдохнула я. Тот не отозвался, а продолжал уносить меня в какое-то забытье. Одно меня смущало: вдруг он увидит мои ступни, в каких они мозолях… хотя, кажется, Шнайдера они, если и интересовали, то в последнюю очередь. Сейчас его занимали мои бедра, небольшое родимое пятно на левом бедре, два параллельных шрамика на правом… он целовал их бережно, будто боялся причинить мне боль, и, сам того не ведая, причинял мне страдания, адские муки. Мне уже в тот момент мучительно захотелось, чтобы вся эта прелюдия перешла в какое-то более активное действие. Но Кристоф рассудил иначе, продолжая мучить меня. Кусая губы, я прихватила его за волосы и силилась не закричать во всю мощь легких, которые обжигало горячим дыханием. И вот через считанные мгновения я все же не сдержалась и с криком выгнула спину и замерла в огненной истоме. Говорить что-то не было ни сил, ни желания. Голова моя кружилась теперь еще больше, я не знала, где я, где Кристоф, что вообще происходит. Я знала только, что впервые в жизни мне так хорошо физически, что мое тело сейчас выжато до капли, что это был первый в моей жизни оргазм. Я вернулась в себя, когда ощутила холодные пальцы у себя на плече. — Ой! — я поежилась. — Что такое? — послышался шепот. — Руки холодные. — Ну да, я же в душе был. — Ты меня хочешь, Тоф? — Очень хочу, Рокс… — вздохнул он. — Тогда возьми меня. Я этого хочу. — Нет. Пока что нет. — Почему? Что мешает? — Еще рано. — Интересно… а довести меня до оргазма не рано? — Это другое, малыш. Я не хочу удовлетворять свои желания за счет твоих. — Не поняла. Но ведь наше желание взаимно, Тоф, — я перекатилась на живот и устроилась у него на груди. Кристоф ласково улыбнулся, все еще напоминая вальяжную пантеру, обвел уже теплеющими ладонями мое лицо и вздохнул. — Потерпи, Рокси. Немножко потерпи. — Не хочу терпеть! — я капризно нахмурилась, чем спровоцировала новую улыбку и мягкий поцелуй. — Давай спать… утро скоро. Впервые в жизни я спала в одной постели с мужчиной. И мне это дико нравилось: прижиматься к нему, чувствовать его тепло, движения во сне… в основном вертелась с боку на бок я, а Шнайдер то обнимал меня, то отворачивался. Утро было для меня тяжелым. Во-первых, голова гудела. Во-вторых, я увидела аж семь пропущенных от папы. — Ох блин… — пробормотала я, с трудом садясь на постели. Кристоф еще спал, раскидав руки. Я судорожно соображала, что же делать с этими пропущенными?.. Надо перезвонить отцу, решила я. Чтобы не разбудить Кристофа, я ушла в ванную. По пути я нашла мое белье и оделась хотя бы в него. — Так, для начала позвоню Карин, — она взяла трубку на пятом гудке. — Ой, ты что так рано? — простонала она. — И тебе привет. Слушай, тебе папа мой вчера не звонил? — Это шутка, Рокс? — Карин, соображай скорее! — Нет. А должен был? — Фух! Так, если что, я была у тебя, хорошо? — А что случилось? — подруга никак не хотела проснуться. — Потом расскажу. Короче, я у тебя была! — Хорошо. Герр Ландерс, мои родители уехали и Роксана была у меня. Налопались пиццы и пошли беситься ко мне в комнату. Нормальная версия? — Отличная! С меня шоколадка! — у меня гора с плеч упала. — С тебя завтрак! — поправила Карин. — Хорошо. А у тебя правда родители уехали? — Ага… хочешь — заходи, — зевнула она. — Я подумаю. Ладно, все, спи дальше, — теперь папа… самое страшное. Только бы Кристоф меня не позвал, иначе нам с Карин крышка. — Да? — Пап… — О, нашлась, — как-то недобро хитро прозвучал папин голос. — А мы с Карин вчера… — С Карин?.. м-м-м… ну если с ней, то ладно… — как назло дверь в ванную открыл Кристоф. Я успела закрыть ему рот ладонью. Иначе Штирлиц бы провалился. — Пап, ну ты о чем? — Когда ты дома будешь? — К обеду, я думаю… — Кристоф так и замер в одной позе с моей ладонью у рта и разведя руки в вопросительном жесте «ты чего?». Впрочем, он времени не стал терять: он стал целовать мою руку, плавно приближаясь к шее. — Угу… просто я вечером уехать должен. Кубик! Я тебя и выгулял, и покормил, отстань! — послышалось ворчание моего пса. Видимо, он требовал поиграть. — Так у меня же ключи с собой, — Кристоф уже подобрался к моей шее и легкими поцелуями мешал мне говорить: дыхание опять так и норовило прерваться. — А, тогда можешь не торопиться. Наслаждайся обществом Карин. До вечера, Лиса! — Пока, — фух, кажется, не раскусил. — Что такое случилось? — поинтересовался Кристоф. — Папа… вчера аж семь раз звонил. — А… папа — святое. — А ты мешал мне говорить! — я растрепала его и без того лохматую макушку. — Не хулигань, — он сбросил мою руку, — какие у тебя овечки на попе, слушай. А я вчера и не видел, — при упоминании про «вчера» я покраснела и смущенно отвернулась. — Зато ты много чего другого вчера рассмотрел. — О да… ну пойдем? — он уткнулся носом в мою щеку. — Куда? — Ну ты же не будешь торчать в ванной весь день? — А… да. А чем ты можешь угостить меня на завтрак? — Пойдем и посмотрим, — Кристоф подхватил меня под бедра и понес меня из ванной, а я обняла его за шею. После завтрака я понеслась к Карин. По пути я зашла в магазин, купила чего-то, из чего можно было приготовить легкий завтрак. — Карин, открывай! — дверь у нее не запиралась, и я могла заходить, когда захочу. — Ох, опять ты меня будишь… — сонная подруга выползла из своей комнаты мне навстречу, протирая глаза и завязывая халат. — Карин… это почти произошло! — наверное, я выглядела такой глупой, что Карин засмеялась, — чего ты смеешься? — Да ты такая влюбленная, что это просто умиление! Ну ладно, пойдем, с тебя же завтрак. По ходу дела расскажешь, что там у тебя почти произошло. В общем, пока я готовила завтрак, я раскололась и выдала ей все явки, пароли, имена, звания и где наши танки. — Ну ты даешь, Роксана… — Карин слушала внимательно и не перебивала мой поток эмоций, — я думала, так только в кино бывает. А тут на тебе: твоя лучшая подруга крутит роман с мужиком вдвое себя старше, и он еще и барабанщик известной группы. Может, я еще сплю? — Может, тебя ущипнуть? — улыбнулась я. — Лучше покорми, — улыбнулась в ответ моя Карин.       Кристоф не особенно торопился лишать меня невинности. Это и льстило, мол, я что-то значу, раз он не берет так скоро то, что ему само в руки идет, а с другой обижало — чего он тормозит, может, я его не так уж возбуждаю?       Однажды в июле, после утренней тренировки, Кристоф украл меня и повез купаться. Было очень тепло в тот день, солнце поджаривало горожан, и Кристоф рассудил так, что этой погодкой надо-таки воспользоваться. Мы взяли Кубика и поехали на природу. — Тоф, я хочу тебя. Очень хочу, — мы вылезли на берег и улеглись на полотенцах обсохнуть. — Взаимно, — Кристоф растянулся во весь рост. — Может… мы бы… сегодня вечером? — я водила пальчиком по его пузу. — Щекотно, — констатировал он, однако даже ухом не поведя. — Кристоф… — я улеглась поближе к нему, прямо около его уха, — возьми меня. Хватит испытывать, ты победил, крепость пала. — Фройляйн? — он сделал вид крайне изумленный, но сам очень хитро улыбался, — вы о чем вообще? Я честный человек. Только после свадьбы, — на этих словах мы оба расхохотались, — потерпи. Не прямо же здесь, — игривым полушепотом ответил Шнай, — вечером. У меня, — и он подмигнул. А Кубик, подоспевший к концу разговора, окатил нас волной брызг. Отряхнулся песик. И вечером-таки случилось. С пляжа мы поехали к нему. Я заскочила домой, покормила Кубика и отправилась в гости.       С порога Кристоф взял все в свои руки. Одного моего слова было достаточно, чтобы он или убил меня, или взял сию секунду. Я выбрала второе, я очень хотела ощутить Кристофа еще ближе, совсем близко, так близко, как только можно, чтобы ближе было невозможно. — Да… — беззвучно сорвалось с моих губ. Кристоф крепко сжал меня в руках, чувственно и жарко целуя меня Он целовал меня всю, снова с головы до ног, помещаясь надо мной. Я не чувствовала боли. Я, разумеется, ощутила Кристофа во мне, но больно не было, просто непривычно и неудобно, только и всего. Я резко вздохнула от неожиданности и попыталась вжаться в Кристофа еще сильнее. Мне хотелось раствориться в этом моменте, в этом новом и пьянящем чувстве запредельной близости с любимым человеком. Я могу посмотреть в его глаза, могу схватить за волосы на затылке, могу прикусить его нижнюю губу в поцелуе. Господи, если это не любовь, тогда что такое любовь?       Может, я и напустила излишней розовой романтики, но это были первые в моей жизни настолько страстные чувства, первая взаимность и впервые в моей жизни мне открыли мое же собственное тело. Я еще долго помнила и его поцелуи, и прикосновения к его коже, и его глаза, и, стоя в душе под теплым душем, я водила пальцами по шее и плечам, там, где были его губы.       Целую весну две тысячи первого мы с Кристофом были будто бы в раю. Вопреки моим волнениям, он нисколько не изменился в отношении ко мне, вернее, хуже не стало. Разве что, Кристоф стал каким-то более задумчивым. Я догадалась, что он думал, как теперь быть, если все вскроется, как с Паулем общаться, как вообще жить дальше, осознавая, что, возможно, испортил жизнь дочери лучшего друга. Однако, расставаться из-за своих тяжких раздумий Кристоф не намеревался. — О чем ты думаешь? — любила спросить я. — О тебе, — честно отвечал Кристоф и улыбался мне, а я улыбалась в ответ. Кристоф брал мою руку и целовал кисть. Целый год прошел, прежде чем я обнаружила, что конец света вот-вот настанет.