Мелодия забвения

Я хочу дышать, ненавижу эту ночь. Я хочу проснуться, ненавижу сны. Попав в свою же ловушку, я погибаю. Не хочу быть одиноким, Я просто хочу принадлежать тебе…

BTS — Save Me

      Лёгкость.       Безмятежность.       Пустота.       Именно это чувствуют люди после смерти?       Кромешная тьма окутывает девушку целиком и полностью. Что-то тягучее и вязкое, подобно паутине, связывает всё тело, не оставляя и малейшего шанса на спасение. Хочется позвать на помощь, закричать, но всё, что она может делать, — это лишь судорожно хватать ртом ледяной воздух и наблюдать, как белый дым безнадёжно рассеивается в пространстве.       Неужели… это конец?       — Моён, — вдруг разносится эхом мужской голос. — Моён! Ты меня слышишь?       Так она всё-таки не умерла! Всё, что Моён приняла за реальность, оказалось просто жутким сном.       Девушка окончательно убеждается в правдивости своих мыслей, когда чётко ощущает чужие прикосновения к своей руке. Кто-то — быть может, хозяин разбудившего её ото сна голоса, — бережно складывает её ладонь в свои руки, аккуратно поглаживая. Она едва заметно вздрагивает и пытается разлепить тяжёлые веки. Жгучая головная боль тотчас будоражит сознание, заставляя её резко зажмуриться.       — Ты в порядке? — мгновенно реагирует сидящий рядом парень. — Не торопись: тебе нужен покой.       Вторая попытка открыть глаза оказывается более успешной, и перед девушкой предстаёт смазанная картина утонувшего в тусклом свете помещения и с неприкрытым волнением смотрящего на неё незнакомца. Когда зрение немного проясняется, до Моён доходит, что находится она в одноместной больничной палате. В висках по-прежнему с грохотом стучит собственный пульс, а тело набито ватой — кажется, будто одно неаккуратное движение, и Кан моментально рассыплется на мелкие кусочки.       В черепной коробке раздаётся щелчок.       Осознание, что она понятия не имеет, как оказалась в больнице, ударяет по затылку новой порцией боли.       Не знает ничего, кроме своего имени.       — Ты что-нибудь помнишь? — словно прочитав её мысли, дрожащим голосом интересуется парень.       Моён натужно сглатывает. Слабо качает головой и тихо хрипит в ответ:       — Кто вы?       — Я твой парень, Пак Чимин, — уже мягче произносит он, а у Моён сердце проваливается куда-то вниз от столь неожиданного известия. Уголки пухлых губ на мгновение дёргаются в подобии улыбки, пока мрачная тень вновь не застилает его лицо. — Ты попала в автомобильную аварию. Врачи сказали, что из-за сильного удара головой возможна амнезия. Мне так жаль…       Позвоночник тотчас пронизывает холод.       Все звуки вокруг в одночасье растворяются, а картинка предательски смазывается. Барабанные перепонки режет звон, словно кто-то с размаху ударяет в чугунный колокол, и Моён болезненно морщится.       Заевшая пластинка повторяет слова незнакомца, выжигая их на подкорке.       Абсурд, недостойный того, чтобы быть правдой. Только не для неё.       — Как… это случилось? — всё же выдаливает из себя Моён. Пытливо впивается в карие глаза напротив, надеясь разглядеть плещущиеся в них огоньки.       Доказательство, что это всего лишь неудачная и уже порядком затянувшаяся шутка.       Но Чимин не спешит тешить её воспалённый мозг объяснениями.       Только тяжело вздыхает, опуская голову. Тёмные, почти чёрные волосы, и без того растрёпанные, беспорядочно спадают на хмурый лоб. Он сжимает пухлые обветренные губы в тонкую линию и освобождает руку девушки, сокрушённо утыкаясь лицом в свои ладони. Голубая рубашка, застёгнутая на все пуговицы и подчёркивающая рельеф каждого мускула парня, хаотично собирается в районе плеч.       Спустя некоторое время беспрерывного молчания он убирает руки от покрасневшего лица, поднимая усталый взор на притихшую Кан.       — Это я виноват… Во всём, что произошло, — почти шёпотом начинает парень. — Мы ехали ночью по трассе, сильно поссорились и ты попросила меня остановить машину на обочине. Я долго отказывал, но в конце концов сдался. Не надо было этого делать… — его голос звучит ниже, становится сиплым. — Дорога была почти пустой, но как только ты вышла из машины, проезжавший в тот момент автомобиль… он…       — Я поняла, — сглатывая подступивший к горлу ком, она перебивает его, потому что силы слышать про то, как могла умереть, ей попросту неоткуда взять. Девушка нещадно смыкает веки и обнимает себя за плечи, пытаясь унять поднявшуюся во всём теле дрожь.       — Знаю, мне нет прощения… — Ласкающий слух подобно мёду, бархатный голос Пака вырывает Моён из параллельной, до безобразия жуткой реальности, в которой её раз за разом сбивает автомобиль. Она поднимает на него стеклянные глаза и встречается с его тёплым, проникновенным взором. — Я дал самому себе обещание защищать тебя, но не смог его сдержать.       Кан поспешно протирает глаза, чтобы затолкнуть подступающие слёзы обратно, замечая мысленно, как ей больно двигать руками, и натягивает вымученную улыбку.       — В этом нет ничьей вины. Всего лишь случайность, — паршивая попытка успокоить саму себя.       Случайность, поломавшая судьбы.       Случайность, разделившая их жизни на «до» и «после».       Но на Чимина, кажется, действуют её слова. Он выпрямляется и мажет по Моён взглядом — совершенно подавленным, подёрнутым печалью, — и поднимается, чтобы налить воды.       На бесцветном лице расцветает мягкая улыбка. Моён наблюдает за ним исподлобья, замечает подрагивающие руки, сжимающие стеклянный графин, и осторожно приподнимается на кровати, чтобы взять протянутый стакан.       Спасительная прохлада приятно растекается по горлу, освобождая от мерзкого кома.       Пристальный взор Чимина вынуждает неловко съёжиться. Она всё никак не может поверить или, если быть точнее, осознать, что этот красивый и, несомненно, очаровательный незнакомец — её парень.       С его слов Моён узнаёт, что она совсем недавно поступила на юридический факультет сеульского университета — прошло несколько недель с начала первого курса. Чимин находит её документы в маленькой кожаной сумочке, весьма потрёпанной на вид, и протягивает Кан. Дрожащие пальцы касаются шершавой обложки, осторожно перелистывают страницы и задерживаются на крохотной фотографии. На тёмных локонах, обрамляющих юное незнакомое лицо, и тонкой шее.       Глаза растерянно бегают по строчкам, цепляются за дату рождения и — замирают.       А следом и сердце, провалившееся в пропасть.       Двадцать лет — именно такой срок жизни пропадает из памяти, стерильно вычищается из черепной коробки.       Болезненная пустота сковывает череп, гулом набата повторяя одно: она ничего не помнит.       Совсем.       — А родители? — хрипит Моён, когда Чимин возвращается в палату. Кажется, он ходил к её лечащему врачу — она была так увлечена, что не успела расслышать точно. — Где… моя семья?       Шорох его шагов бьётся о вакуум, заполняющий комнату, словно герметичную коробку. Большие настенные часы беззвучно отбивают первый час ночи.       Сгорбившийся силуэт проскальзывает к кровати и приземляется на стул. На широкой шее резко прыгает кадык — Моён почти слышит, как Пак сглатывает слюну.       — Твои родители умерли несколько лет назад, — сиплым шёпотом отзывается он. Упирается локтями в колени и, кажется, вовсе перестаёт дышать. — Их сбили на перекрёстке.       Мелкий ток пробегается по позвонкам, точно по ксилофону.       Ужасающая мысль мерзким червячком въедается в мозг и шипит что-то о роке судьбы.       Поражающее воображение совпадение не укладывается в голове.       Голос Чимина доносится до неё с опозданием, будто сквозь толщу воды.       — Не думай об этом, тебе нельзя сейчас нервничать, — мягко успокаивает парень, выпрямляется и подбирается ближе. — Всё будет хорошо. Я твоя семья, Моён.       Он говорит что-то ещё в попытках приободрить, но она не слушает: окунается в плёнку воображаемых в сознании событий прошлого. Как умирают родители, и единственная опора под ногами с треском разваливается. Как она готовится к экзаменам в старшей школе и поступает в университет. Как влюбляется в заботливого парня, заменившего ей всех и подарившего веру в лучшее.       Ведь так?       — Как мы познакомились? — осторожно спрашивает Моён, когда время близится к двум ночи и терпеть мысли о своей болезненной судьбе становится невыносимо.       Чимин мгновенно светлеет в лице, и его улыбка разливает внутри тепло.                    Он рассказывает, что в свои двадцать шесть руководит туристической компанией отца. Они встретились случайно, полтора года назад, — класс Моён собирался на экскурсию, организованную фирмой, в которой Пак на то время работал стажёром. Учителя что-то напутали в личных документах Кан и по счастливой случайности разбираться с этим пришлось им вдвоём. И если сначала помощь девушке была вынужденной мерой, то чуть позже, видя её отчаяние, он делал это уже с радостью и искренним желанием разобраться.       Моён было восемнадцать, когда Чимин признался в своих чувствах. Как оказалось, безответных. Ему понадобился целый год, чтобы завоевать её расположение, но он ни о чём не жалеет: в конце концов, он добился того, что ему ответили взаимностью.       — Вот так чужая ошибка может связать судьбы людей вместе, — смеётся Пак, отчего девушка тоже улыбается. Впервые так по-настоящему, так беззаботно, что не может не радовать парня. Ведь теперь на её плечи лёг тяжёлый груз проблем, с которым она вряд ли справится в одиночку. И Чимин готов сделать всё от него зависящее, чтобы облегчить её дальнейшую жизнь.       Они ещё немного болтают о разных незначительных вещах, пока Моён вдруг не засыпает под размеренный голос парня и нежные, вызывающие мурашки по всему телу, касания их рук. Заметив, что его больше не слушают, и усмехнувшись милому виду спящей девушки, парень осторожно поднимается на затёкшие ноги, не отрывая внимательного взгляда (вдруг, разбудит) от Кан. Он почти бесшумно переставляет стул, на котором сидел, подальше от кровати и останавливается возле Моён. Мягкая улыбка трогает пухлые губы, и Чимин наклоняется к ней, невесомо целуя в нахмуренный лоб.       — Ты обязательно полюбишь меня, Кан Моён.

***

      Следующее утро встречает девушку ослепительными солнечными лучами, пробивающимися даже сквозь занавешенные окна. Это первое утро в её новой, обновленной жизни, лишенной воспоминаний, чувств и эмоций. Моён теперь предстоит всё испытать и почувствовать заново, — словно голый лист, с которым судьба вольна делать всё, что ей вздумается. И это до чёртиков волнует. Что на этот раз она ей преподнесёт?       К счастью, после недолгого сна она чувствует себя гораздо лучше и, потому, передвигаться ей становится намного легче. Опухшее лицо спасает найденная в ванной тканевая маска, после которой отёки, конечно, не сходят полностью, но становятся менее заметными. Моён не находит себе места, до сих пор свыкаясь с шокирующими подробностями своего прошлого. То, что она отделалась лишь многочисленными гематомами по всему телу, кажется чудом.       А вот амнезия в тяжёлой форме ничем иным, кроме как проклятьем…       Отвлекает её лишь сообщение, отправленное с незнакомого номера на телефон, который ей оставляет Пак:       «Доброе утро. Я заеду за тобой через час и привезу вещи. Будь готова.       Чимин»       Он сдерживает обещание и приезжает ровно в назначенное время, предупредив, что будет ждать снаружи. Девушка быстро приводит себя в порядок, принимает душ и примеряет приготовленную парнем одежду, с радостью избавляясь от удручающего больничного халата. Как оказалось, у молодого человека прекрасный вкус: тёмно-синее коктейльное платье, не доходящее до колен, подчёркивает стройную фигуру девушки, отлично сочетаясь с закрытыми чёрными туфлями на невысокой платформе. Только вот, болезненный вид не скроешь даже за самыми прекрасными украшениями — и Моён это абсолютно точно понимает.       Закончив с примеркой, она проходится обеспокоенным взглядом по своему отражению и невольно останавливается на осунувшемся лице. Карие глаза янтарного оттенка с заметными синяками, по-прежнему слегка опухший нос и бледные, обветренные губы. Тёмно-каштановые пряди густыми волнами спадают на плечи, заканчиваясь чуть ниже лопаток. Кан протягивает руку к лицу, пальцами невесомо касаясь основания скулы, и спускается по щеке к подбородку — так медленно, будто боится вмиг исчезнуть, раствориться, словно пыль.       Так же, как все её воспоминания.       — Моён, у тебя всё хорошо? — Она вздрагивает, неожиданно услышав за дверью взволнованный голос Чимина.       — Да, прости, уже выхожу!       Белый лексус парня в короткий срок доставляет их в один из самых элитных районов города. Парень предупреждал, что его семья довольно обеспечена, но Моен никогда не подумала бы, что настолько.       Пунктом назначения оказывается роскошный многоквартирный комплекс, при одном только виде которого у девушки захватывает дух. Пак лишь мягко усмехается, замечая ее изумлённое лицо. Припарковав дорогое авто рядом со входом в дом, он выходит сам и помогает выбраться девушке, любезно подставив свою ладонь. Она робко благодарит его, и они идут к крыльцу, представляющему собой выложенные с трёх сторон ступеньки из сизого мрамора. Чимин всё это время едва ощутимо придерживает Кан за талию, вынуждая сердце с остервенением биться о грудную клетку.       Пальцы сжимают плотную ткань мужского пиджака, накинутого на плечи. Цитрусовый мускус парфюма Пака ложится на стенки лёгких душистым шлейфом. Заполняет собой окружающее пространство и проникает под кожу.       За большими стеклянными дверьми их ждёт светлый холл, стены и пол которого покрывает вычурная керамическая плитка. Довольно минималистично, думает Моён, когда они останавливаются перед лифтом и Чимин нажимает кнопку вызова.       — Надеюсь, высоты ты бояться не стала, — с усмешкой проговаривает парень, смотря перед собой.       Кан не успевает ничего ответить: металлические двери наконец открываются и Чимин жестом приглашает её первой зайти в пустую кабину. Нажимает кнопку предпоследнего, девятнадцатого этажа, и Моён беззвучно хмыкает.       Теперь понятно, что он имел в виду.       Руки невольно цепляются за края пиджака, касаются холодных после улицы пуговиц. И вправду, чего она боялась, чем жила до потери памяти? Придут ли на место старым новые страхи, изменятся ли её привычки, или всё останется как прежде?       Чимин упоминал реабилитацию, необходимую для того, чтобы память вернулась. Врач сказал, что на восстановление понадобится какое-то время, и нужно строго принимать препараты, регулирующие активность мозга.       А ещё — ненавязчиво предупредил, что никто не может гарантировать полное выздоровление. Что оно зависит от множества факторов и неизвестно, вспомнит ли Моён хоть что-то.       И клетка, в которой она оказывается, тотчас захлопывается с мерзким лязгом.       — Ты же сохранила мой номер? — неожиданно прерывает Чимин ворох мыслей, беснующихся в голове, стоит створкам лифта разъехаться в стороны. — Твой старый телефон разбился, так что я купил новый.       Моён неопределённо качает головой, когда они преодолевают часть длинного коридора. От яркого света виски разражаются ноющей болью, и Паку несколько раз приходится буквально ловить девушку, чтобы та не свалилась на ледяной кафель.       Убедившись, что Моён ровно стоит на своих двоих, Чимин вводит код от электронного замка на железной двери. Его худое лицо прячется в тени, но Кан замечает сведённые к переносице брови и дрожащие уголки губ.              Он… определенно волнуется. Но, почему-то, пытается это скрыть.       — Прошу.       Чимин впускает Кан внутрь, заходя следом, и закрывает дверь. Быстро осмотрев небольшую светлую прихожую, не захламлённую вещами, девушка следует примеру парня и собирается разуться, как он тут же вырастает рядом.       — Постой, — спокойным, но в то же время не терпящим возражений тоном произносит и опускается на корточки перед Моён, заставляя её замереть от неожиданности.       Горячие, как кипяток, пальцы будто нарочно касаются лодыжки одной ноги, осторожно снимая ботинок, а потом проворачивают те же действия с другой. Убрав обувь девушки к стене, Пак поднимается, и их взгляды встречаются.       Моён чувствует, как к щекам приливает кровь, и опускает глаза, сцепив пальцы рук вместе.       — Не стоило этого делать, я могла бы и сама справиться, — смущённо бурчит себе под нос, на что парень лишь усмехается.       — Нет, не могла. Тебе нельзя напрягаться, так что с этого дня я к твоим услугам, — обнажая белые зубы в широкой улыбке, вполне серьёзно отчеканивает Чимин и легко подмигивает девушке. В следующий миг он протягивает ей руку, которую Кан, немного помедлив, всё же принимает и следует за парнем.       Небольшой коридор, украшенный парой картин в стиле экспрессионизма (что Моён узнаёт со слов самого Чимина), ведёт их в просторную гостиную, плавно перетекающую в кухню чуть поменьше размером. Большие панорамные окна открывают шикарный вид на город и впускают в помещение огромное количество света, от которого инстинктивно хочется зажмуриться. Приятный интерьер преимущественно светлых оттенков наполняет всю комнату, гармонируя с тёмными элементами декора. Обогнув гостиную, они попадают в широкий коридор с тремя дверьми, две из которых, расположенные напротив друг друга, — ведут в спальни, а ещё одна, удалённая от них, в кабинет хозяина квартиры.       — А что там? — не сумев сдержать любопытство, все-таки интересуется Моён, рукой указывая в сторону тёмно-коричневой, идентичной всем остальным в доме, двери кабинета.       Думая, что девушка следует за ним, Чимин замирает на входе в одну из спален, но так и не разворачивается к ней. Проходит достаточно времени, но он всё молчит, будто не может найтись, что ответить, — воцарившаяся тишина ложится на плечи пудовым одеялом.       Моён кусает губу, мысленно коря себя за излишнее любопытство.       — Это единственная комната, в которой тебе быть не стоит, — наконец, отвечает парень; его голос соскальзывает на несколько тонов ниже и приобретает неожиданную серьёзность. Зерно маленькой, подсбудной обиды щекочет оголённые нервы, отчаянно прорываясь наружу.       Конечно, он имеет право на личное пространство и не обязан докладывать ей обо всём, что находится в его доме. Но в груди отчего-то неприятно саднит — словно кто-то чиркает спичкой, намереваясь зажечь фитиль.       — Не бери в голову, — на выдохе произносит парень, сталкиваясь с растерянным взглядом Моён. Нежная улыбка дотрагивается до его губ так непосредственно, словно не они уронили ту фразу. — Там всё равно нет ничего интересного.       Он подходит ближе — аккуратно, точно хищник перед нападением, — и вновь протягивает ей ладонь. Моён ничего не остаётся, кроме как вложить в неё свою.       — Моя спальня. Ничего примечательного, — мягко произносит Чимин, толкнув одну дверей. Когда Моён поднимает отрешённый взор, перед ней предстает огромная комната, почти не уступающая гостиной.       На стенах здесь играют сполохи полуденного солнца. Скатываются по мебели, тёмными кляксами размазанной по светлой спальне, — забираются под диван с мягкой обивкой в углу, стучатся в массивный шкаф напротив и в конце ложатся на большую кровать. Та спрятана за сплошной стеной, разделяющей пространство на две зоны, с круглыми деревянными арками по бокам.       — Похоже, тебя интересует живопись, — замечает Моён, пытливо оглядывая обстановку. Вместо привычного убранства в виде безделушек или памятных фотографий в рамках комнату украшает несколько картин. Абстрактный диптих с единой композицией, выставленный на узком комоде, и большое полотно над кроватью. Пейзаж рисует пустыню на закате — багряные сумеречные лучи тонут в бархате зыбучих песков.       Квартира Чимина, и вправду, напоминает выставочный музей: почти в каждой комнате есть хоть одно произведение живописи.       — Да. Сложно, наверное, это не заметить, — смущённо соглашается парень и, чуть наклонив голову вперёд, почти невесомо смеётся. Тёмная чёлка мгновенно спадает на лоб, хотя Пак, наверняка, долго её укладывал. Такой его неосознанный жест заставляет девушку тоже слегка улыбнуться.       Они безмолвно подходят ближе к картине, не отрывая от неё взгляда.       — Непревзойденный Фредерик Эдвин Чёрч, чьим мастерством я не могу перестать восхищаться, — задумчиво и даже несколько мечтательно протягивает Чимин. — Нравится? — спрашивает с какой-то особой гордостью, будто приложил к этому руку.       — Да, это… великолепно. — Кан вдруг разворачивается вполоборота к молодому человеку, взором, полным непонятно откуда взявшейся проницательности, исследуя его лицо. — Ты же тоже пишешь картины, я права?       — С чего ты взяла? — с лёгкой иронией ведя бровью.       — Твоё отношение к чужому творчеству… Ты не похож на поклонника, бездумно скупающего лучшие произведения любимого автора. Он тебя… по-настоящему вдохновляет.       Затаив дыхание, Моён продолжает искать в лице напротив ответ на свой вопрос, как бы желая подтвердить свою теорию, но неожиданно тишину прерывает звонкий смех парня. Его звучание настолько очаровывает девушку, что она даже не злится.       Ну, или почти не злится.       — Это что, так заметно? — Он наконец прекращает смеяться, но маленькие морщинки в уголках его глаз по-прежнему выдают улыбку. — Ты права. Несколько часов в сутки я воображаю себя художником-любителем, — а в остальное время руковожу обыкновенной туристической фирмой. Но мой стиль… отличается от этого.       — Ты меня заинтриговал, — отшучивается девушка, невольно отводя взгляд.       Быть может, эта неловкость когда-нибудь исчезнет? По крайней мере, ей искренне хочется в это верить.       Кан разворачивается и, сложив руки на груди, плавными шагами направляется к выходу.       — Если интересно, могу дать взглянуть как-нибудь, — так же неспешно догоняя её, выносит свой вердикт Чимин. Он не видит этого, но губы девушки непроизвольно растягиваются в одухотворённой улыбке, которую она будто из вредности подавляет, как может, пока Пак не сравнивается с ней.       Между тем они приходят ко входу во вторую и последнюю по счёту спальню. Ею оказывается более нейтральная комната с белой мебелью — меньше и несколько проще, чем хозяйская.       В отличие от спальни Пака, по ней с первого взгляда можно сказать, что она никому не принадлежит: помимо кровати, комода, кресла и пустого книжного стеллажа, а также пары растений, в ней нет никаких личных вещей, которые могли бы принадлежать определённому человеку.       Моён с любопытством замечает, что у обеих спален всё же есть одна схожесть — собственные ванные комнаты.       — Как тебе?       Чимин останавливается в дверном проёме, опираясь на него и держа одну руку в кармане хлопковых штанов.       — Симпатично, — в последний раз оглядевшись, даёт свою оценку комнате Моён и поворачивается к Паку. — Но почему ты спрашиваешь моё мнение?       — Это твоя комната, Моён. — Девушка озадаченно открывает рот, собираясь что-то сказать, но Чимин продолжает: — Я решил, что будет лучше, если у тебя будет место, где ты сможешь уединиться в случае необходимости. К тому же, думаю, ты пока не готова спать со мной в одной кровати.       Моён не сразу улавливает смысл последней фразы. Вкрадчивый голос ложится на слух шёлковым кружевом, вплетается в перепонки и спускается к замеревшему в груди сердцу.       Она ощущает, как щёки предательски заливаются краской, и тупит встревоженный взгляд в пол.       Слова Пака заставляют задуматься о многом, но задать те вопросы, которые, подобно рою пчел, разом закрутились в её голове, — Моён, наверное, не решится никогда в жизни.       Не поднимая глаз, она слышит, как с чужих губ срывается смешок. Чимин бесшумно подходит ближе — Моён понимает это, когда в поле зрения попадают его ноги, и растерянно вскидывает голову. Её собственные мгновенно тяжелеют, словно в них с лихвой набивают ваты, как бы говоря: «Ты не сможешь сбежать, даже если захочешь».       Под рёбрами, где-то в районе солнечного сплетения, разливается щекочущий трепет.       — Ты так изменилась, — полушёпотом произносит парень и, хоть улыбка, прежде украшавшая его лицо, давным-давно развеялась, в голосе не слышится грусти. Не прослеживаются печаль или тоска, которых так боялась Моён. — Хватит стесняться меня, милая. Расслабься.       Он заносит свободную руку над девушкой, а вторую, как и прежде, держит в кармане брюк. Кан рефлекторно вздрагивает, когда мужская ладонь ложится на макушку, слегка поглаживая большим пальцем. Глядя на Чимина, на безмятежность и нежность, что отражаются в медовых радужках и вынуждают пухлые губы расплыться в привычно тёплой улыбке, Моён в самом деле расслабляется. Смущение больше не бросается в безудержную атаку, штурмуя девичье сердце.       Спокойствие сладкой патокой разливается по телу, и из груди вырывается кроткий вздох.       Чимин довольно усмехается, заметив изменения в девичьем лице. Его рука аккуратно спускается по гладким локонам, огибая плечи и незаметно касаясь локтя, а на финише берёт пальцы Моён и сплетает со своими.       — Что насчёт обеда? Я, вот, проголодался, — улыбаясь, отшучивается он и за руку утягивает девушку к выходу из спальни. А ей ничего не остается, кроме как последовать за ним. Вдруг, это из-за голода так неспокойно в животе?

***

      Весь остаток дня они проводят дома, и Моён про себя подмечает, что рядом с Чимином ей очень уютно. В какой-то момент ей даже начинает казаться, что она не теряла память — просто в её жизни существует только он и никого больше, и так было всегда, потому что объяснить ту связь, что сплела их своими крепкими нитями, как-то иначе невозможно.       Из Пака, оказывается, превосходный повар, и девушка убеждается в этом на собственном опыте. Он готовит им отменный обед, позволяя Кан с восторгом наблюдать за процессом, а вот от ужина они оба отказываются, посчитав, что предыдущий приём пищи был слишком сытным. Чимин предлагает посмотреть вместе какой-нибудь фильм, и вечер они проводят на диване в гостиной, в компании какой-то известной отечественной мелодрамы. Моён краем глаза видит, сидя в полуметре от парня, что тот подавляет в себе желание пододвинуться ближе и обнять девушку, но ничего не говорит.       Наверное, потому что сама ещё не готова.       Чимин невероятно начитанный, его безумно интересно слушать, что и делает Кан с большим упоением, так что за рассказами молодого человека оба не замечают, как наступает поздний вечер. Пожелав друг другу спокойной ночи, они в неловком напряжении разбредаются по своим спальням. Моён, решая перед сном переодеться во что-то удобное и открыв большой белый шкаф в своей комнате, долго пребывает в шоке от обилия вещей в нём и останавливается на нежно-жёлтой атласной пижаме, переодевшись в неё после душа, и отправляется в кровать.       Спит девушка, на удивление, спокойно и просыпается только поздним утром. Легко поднявшись с постели и заправив её, она первым делом идёт в ванную и ужасается от встречи со своим отражением.       — Неужели я утром всегда такая, будто меня побил кто-то… — тихо рассуждает вслух Моён, с недоумённым выражением лица поправляя спутанные волосы. — Надеюсь, Чимин меня в таком состоянии не видел.       Кан неторопливо совершает все необходимые водные процедуры, после которых уже не так сильно боится взглянуть на себя в зеркало, и выходит из спальни. Умиротворённая тишина повсюду наводит её на мысль, что Пака в квартире нет, и она, с любопытством оглядывая каждую комнату, проходит мимо гостиной на кухню. На большом обеденном столе Моён находит чашку с кашей, пару таблеток в виде капсул и прилагающуюся к ним милую розовую записку.       — Ты так сладко спала, что я не смог разбудить тебя… — читает девушка первую строчку ровно выведенных букв, не веря своим глазам, и свободной рукой накрывает рот от медленно наступающего шока. Выходит, он всё-таки заходил в её спальню?! — Я уехал на работу, буду вечером. Обязательно поешь и выпей лекарство. Рядом таблетка от головы — на случай, если будешь чувствовать себя плохо. Не скучай.       Моён ещё долго держит бумажку в руках, рассматривая с упоением, а потом, пребывая в прострации, приступает к завтраку. Если честно, ей так и не удалось свыкнуться с аварией и её последствиями, как бы она ни старалась делать вид, будто всё в порядке. Ей так тошно оттого, что она не помнит ровным счётом ничего, а ещё, почему-то, она ощущает вину перед Чимином. Ведь несмотря на всё, что он для неё делает, она не узнаёт его и в ближайшее время ему придётся переживать из-за этого. Он такого определённо не заслужил.       Потерявшись в собственных размышлениях, девушка торопливо доедает уже остывшую кашу и поднимается из-за стола, но, должно быть, из-за резких движений в голову неожиданно ударяет пронзительная боль. Моён чудом удаётся устоять на ногах, и она, сильно сжав виски, будто это как-то поможет, поспешно кладёт горькую таблетку в рот и набирает в кружку фильтрованной воды, чтобы запить лекарство. Несколько глотков спасительной прохладной жидкости немного улучшают самочувствие, так что Кан слегка расслабляется.       Ровно до тех пор, пока из прихожей вдруг не раздаётся звук открывающейся двери.       Думая, что это вернулся Чимин, может, за какой-нибудь забытой вещью, девушка отставляет пустой стакан в сторону, аккуратно складывает тарелку в посудомоечную машину и, наспех вытерев руки полотенцем, идёт к источнику шума. На лице Кан непроизвольно вырисовывается улыбка от предвкушения предстоящей встречи. Но она мгновенно гаснет, как только Моён проходит в коридор, потому что видит она там совсем не Чимина.