Мелодия забвения

      Время близится к пяти часам утра, когда Моён добирается до квартиры. Взволнованная ночными приключениями, она едва справляется с тем, чтобы вспомнить код от двери подъезда. Такие мелочи в одночасье перестают иметь значение — в голове крутится только минувший разговор с Тэхёном. Его развязка, если быть точнее.              Они снова поцеловались. Гораздо более целомудренно, чем в первый раз, но — дважды за сутки. Губы всё ещё непривычно покалывает, а щёки горят так, словно к ним то и дело прикладывают раскалённое железо.                Немыслимо.              Весь путь обратно они не проронили ни слова. Тэхён больше не лез, да и она бы не позволила. Моён мягко оттолкнула его, справедливо подметив, что позволять ему целовать себя третий раз за день — уже слишком. И совсем не важно, что она не сильно сопротивлялась. Ким сорвался первым.               Серебристый порше в считанные минуты подвёз её к самому дому и так же быстро исчез в предрассветных сумерках. Тэхён чётко обозначил, что его не устраивает соседство Моён с Паком, и, тем не менее, терпеливо ждал, пока её фигура не скроется в стенах элитного комплекса.              Вопрос, почему Ким решил, что волен диктовать ей свои условия, Моён решила поднять позже. Она уже попыталась, и ничем хорошим это не кончилось — только очередным покушением на её личные границы.              — С ума сошёл? — единственное, на что хватило фантазии после его безрассудной выходки.              Чимин не просыпался. Моён понимает это по маленькой щели, размер которой не изменился с тех пор, как тот был доставлен в свою комнату. Её позднее появление тоже остаётся незамеченным: тихое сопение встречает Кан на пороге и сопровождает вплоть до спальни. Она решает, что для сообщений Суа, третировавшей их чат в мессенджере где-то до двух ночи, уже довольно поздно, а на душ и вовсе не остаётся никаких сил, поэтому ложится в кровать, едва переодевшись в домашнее и поставив телефон на зарядку.              Спит Моён на редкость крепко. Развалившуюся на постели практически поперёк, её будит не будильник и даже не яркий свет, льющийся с окон, а шум из кухни. Ещё в полусне она чувствует, как аппетитный запах раздражает ноздри, и резко разлепляет веки, стоит чему-то вдалеке громко упасть.               Тотчас подскочив на месте, Моён в панике находит телефон под подушкой и с облегчением выдыхает: она ничего не пропустила. Даже подруга не успела отбить ни одной смски с утра — наверное, до сих пор не проснулась. Пальцы быстро печатают сообщение в духе «позже обо всём расскажу», и Кан поспешно встаёт с кровати.               По привычке ужасается своему отражению в зеркале ванной. Сейчас оно пугает ещё больше, потому что к помятому виду прилагается размазанный макияж, который Моён не потрудилась смыть сразу. И если с тенями на глазах ситуацию можно назвать терпимой, то тинт на губах словно пережил атомную войну — не меньше. Вспомнив, насколько ярким было освещение в супермаркете, где они с Тэхёном устроили себе ночной перекус, Кан обречённо жмурится.              И ещё раз, когда в сознании всплывает просьба-приказ написать ему, как проснётся.               Надо же было согласиться!              Отчаяние, умноженное на тысячу, — вот что Моён испытывает, едва закончив водные процедуры. И это ей только предстоит встретиться с Чимином, наверняка, вооружённым ножами и сковородкой.               Она честно старается успокоиться, пока собирается, чтобы выйти из спальни. Насильно расслабляет плечи, оглядывая свой незамысловатый выбор одежды — светлые джинсы и топ, — массирует виски и, конечно, глубоко и размеренно дышит, прокручивая в голове то, что хорошо было бы сказать Чимину, когда его увидит. Попутно ищет в телефоне артефакты контакта Тэхёна и всё же набирает в чате с ним «доброе утро».              Без смайликов и каких-либо намёков на заинтересованность, разумеется. Просто соблюдает договорённость.              Пряный аромат кимчи-чиге застаёт Моён врасплох в гостиной, усиливаясь с каждым её шагом. Взору открывается занимательная картина: Чимин, обложенный продуктами со всех сторон, заканчивает с нарезкой зелёного лука и, как завершающий штрих, отправляет его в кастрюлю с рагу. Несколько секунд Кан буравит взглядом крепкую спину, обтянутую синей рубашкой, — не хочется портить царящую гармонию своим появлением.              — Привет, — произносит тихое, больше похожее на писк.              Она замечает, как от неожиданности вздрагивают его плечи. Чимин оборачивается — на стройном лице сияет тёплая улыбка.              — Доброе утро, милая, — отзывается он, вкладывая в слова всю ласку, на которую только способен. — Дай мне пару минут, закончу с панчанами и можно будет есть, — добавляет следом, помешав бульон, и снимает с плиты рис.               Его выдержка сбивает с толку. Словно весь вчерашний день ей на самом деле приснился. Не было никакого ужина с родителями, они не уезжали из Пусана втроём, а смертельно пьяный Пак, которого едва смогли дотащить домой, — и вовсе галлюцинация. Бред больного мозга.               Моён не знает, как реагировать. Плыть по течению и безмятежно завтракать с ним после всего, что случилось, воображается ей безумием.               Она переминается с ноги на ногу, боясь подойти поближе — так и прирастает к порогу. Зачем-то оттягивает топ вниз, заламывает пальцы и наблюдает за паром от рагу, кружащимся в воздухе. Чимин только сейчас включает вытяжку, хотя, по её расчётам, готовит уже не меньше получаса. Моён кажется это странным, и она останавливается на мысли, что дело в похмелье.              — Мне нужно с тобой поговорить, — сообщает как можно твёрже. Получается паршиво — её намерение растворяется в булькающих звуках из кастрюли.                Чимин, нарезающий предварительно замоченные в рассоле овощи, вдруг столбенеет. Мгновение совсем не двигается; нож в его руке грозно повисает в воздухе. Затем он наконец поворачивается — идеально заточенная сталь, влажная от огуречного сока, опасно сверкает в ладони. Моён невольно пятится назад, лишь где-то на подкорке осознавая, что находится не в фильме ужасов и Пак не сделает ей ничего плохого.              И всё же чувство, что это выглядит жутковато, побороть не получается.              — О том, что ты устроилась на работу? — спрашивает Чимин безмятежно и всё-таки складывает нож на тумбу.               Расслабиться Кан не успевает: смысл фразы прошибает виски пульсацией. Она хотела, правда собиралась рассказать ему о том, что её выручила подруга, как нельзя кстати пригласив на стажировку в ресторан своих родителей. Но Моён не успела — вчера мысли были заняты другими вещами.               Слова Тэхёна набатом звучат в голове. Оформляются в нечто материальное и всплывают перед лицом надоедливым калейдоскопом.               Кан прочищает горло, морщась от гадкого ощущения сухости.              — Не совсем, — выдавливает сиплое и бредёт к холодильнику. — То есть об этом тоже. Как ты узнал? — Достаёт из дверцы пол-литровую бутылку воды, а затем, аккуратно захлопнув её, поспешно добавляет: — Про работу.              Залпом опустошает пластиковую ёмкость сразу на две трети: острая еда на ночь, ещё и после алкоголя, не проходит бесследно. Переводит дух и, сделав пару глотков напоследок, убирает воду обратно. Чимин всё это время молчит, заворожённо наблюдая за манипуляциями девушки.               Прежней любви во взгляде не читается — только скептицизм. Моён догадывается, чем он может быть вызван. Например, сомнениями в том, как скоро и при каких обстоятельствах после доставки Пака в постель она распрощалась с его младшим братом.              — Я консультировался с отцом Суа насчёт твоей аварии, — лаконично пресекает её домыслы Чимин, взращивая почву для новых. На секунду Моён впадает в ступор; находит силы лишь на то, чтобы негодующе стрельнуть в него глазами. — Давай всё-таки сначала поедим.               Их с Тэхёном схожесть начинает действовать на нервы. Возможно, пихать в людей еду, а затем шокировать информацией — у них семейное. И обязательно перед этим они закидывают жертве удочку.              Едва ли объяснение Чимина приближает её к разгадке. Наоборот, запутывает сильнее: выходит, отец Суа знал Моён ещё до того, как ему представили её в качестве одногруппницы дочери?              Впрочем, Пак с лёгкостью игнорирует немой вопрос, застывающий в её взгляде. Уверенный в том, что она согласится с ним, он как ни в чём не бывало возвращается к готовке. Принимается шинковать овощи ещё быстрее, чем раньше, и вскоре заканчивает с приготовлением салатов. Она не остаётся в стороне: хотя неведение выкорчёвывает внутренности, ей приходится со скрипом признать, что парень прав. Кан помогает накрыть стол и разложить блюда по тарелкам, в очередной раз подмечая в процессе мастерство Чимина — от соблазнительных ароматов приходится подбирать слюни.              Они приступают к завтраку почти молча, лишь изредка перекидываются бытовыми фразами. Пак заботливо пододвигает к Моён пиалы с едой, получая сдержанную благодарность в ответ, и даже делится с ней самыми удачными кусочками панчанов и мяса — перегибается через стол и складывает ей их в тарелки.               — Очень вкусно, — желая разбавить неловкую тишину, признаётся Кан.               — Я рад, — мягко улыбается Чимин. Отставляет палочки в сторону и подносит ко рту стакан с водой.              Отлично, думает Моён. Вот и поговорили.       Она тоже делает пару глотков, хотя жажды не чувствует — Пак не любит острое и никогда не перебарщивает со специями. Выжидает ещё несколько секунд, однако не считывает в его умиротворённом виде и намёка на намерение приступить к обещанному разговору.               Возникающий внутри гнев тотчас тушит совесть. Неожиданно проснувшись, она малодушно скребёт горло и делает это достаточно тщательно, чтобы согнать с Моён былую спесь. Вбить на подкорку мысль, с которой та провела прошедший вечер и которую нагло затолкала подальше. После всего, что случилось, ей не позволено злиться. Ведь теперь она не единственная жертва. Возможно, даже не главная.              Как бы глубоко Тэхён ни был убеждён в преступлениях Чимина, эта уверенность едва ли передалась Моён. Потому что ей известна не только колкая сторона Пака, хорошо знакомая его младшему брату. Вряд ли он демонстрировал ему даже сотую долю любви и нежности, которыми одаривает её каждый день.               Ким сказал бы, что это всего лишь уловка. Скрупулёзно выкроенный из множества деталей образ, ослабляющий бдительность. И, наверное, был бы прав. Вот только Моён не может так запросто навесить на него ярлыки, не разобравшись в ситуации до конца. Ей необходимо убедиться во всём, и неважно, каким способом — лично от Чимина или самостоятельно. Она добьётся правды в любом случае.              Начать Кан решает с простого.              — Ты сказал, что консультировался с господином Чоном… — повторяет его слова, в задумчивости перебирая рис в тарелке, — по поводу аварии?               Пак замирает, едва успев закончить с трапезой. Выпрямляется на стуле и переводит на девушку взгляд, полный нерушимого спокойствия. Расстёгивает верхнюю пуговицу идеально выглаженной рубашки.              — Твоя подруга не говорила тебе, что её родители были прокурорами? — интересуется невозмутимо, промокнув губы салфеткой.              Моён смутно припоминает что-то подобное: кажется, ещё в начале их знакомства Суа признавалась, что, в отличие от брата, пошла по стопам родителей и выбрала для поступления юридический факультет. Но её удивляет другое.               — Вопрос не в этом, — торопится объяснить Кан; от недовольства тон её голоса повышается. — Ты не делился со мной деталями, поэтому я думала, что дело закрыто. Разве нет?              Справедливости ради, она и сама не стремилась ничего узнавать. То ли так действовали назначенные ей лекарства, то ли на фоне происходящих здесь и сейчас событий Моён посчитала этот момент неважным, а затем он и вовсе померк в памяти — слишком много всего навалилось.               — Так и есть, — кивает Чимин, отпив немного из стакана. — Но я считаю наказание в виде штрафа слишком лёгким и хочу оспорить приговор. Пока ты спала, я созванивался с Чон Барымом. Просил объяснить, какие условия нужны, чтобы лишить его водительских прав.               Моён непроизвольно морщится. От былого аппетита не остаётся и следа.              — А как же я, Чимин? Ты не думал сначала посоветоваться со мной? — отзывается уязвлённо. Чувство, будто её принимают за пустое место, противно жжёт под рёбрами.              Это не первый раз, когда Пак принимает решения за них двоих. В конце концов, все их отношения состоят из череды его выборов и её безропотного подчинения. Но Моён впервые так больно от осознания, что её мнение интересует его не больше, чем жужжание мухи над головой.              — Зачем? — безучастно отбивается Чимин и поднимается из-за стола, принимаясь методично убирать тарелки в посудомоечную машину. — Мне казалось, ты будешь только рада.              Он отворачивается, прежде чем произнести последнюю фразу. Горло вновь обжигает обида: своими словами он только подтверждает её мысли. Осознание, что воображаемый защитный механизм вот-вот даст сбой и план, которого Моён собиралась придерживаться, полетит к чертям, приходит слишком поздно.              — Чему? От того, что виновник аварии будет сильнее страдать, ко мне не вернётся память, — раздражённо озвучивает очевидное и считает секунды до того, как терпение лопнет окончательно.               — Но он должен ответить по заслугам.              Мгновение в комнате звенит тишина — противная, оглушающая. Затем с крана срывается капля воды и с плеском приземляется на дно раковины. Чимин загружает в машину последний стакан и с грохотом закрывает металлическую дверцу. Он разворачивается, оперевшись руками о края столешницы. Солнечные лучи тусклыми бликами ложатся на хмурое лицо.              Моён вскакивает на ноги. Обходит свой стул сзади и, пальцами крепко вцепившись в спинку, задвигает его. Поднявшийся в горле ком едва ли позволил бы ей доесть.              — Я поняла, — с досадой хмыкает она, собираясь произнести то, о чём, возможно, сильно пожалеет. — Ты делаешь это не для меня.               — А для кого ещё? Что за глупости, Моён? — устало выдыхает Пак, растирая ладонью переносицу.              Их разделяет всего где-то около трёх метров — ничтожное расстояние, отчего-то кажущееся бездной. Никто из них не рискует приблизиться, словно из страха, что она и вправду утянет вниз, не оставив шанса выкарабкаться.              Наверное, раньше Чимин бы сделал первый шаг, а Моён — шагнула бы навстречу.               Неприятная горечь расползается во рту. Как раньше уже не будет.               — Скажи честно: тебе просто захотелось на ком-то отыграться, да? — выпаливает в сердцах, не веря в то, насколько естественно она кружится на лезвии ножа. — Под руку попался вполне подходящий вариант, человек, который вроде как виноват и не сможет тягаться с твоими связями.               Возможно, она перегибает палку. Сильно перегибает. Моён понимает это по тому, с какой скоростью темнеет взгляд Чимина. Он нехотя сверяется с часами на запястье, а Кан переводит взгляд на стену сбоку: почти одиннадцать. Её стажировка, должно быть, скоро начнётся.              — Лучше не продолжай, Моён, — скрестив руки на груди, советует Пак. — Я не хочу разговаривать в таком тоне.               — Почему? — хрипит Моён в ответ. — Почему бы тебе просто не ответить? Я не прошу многого — всего лишь честности.               Её голос звучит заметно тише и мягче — чувство вины за прежнюю резкость, вцепившееся в шею, даёт о себе знать. Она едва ли не взмаливается, качнувшись на месте и нервно заправив ещё слегка влажные после душа волосы за уши.               Но теперь пришла его очередь злиться.              — Не просишь? — усмехается Чимин так едко, что ей вмиг становится не по себе. — О да, ты не просишь, потому что я и так тебе всё даю. Моён, с красивой жизнью приходится следовать определённым обязательствам. Слушаться меня, когда надо, и не задавать лишних вопросов. Это ведь выполнимо? — спрашивает снисходительно, презрительным взором поднимая вереницу мурашек по коже. — И кстати, раз зашёл такой разговор... Ты тоже была не до конца честна: нашла какую-то работу, не обсудив это со мной. Зачем? Разве тебе чего-то не хватает?              Пару секунд Моён недоуменно моргает. Мерзкое ощущение, будто её с головы до пят окатывают ледяной водой, парализует всё тело. Хочется тут же свалиться на пол; нет, сорваться и убежать прочь — подальше от его тяжёлого взгляда и унижения, метко полоснувшего сердце.               Ведь слова Чимина продиктованы отнюдь не слепой яростью. Он знал, куда бить, и ударил намеренно.               — Ты сам ответил на свой вопрос, — отзывается Моён едва слышно; голосовые связки предательски вибрируют. — Чтобы не чувствовать себя птичкой в клетке, обязанной за каждую мелочь.               Он задумчиво кивает, толкнувшись языком в щёку.              — А Тэхён? — неприязненно прищуривается. — Почему ты продолжаешь с ним видеться?              В голове, как на заезженной пластинке, крутится разговор с Кимом. А точнее — высказанные им подозрения о слежке за ней. Моён не поверила, сочла их бредом, возможным только в сюжете про маньяка-психопата. Но сейчас, когда её гордость столь искусно втаптывают в землю, мысль об этом перестаёт казаться сумасшедшей.               Нехитрая идея рождается в сознании мгновенно. Сомневаясь, что она выгорит, Моён спешит отбиться:              — С чего ты взял, что я с ним вижусь? — провоцирует, а сама дрожит так, будто температура в комнате резко падает до отметки в минус тридцать градусов. Ловля на живца выходит паршивой.              И всё же Чимин столбенеет. Лишь на секунду — но Кан замечает, как на его шее прыгает кадык.               — «Ночёвка у Суа» — раз, — начинает отсчёт, выставив ладонь, и загибает один палец. — Поездка за город — два. И три — ваше совместное отсутствие на ужине и воркование в машине. К твоему несчастью, я спал не всю дорогу.              Моён незамедлительно краснеет. Щёки и кончики ушей горят, словно обожжённые кипятком, а по спине прокатывается липкий пот. Ей хочется думать, что Чимин блефует — иначе как объяснить его спокойствие и приготовленный с любовью завтрак? И всё же её чертова реакция говорит сама за себя.              Она прочищает горло, нервно потупив взор. Пытается сконцентрироваться на главном — том, ради чего была поднята эта тема, — но игнорировать справедливый упрёк получается с трудом.               Он знает или, по крайней мере, обо всём догадывается. Но почему тогда так спокойно реагирует?              — Это всё, что пришло мне на ум, — добивает Пак сухим тоном. — Не считая того, что порой ты возвращалась домой на его машине.               Пальцы крепче сжимают спинку стула. До ноздрей долетает тонкий аромат остывшего рагу. Моён набирает в лёгкие побольше воздуха, борясь с трепетом, возникающим внутри. Точка невозврата вот-вот будет пройдена.              — Ты видел из окна, как я приезжаю с ним, — отчеканивает чуть ли не по слогам и вскидывает подбородок, сцепившись с парнем взглядами, — но откуда ты узнал, что я была в доме своих родителей?               Чимин теряется, снова натужно сглатывая — или Моён только хочется так думать. Он опускает руки и упирается ими в столешницу позади себя.               Неужели нервничает?              — Ты сама и сказала, — холодно парирует он, поиграв желваками.               А вот и пробел. Первая фальшь, которую Моён распознаёт в два счёта. Она прекрасно помнит, что всё произошло совсем не так, и ещё лучше — то, насколько Пак был пьян. Намеренно или нет, но он лжёт ей.               — Когда мы встретились, ты уже был уверен, что я ездила туда, — от негодования она скрипит зубами. — Ничего не хочешь мне сказать?              Он наконец отталкивается от тумбы; делает несколько робких шагов навстречу и замирает. Дистанция между ними сокращается до обеденного стола, за которым — странно даже думать об этом — ещё недавно они мирно завтракали вместе.              — Что например? — неловко посмеивается Чимин и отзеркаливает её движения: тоже цепляется руками за деревянную спинку стула. Непринуждённо настолько, что прежняя дерзость мгновенно стирается с лица Кан. — Ладно, сдаюсь. Я не знал наверняка. Но мы обсуждали это прежде, и ты не стала отрицать, что ездила именно туда. Вопрос закрыт? — Уголки его губ дёргаются в подобии улыбки. — Мне нужно на работу. И тебе, подозреваю, тоже.              Нет. Ничего подобного. Тэхён был прав: оправдания Чимина ни на капельку её не успокоили. Опасаясь, что сейчас, без веских доказательств, каждая попытка достучаться до истины будет расценена как нескладный домысел, Моён замолкает.              Понимает вдруг, что ещё до того, как их разговор приобрёл язвительный характер и они оба высунули наружу шипы, Кан хотела спросить совсем другое.              — Ты не говорил мне, что знаком с отцом Суа, — подмечает бесцветным тоном.               Стало быть, как и много чего ещё.              Чимин неопределённо вздыхает. Застёгивает рубашку на все пуговицы и невзначай поправляет ворот. Если и обвинять его в каких-то грехах, то точно не в отсутствии вкуса. Трудно поспорить с тем, что он выглядит безупречно.               — После отставки Чон Барым работал в юридической фирме, с которой мы сотрудничали, — нехотя объясняет Пак, выпрямившись. — Один из акционеров пытался вывести активы в обход остальных партнёров, и наша компания обращалась к нему за консультацией по этому делу.              И смотрит с выражением, как бы говорящим: «Видишь, всё слишком сложно». Не хватает только очередной фразы о том, что он не хотел её нагружать.              Один вопрос из списка мысленно вычёркивается — пока только карандашом. От количества оставшихся голова тем не менее норовит расколоться.              — Получается, тебе было известно, что я учусь с его дочерью? А он знал, что мой парень — его клиент? — Моён жмурится, пытаясь собрать все имеющиеся данные по крупицам. — И в разговоре про аварию невзначай поделился, что нанял меня на работу? Или как?              Господи, да в Санта-Барбаре легче разобраться, чем в этом.              — Скажем так, — на вдохе, с ощутимым усилием начинает Чимин, — мне нужно проверять людей, которым предоставляется полный доступ к данным компании. О том, что мы встречаемся, господин Чон узнал только пару часов назад. Я мельком упомянул твоё имя, и он рассказал об удивительном совпадении: у его дочери есть одногруппница, которую зовут точно так же. — Пак с досадой усмехается и неловко поджимает губы. — Я не стал скрывать, что обо всём курсе. Не то чтобы его это обрадовало… — словно глубоко задумавшись, он опускает взгляд, — но мы разговорились, а итог тебе, думаю, известен. Не знаю, какой из него начальник, но юрист он хороший.              — Понятно, — бросает Моён холодное, отвернувшись.              На самом деле — ни черта ей не понятно. Она могла бы и дальше пытаться распутывать этот клубок манипуляций и интриг, если бы он хоть немного уменьшался в размерах. Он остаётся неизменным, а противное чувство, будто от Моён каждый раз ускользает нечто критически важное, только растёт.              — Отвезти тебя в ресторан? — проигнорировав пренебрежение в чужом тоне, предлагает Чимин нарочито любезно.               Неверяще проморгавшись, Моён всё же возвращает к нему своё внимание. К безукоризненной укладке тёмных волос, блестящих от геля, и крохотной родинке на лбу, обычно незаметной, если не приглядываться.              Она почти не приглядывалась.              — Не стоит, сама доеду, — бормочет и роняет взор на пол. Без энтузиазма рассматривает паркетные доски.              — Хорошо.              Возможно, не ожидая другого ответа, он соглашается слишком быстро. Огибает стол, но вместо того, чтобы отправиться на выход из кухни, как сначала расценивает его действия Моён, внезапно оказывается рядом с ней. Кладёт одну ладонь на плечо, сминая короткий рукав, а другую — на щёку, вспыхивающую огнём не то от смущения, не то от злости. Мягко, без напора разворачивает к себе.              И целует.              Настолько иррационально и резко, что Моён не успевает выставить оборону — лишь беспомощно царапает ногтями лак на деревянной спинке стула. Его губы накрывают её и мгновение сминают, словно пытаясь освежить в памяти их прежний вкус. Ощущение, когда всё было иначе.              — Не забывай об этом, пока будешь с ним, — шепчет прямо в приоткрытый рот и большим пальцем поглаживает пылающую щёку. Угроза в его взгляде и нежный тон складываются в пугающий контраст, отчего сердце тотчас ныряет в пятки.              А в черепную коробку сваливается новый ворох вопросов.              

***

             Когда Чимин, накинув на себя чёрный пиджак, в цвет брюк, покидает квартиру со стопкой бумаг в руках, Моён наконец выдыхает. Потрясённая его выходкой, она не делает ему замечания ни сразу после поцелуя, ни через несколько минут, а затем её выдёргивает из оцепенения громкий щелчок входной двери.               Примерно в ту же секунду она вспоминает о Киме и подруге, которым успела отправить сообщения, и пропала с радаров на добрых полчаса, если не больше. Чуть ли не бегом мчится в свою спальню, попутно задевая бедром торшер в гостиной и едва спасая его от падения на кресло. Залетает в комнату, где среди небольшого беспорядка её встречает горящий экран телефона.               С входящим вызовом. На беззвучном режиме.              Надежды увидеть утешительное «Суа~» рассыпаются в пыль, стоит Моён подхватить его с кровати. Перед ней предстаёт набор незнакомых цифр, требующих ответа.               Она робко ведёт пальцем по кнопке.              — Да?.. — пищит, прислонив смартфон к уху, и почему-то в страхе зажмуривается.              На том конце линии шелестит едва слышный вздох.              — Я подарю тебе шнурок — будешь с телефоном на шее ходить, — раздаётся недовольный баритон. — Ты меня испугала, — уже спокойнее следом. — Я думал, что ты со злости его выбросила.              — Я же тебе только что писала, — напоминает Моён, уже не вжимая голову в плечи.               — Да, но мало ли? От вас можно чего угодно ожидать.              — «От вас» — это от кого? — не без озорства уточняет она, приземляясь на кровать.              — От женщин, — бормочет Тэхён, возможно, уже жалея о сказанном. Из динамика доносится слабый скрежет шин.               — А ты, получается, знаток женщин? — выдаёт Моён совершенно беспечное и, тотчас поджав губы, радуется, что он её не видит.               Это уже ни в какие ворота не лезет. То, какая она рядом с ним.              — Нет, — отрезает Ким, судя по звукам — слегка запыхавшись. — Я девственник и хочу это поскорее исправить.              Она закатывает глаза. Моён не поверит в такую откровенную чушь, даже если Тэхён скажет её под надзором полиграфа. Едва ли девственники способны вести себя так, как вёл себя с ней он.              — Ты же у Чимина? — не соизволив дождаться ответного сарказма, спрашивает низкий голос.               — Да, — отзывается Кан и зачем-то кивает, между делом складывая домашнюю одежду, второпях оставленную на постели. — Но скоро ухожу.              — Тогда жди, — долетает резкое вперемешку с уличным шумом, прежде чем три коротких звуковых сигнала впиваются в барабанные перепонки страшным осознанием.              Что ещё за «жди», чёрт возьми?!              Моён живо подрывается на ноги, кидает телефон на кровать и с ужасом оглядывает свою комнату. Не то чтобы она не собирается сразу же спровадить Тэхёна, почему-то решившего наведаться в гости к брату (ни разу не к ней, конечно же), но осторожность никогда не повредит. С кое-каким намёком на аккуратность сложенные вещи теперь ждёт печальная участь — они отправляются в комод вместе с другими, которые примеряла Кан. Фен и остальные атрибуты битвы с жутким отражением в зеркале, не церемонясь, она закидывает на столик в ванной. Затем, опасаясь повторить прежнюю ошибку, хватает мобильник и устремляется на кухню.               На пороге плечи с облегчением опускаются: Чимин не включил посудомоечную машину. Моён сгребает тарелки в стопку и с сожалением избавляется от остатков пищи — хотя, справедливости ради, их оказывается не так много. Помещает утварь по полкам и, недолго помучившись с электронной панелью, запускает цикл.               Мерный шум работающей техники на мгновение приглушает мелодия звонка. Моён почти не вздрагивает от неожиданности, лишь осматривает с досадой беспорядок на обеденном столе, прежде чем проскользнуть в прихожую. Проверяет свой внешний вид в зеркале на стене и, набрав в лёгкие побольше воздуха, тянет дверную ручку вниз.               Холодный свет коридора застилает высокая фигура. Взгляд Кан ползёт от широких брюк к чёрной джинсовой куртке поверх футболки и останавливается на лице. Длинные пальцы поднимают солнцезащитные очки на макушку, демонстрируя лукавые искорки в тёмных радужках.              Моён косится на него исподлобья, пытается напустить как можно больше возмущения, а у самой сердце дребезжит подобно заведённому моторчику.              — Братец всё-таки сменил код от замка, — с деланным огорчением вздыхает Ким и кивает куда-то вниз. — Так и оставишь меня на пороге?              От знакомой хрипотцы в голосе натурально сводит мышцы живота.               Никакого приветствия она, конечно же, не заслужила — сразу в лоб.              — Ты в курсе, что нормальные люди предупреждают о своём визите заранее?              Вопрос риторический. Моён нехотя пропускает гостя внутрь, позволяя ему самому захлопнуть за собой дверь, и отходит на безопасную дистанцию. Недовольно складывает руки на груди, наблюдая, как он зачем-то стягивает с ног кроссовки. Нет, она правда недовольна ситуацией. В копилке проблем, наряду со странным поведением Чимина, как раз не хватает тайного свидания — а именно так это и выглядит — с его братом у него же дома.              — Я ненормальный, — непоколебимо заявляет Ким, выпрямляясь, и бредёт в коридор. Моён с нажимом сглатывает и прикладывает к щекам ладони, пока он не видит, стараясь побороть накативший жар.              Фантомный поцелуй обжигает губы. А затем на коже тлеет ещё один — от Чимина.               Раз он — страшно даже вообразить — обо всём в курсе, значит, это его такая изощрённая месть? Новый поворот в треугольнике за то, что она недостаточно ярко страдает.               Во всяком случае, у него получилось заразить её мерзким чувством, что теперь Моён предаёт сразу двоих.              — Заметно, — прокашлявшись, вторит ему Кан и мельтешит следом. — А если бы Чимин был дома?              — Я на это и рассчитывал, — признаётся он, минуя криво поставленный ею торшер, а затем направляется на кухню.               Опять туда.              Учитывая недавний опыт, Кан не хотела бы задерживаться в этом злополучном месте.              — Что это значит? — выдавливает натужное, едва не поперхнувшись, и внимательно следит за тем, как Тэхён по-хозяйски исследует холодильник и выуживает оттуда бутылку воды.               Знакомая картина.              — Хотел облегчить тебе задачу и поговорить с ним лично, — объясняет донельзя спокойно, сделав несколько глотков. Внимание цепляют крошки и пара грязных салфеток на столе, которые Моён спешит убрать. — Я у Чимина в блоке, а заявляться к нему на работу и преклонять колено перед директором, чтобы добиться встречи, не горю желанием.               — Вдруг он… — ей не хватает духу даже договорить. Замерев возле мусорного ведра, она настороженно косится на парня.               — Я видел, как он уезжал, — считав направление её мыслей, заверяет Тэхён и закручивает крышку на горлышке бутылки.              Не верится. Пара предателей обсуждают, как ловко обвели вокруг пальца близкого человека, словно проворачивают такое с завидной регулярностью. Прямо плохая пародия на Бонни и Клайда.               — Ты думаешь, он не заметил спорткар под окнами? — с опаской возражает Моён, похлопав себя по бедру. Достаёт из кармана телефон, проверяет сообщения от Суа и, убедившись, что подруга ещё не прочитала её смс, включает звук.               — Я и не ждал под окнами, — фыркает Ким, после чего, будто потеряв интерес к разговору, осматривает помещение. — Как думаешь, Чимин хранит что-то важное дома? Или прячет всё в офисе?              Моён озадаченно промаргивается.              — Например… что?              — Не знаю, — пожимает плечами, вращая в руке бутылку. — Что-то связанное с работой. Или с тобой.              Воспоминание вспышкой озаряет подкорку. Во время внеплановой остановки по пути в Пусан Моён задала логичный вопрос, почему никогда не видела упаковки своих таблеток, на что Чимин обещал ей её показать. Каким образом, если, по его словам, у них закончился курс, — она не имеет ни малейшего понятия.               Новая порция раздражения подкатывает к горлу. Кончики пальцев парализует импульсом тока.               Они молча переглядываются. Ким, прежде опиравшийся на тумбу, резко выпрямляется и идёт в гостиную. Моён устремляется за ним.               Несомненно, она не одобряет подобное. Конечно же, мысленно ругает и стыдит себя, а заодно и младшего брата Пака, который откровенно точит на него зуб и которому она так же откровенно помогает. Но обманываться надеждой, что существует какой-то другой, более правильный и экологичный выход, не получается уже давно.              От сегодняшней жары не спасает даже включённый кондиционер, а потому терпкий шлейф духов Тэхёна въедается в ноздри всякий раз, когда расстояние между ними уменьшается до полуметра. Он просачивается под кожу, щиплет и будоражит, напоминая о глупостях, которые они себе позволили. Моён впивается взором в широкую спину Кима, в волосы, развивающиеся при ходьбе, и ловит за хвост удивительную мысль, на автомате возникающую в сознании.              О том, что ей не страшно, хотя впереди — гнетущая неизвестность. И о том, что ей было бы не страшно, даже если бы навстречу им нёсся неуправляемый поезд с отказавшими тормозами.               Не столько потому, что она не одна; а потому, что она с ним.              Как маленькая девочка, прячущаяся за сильным плечом взрослого. Ведь взрослые не боятся монстров под кроватью и столкновения с новыми подводными камнями в тайнах, покрывшихся густой паутиной. По крайней мере, они ни за что не признаются в обратном.              А Моён вряд ли признается в вскипающем под рёбрами иррациональном желании, чтобы этот момент не заканчивался.              Но Тэхён всё же останавливается, когда они преодолевают половину коридора. Оборачивается и указывает пальцем на одну из дверей.               — Это его кабинет? — Получает вялый кивок в ответ и нажимает на ручку. Та с лёгкостью поддаётся. — Он всегда был открыт?              Моён хмурится, силясь вспомнить. Кажется, ещё несколько дней назад он был заперт — вплоть до того момента, пока Чимин не позволил ей узнать правду о смерти родителей.              Она отрицательно качает головой.                — С недавних пор.              Тэхён многозначительно играет желваками и толкает дверь. Замечает, что Кан застывает снаружи, как восковая фигурка, и ненавязчиво треплет её по волосам на макушке. Усмешка тотчас слетает с пухлых губ, стоит ей кинуть в его сторону злобный взор.               — Не бойся, — приободряет её Ким. — Там не может быть ничего такого, с чем ты бы не справилась.              Моён точно не знает, что становится краеугольным камнем жара в грудной клетке — успокаивающий голос Тэхёна или его рука, соскользнувшая вниз. Она ненадолго задерживается на затылке и движется дальше, очерчивая голое предплечье и достигая запястья. Тонкие пальцы слегка сжимают ладонь.               Ким с такой лёгкостью подчиняет себе демонов, преследующих Моён по пятам, что у неё захватывает дух.               Прежде ей действительно приходилось справляться со всем в одиночку. Самостоятельно срывать замки и обнажать секреты, которые те прячут, — или хотя бы предпринимать попытки. Но уверенный взгляд парня и его настойчивая хватка как бы говорят: «Теперь это изменилось».              И Моён хочется верить. Хочется довериться.              Осторожно, будто боясь спугнуть, Тэхён отпускает её руку и заходит в комнату первым. Отчего-то ей кажется, что даже если бы она решилась сбежать сейчас, переложив ответственность на него, он не сказал бы и слова против. Но Моён всё же переступает порог и щёлкает выключателем, верно определив его положение на стене.              Тёмные жалюзи на окнах едва пропускают солнечный свет.               — Что ты хочешь найти? — осмеливается уточнить она, поморщившись от яркой иллюминации, залившей кабинет.              Чувствует, как ожидание парализует сердечную мышцу, и сглатывает.              — В идеале — твой старый телефон, — на выдохе признаётся Тэхён, прохаживаясь по комнате и дотошно изучая её глазами. — Но я не верю в чудеса, так что рассчитываю на какой-нибудь лёгкий компромат.               Моён поражается тому, с каким хладнокровием кивает его словам. В последний и единственный раз, когда была здесь без Чимина, она не дерзнула рыться в чужих вещах. Чего нельзя сказать о вчерашнем дне и спальне парня, где Кан перевернула всё вверх дном.               Наверное, у неё имелось на это право. Возможно, оправдание можно найти и их с Кимом несанкционированному проникновению в кабинет. Но удавка совести, обёрнутая вокруг шеи, почему-то не ослабляется ни на секунду.              — Ты вообще часто бывал в его квартире? — Стараясь совладать с нервами, Моён задаёт неуместный вопрос, давно сидящий на кромке сознания.               Прежде двигавший в разные стороны картины на стене, Тэхён хмыкает и приступает к издевательствам над стеллажом — проверяет пыль на книгах и по очереди их приподнимает.              — Скажу больше: я помогал Чимину с переездом, — сухо отчеканивает, скучающим взглядом пробегаясь по корешкам. — Но просто так… нет, не часто. Второй раз я был здесь примерно недели за три до того, как ты попала в аварию, — он мельком смотрит на неё, —  и столкнулся с тобой в дверях. Ты была такой недовольной, что я даже не рискнул пошутить.              Уголки губ на автомате вздрагивают в безучастной улыбке — в теле совсем не остаётся энергии на то, чтобы отбивать комментарий Тэхёна встречной иронией. Моён проходит вглубь комнаты, сканирует её на предмет чего-то подозрительного и останавливается на рабочем столе. Не считая незамысловатого набора канцелярии, его поверхность всё ещё пустует: важные вещи по типу ноутбука Чимин неизменно носит с собой или оставляет в офисе.              — Что такое? — внезапный шёпот около уха вынуждает испуганно дёрнуться. — Думаешь, мой брат настолько предсказуем?              Грубая ткань джинсовой куртки щекочет кожу руки. Тэхён бесшумно подкрадывается сзади и встаёт так близко, что Моён не рискует пошевелиться. Если повернёт в его сторону голову, их лица непременно встретятся.               Он догадывается, о чём она думает — иначе, впрочем, и быть не может. Выпрямляется и, с вальяжностью хищника сунув ладонь в карман брюк, обходит стол. Выдвигает деревянные ящики, внимательно исследует лежащие в них документы и ухмыляется, если находит что-то необычное. Например, фотографию в рамке, которую он с ехидством демонстрирует Моён. Приблизившись, она без особого интереса всматривается в снимок образцовой семьи на сером фоне. Чимин в школьной форме, ещё совсем юный, стоит рядом с господином Кимом и незнакомой ей женщиной.                Подметив мысленно их с матерью схожесть, Кан поджимает губы.               Тэхён не слишком аккуратно убирает фото обратно и, снисходительно выгнув брови, продолжает проверять ящики.              — Ничего, — огорчённо подводит итог, собираясь задвинуть последний, когда Моён вдруг останавливает его, хватая за запястье.               — Подожди, — хмурится в недоумении и открывает соседний, с другой стороны стола.               Позвонки сковывает липкий холод. Должно быть, она спятила, сошла с ума, потому что этого просто не может быть в действительности.              — Ты чего? — словно сквозь вакуум доносится удивлённый голос Тэхёна.               Горло сдавливает ком, не позволяющий вытолкнуть ни слова, поэтому вместо объяснений Моён достаёт вещи сначала из первого отделения, а затем из второго, в глубине души всё ещё надеясь, что это просто игры разума и последствия стресса. Но реальность говорит сама за себя — Ким тоже замечает несостыковку. Он склоняется ближе и поочерёдно стучит кулаком по деревянному основанию выдвинутых ящиков.               Дно одного из них откликается глухим звуком, и у Моён от напряжения скручивает низ живота. Они с Тэхёном переглядываются.              — Оно полое, — мрачно заключает он, пальцами сравнивая глубину внутри и снаружи. — Там что-то есть.              Едва уловимая надежда на то, что такая секретность может быть не связана с Моён, всё отчётливее ускользает с каждым рваным вздохом. То, что Чимин пошёл на это, и то, что она достаточно погрязла в своей паранойе, чтобы заметить неочевидную деталь, которой раньше никогда бы не придала значение, — одинаково безумно.              — Я где-то видел канцелярский нож, — привлекает её рассеянное внимание Ким и приступает к поиску.               Подкорку начинает колупать навязчивый страх, что Чимин вдруг ни с того ни с сего вернётся домой. За документами или другими забытыми вещами. Увидит снизу серебристый порше, а в прихожей квартиры — мужскую обувь, небрежно скинутую на коврик. Тэхёну плевать, она знает. Возможно, он даже будет доволен таким исходом. Но Моён нельзя забываться и рассчитывать только на его покровительство.               Присев на корточки, она наугад открывает один из нижних ящиков и сразу же попадает в цель. Пальцы дрожат и почти не слушаются, когда она подхватывает нож и вручает Киму, отрывая того от поисков. Строгость в его взгляде мгновенно притупляется, стоит их рукам соприкоснуться.               — Да не переживай ты так. Может, он тут свой детский дневник прячет, и мы зря паникуем, — фыркает Тэхён, пытаясь разбавить напряжение. — Почитаем, как несправедлив мир в глазах малыша Чимина, и посмеёмся.              На какое-то время он замирает и смотрит испытующе, проверяет реакцию. Моён усмехается, и сама не понимает, чему именно — глупой шутке или его очаровательному поведению.               Ей бы хотелось, чтобы он был прав. Чтобы там было спрятано что-то абсолютно неважное, какая-нибудь мелочь, свойственная мнительности Чимина. Но нехорошее, гадкое чувство, царапающее внутренности, не покидает ни на миг.               Тэхён просовывает лезвие в крошечную щель и поддевает им лист фанеры. Вытаскивает его на стол и поворачивается к Кан. Затаив дыхание, она на негнущихся ногах подходит ближе. Сердце пропускает удар. На дне — теперь уже настоящем — лежит непримечательная серая папка. Моён судорожно сглатывает и в поисках поддержки поднимает глаза на Кима.               — Хочешь, чтобы я посмотрел? — ровный тон его голоса придаёт ей сил. Кажется, словно ничто не способно всерьёз напугать Тэхёна. Тогда почему она должна бояться?               Моён отрицательно качает головой и подхватывает папку двумя руками. Набирает в лёгкие побольше воздуха, как перед прыжком в воду, а затем открывает. Пальцы трясутся, тело бросает то в жар, то в холод, но она не отступает.               Первая из нескольких страниц, облачённых в прозрачные файлы, сразу же привлекает внимание яркой печатью вверху. Стеклянный взгляд плывёт ниже и натыкается на заголовок документа.               — Договор купли-продажи недвижимого имущества… — читает Моён вслух и, проморгавшись, мельком переглядывается с Кимом.               — Интересно, — угрюмо бормочет он, тоже склонившись над бумагами.               Она пробегается по строчкам дальше, уже смелее, и чувствует, как грудную клетку тотчас болезненно сдавливает. Ей хочется верить, что это ошибка, бюрократический просчёт, помутнение рассудка, но гладкий пластик папки, холодящий кожу, напоминает о горькой правде.              В следующей графе указан адрес. Адрес дома, в котором она жила вместе с родителями почти всю сознательную жизнь и от которого так спешила избавиться. Напротив пункта «продавец» — её имя. Здесь же обозначен покупатель. Моён не замечает, как резко намокают глаза, и с трудом вчитывается в расплывающиеся буквы.               Ким Намджун — вот нынешний владелец её дома. По крайней мере, на бумаге.              Осознание оправдавшихся опасений тотчас роняет сердце в пятки. Опасаясь, что испачкает слезами договор, девушка спешит их смахнуть.               — Знаешь покупателя? — настороженный, подаёт голос Тэхён, ненавязчиво заглядывая ей в лицо. — Или не помнишь, как продала дом?               Она догадывается, что Ким, похоже, видит это имя впервые и не улавливает подвоха. И правда — хранить важный документ в двойном дне ящика, конечно, странно, но на состав преступления не тянет. Если бы только не одна маленькая деталь, наотмашь ударяющая Моён под дых.              — Этот человек… — пульс грохочет в висках в такт словам, — друг и бизнес-партнёр Чимина.               Удивительное совпадение. Как и то, что ему зачем-то понадобился старый, умоляющий о ремонте дом вдали от города.