Чем заканчиваются все дороги? - II

Гривастая лошадиная шея прямо перед глазами, мерно покачивающаяся в такт конскому шагу. Глухой, едва слышный перестук копыт, ступающих по усыпанной хвоей тропе, едва различимой по приметам, увидеть которые надо еще суметь. Конское дыхание, редкое фырканье. И шорох дождя… Порой Алисе казалось, что вся ее жизнь была, есть и будет не более, чем эта самая лошадиная шея, да еще этот дождь, мелкий, холодный, пропитавший собой весь этот проклятый мир. Три дня назад они выехали из лесного лагеря, где Алиса провела то ли пять, то ли шесть дней, ожидая неведомо чего и страдая от насморка, сырости, озноба и от не покидающего даже после трапезы чувства, что она не наелась, что надо съесть хоть что-нибудь еще, сытное и горячее; что-нибудь, что придаст, наконец, сил, разгонит по жилам кровь, заставит отступить этот стылый холод, пробирающий до костей… Если бы вечность назад (точнее, недели эдак три) ей кто-нибудь сказал, что в лесу можно насмерть замерзнуть в разгар лета – она бы только отмахнулась; мол, что еще за вздор!.. И посмеялась бы, молча, про себя. Теперь было совсем не смешно. Собственно говоря, смешного не было ничего вообще – с того самого дня, когда она, сидя в своей квартире на диване, шнуровала новенькие ботинки-берцы, заправляя в них камуфляжные штаны, и руки ее при этом почти не дрожали. Все происходящее тогда казалось каким-то сном, словно это – не с ней, не по-настоящему. Она машинально стирала тряпкой со стола невидимые крошки и смотрела, как Иорвет деловито опустошает принесенные Киараном мешки с капустой и морковью, с глухим грохотом вытряхивая их содержимое в раковину и тазы, извлеченные Алисой из-под ванны; как потом складывает в эти мешки купленную Алисой тушенку – 10 банок, 15, 20, 25.. Тушенку свиную, тушенку говяжью, перловую кашу, консервированную с тушенкой… Мерно покачиваясь в седле, Алиса поймала себя на том, что эта картина – банки, блестящие своими металлическими боками, соблазнительные, прекрасные, нетронутые банки – уже который день то и дело встают у нее перед глазами, заслоняя собой и лошадиную гриву, и даже дождь. На секунду она зажмурилась, отгоняя видение, и принялась вспоминать дальше – лишь бы отделаться от тоскливого, муторного, как этот бесконечный дождь, чувства, будто она зависла в липком безвременьи; что она так и будет теперь качаться в этом седле до скончания времен, и скудный завтрак был так бесконечно давно, а время скудного ужина не наступит уже никогда… Она вспоминала, как посреди ее разоренной квартиры, совсем в другом мире, другой вселенной, другой жизни, Иорвет крепко обнял ее за плечи, вжав лицом в свой кожаный нагрудник и царапая перевязью с гербами; и как она вцепилась в его потрепанный стегач. Как эльф сунул ей в руки мешки с тушенкой, оказавшиеся неожиданно тяжелыми, и как она, охнув, немедленно выронила один из них, и банки с глухим стуком раскатились по полу. Как Иорвет, брезгливо поморщившись, что-то пробормотал на Старшей речи, и Алисе показалось - она отлично поняла, что же именно. Как они собирали тушенку обратно в мешок; как она, Алиса, суетилась по квартире в поисках тесьмы для завязки, словно заполошная старуха перед отправлением поезда. И как потом Иорвет, избавив Алису от проклятых мешков и легко закинув их, сразу оба, себе на плечо, велел ей обнять себя за пояс и не отпускать, что бы ни случилось; а сам, стащив зубами со свободной руки длинную перчатку, взял ту самую «салатницу» - артефакт Цири, - и сказал Алисе на ухо, обдавая горячим дыханием: «Закрой глаза, beanna!» И как она тотчас с готовностью зажмурилась, крепко-крепко, как в детстве… И даже зачем-то стала считать про себя: «Девяносто девять… Девяносто восемь…» Она даже не успела мысленно проговорить «девяносто семь», как почувствовала: что-то изменилось. И открыла глаза. Они стояли на опушке леса. Было очень тихо, пасмурно и совершенно непонятно, утро теперь или вечер. Пахло прелью и грибами. Иорвет отстранился, сбросил глухо брякнувшие мешки на землю, но не отошел, по-прежнему стоя вплотную. Алиса чувствовала его запах, ощущала его дыхание. Запрокинув голову, она, наконец, заглянула ему в лицо. Он смотрел без улыбки, без этого своего вечного весело-злого огонька на дне зеленого глаза. Как-то по-новому смотрел; непривычно и очень серьезно. Он больше не прошивал ее взглядом, не выворачивал наизнанку душу, словно сумку, за подкладку которой завалилась нужная мелочь… Он смотрел – и словно спрашивал о чем-то себя самого. Себя. Не Алису. Какое-то время они так и стояли, молча, не делая шагов назад – но и не становясь единым целым. А потом он положил руки, уже затянутые в потертые кожаные перчатки, тяжелые, сильные руки лучника на плечи Алисы, и слегка сжал их. Алиса сглотнула. - Сейчас мы пойдем в мой лагерь, - тихо и чуть хрипловато заговорил эльф. – Тебе там вряд ли будут рады, beanna. Но тебя не тронут, даже когда меня не будет рядом… - Ты оставишь меня там одну? – также тихо спросила Алиса, удивляясь, что голос ее не дрожит. Иорвет медленно прикрыл глаз, едва заметно кивнув. - На несколько дней, - сказал он туманно, продолжая, казалось, о чем-то раздумывать... И тотчас заговорил вновь, всё быстрее, и голос его с каждым словом обретал новые, рваные, командирские интонации: – Тебя не тронут там, дадут пищу и все необходимое. Но я крайне не советую тебе их раздражать. Ты меня поняла? Алиса пожала плечом. Вздохнула. - Поняла... Полагаю, спрашивать тебя, куда ты пойдешь, бессмысленно? - Совершенно правильно полагаешь, - кивнул эльф. Она ждала, что он осклабится в этой вечной своей ухмылке, ждала в ответ какой-нибудь ехидной гадости в его духе. Но только не этого серьезного, пронизывающего взгляда, в котором ей чудилась затаенная, непонятная, больная печаль. Алисе стало неуютно под этим взглядом. Хотелось броситься вперед, как на невидимую стену, заклиная саму себя от неумолимо надвигавшегося на нее, пугающего будущего, от вопроса, куда же приведет ее эта дорога, на которую она ступила, сама не зная, зачем... Она закрыла глаза. Снова открыла их. И сказала, как будто прыгнула с обрыва в темную воду: - Я всё понимаю, Иорвет. Всё. Поцелуй меня, потому что, я думаю, это в последний раз. Некоторое время он молчал. Резкая складка в уголке его рта разгладилась. И внезапно он снова стал тем тихим, печальным и задумчивым, бесконечно далеким от Алисы существом, которое когда-то – несколько суток назад! – сидело августовской ночью рядом с ней в машине, глядя на город, лежащий в огнях на другом берегу реки… «Если он опять скажет – совершенно правильно, - я просто не выдержу», - быстро подумала Алиса; но вдруг, в этот самый момент, ощутила на своих губах губы эльфа, сперва мягкие, чуть прохладные, успокаивающие, и вот уже – требовательные, жаркие… Никого и никогда в жизни Алиса не целовала так, никому не отвечала с такой дикой, выхватывающей из реальности, полубезумной мешаниной из нежности, горечи, страсти, отчаяния, жара, страха и чего-то щемяще-острого, не имеющего названия ни в ее языке, ни в ее жизни раньше. …теперь, силясь надвинуть капюшон до самого носа, чтобы хоть как-то укрыться от дождя, Алиса остановившимся взглядом смотрела в покачивающуюся лошадиную гриву, смотрела и ничего не видела. Воспоминание, так некстати заменившее мысли о еде, нахлынуло, как потоп; в груди неожиданно стало жарко, а внизу живота, вопреки всему на свете, вопреки дождю, голоду и холоду, свернулась пружиной волшебная огненная змея. Она не помнила, как тогда очутилась на земле, лежащей на той самой стеганке, едва уловимо пахнувшей дымом и еще чем-то неведомым. Но помнила руки эльфа, оказавшиеся разом везде, его губы, горячие и все более требовательные, не зовущие – приказывающие. Его шепот, слова непонятного ей языка, звучавшие так, что мурашки бежали по спине, а сердце, казалось, перекачивало под кожей не кровь, а чистый огонь. Его стон, такой бесстыдно-торжествующий, когда она, осмелев, наконец, и позабыв, кто она и где находится, сама потянула завязки его штанов, запуская ладонь под поясок… Она помнила волшебное, упоительное чувство, которое в ней вызывало простое прикосновение к его коже, шелковистой на ощупь, с кривыми ветвями и неровными звёздами старых шрамов; и как кружилась у нее голова, когда она гладила эту кожу, чувствуя, как под ней перекатываются мускулы эльфьего гибкого, сильного тела. Помнила, как, словно в каком-то дурмане, лихорадочно рвала шнуровку собственных ботинок, в нетерпении бормоча проклятия, а Иорвет, не давая ей опомнится, целовал ее спину, шею, плечи, обнимая сзади и каким-то образом уже проникнув рукой в ее трусики… Как она, избавившись, наконец, от штанов и ботинок, не сумела сдержать рвущийся из ее груди, ликующий то ли возглас, то ли стон. Все ее существо рванулось навстречу этому горячему, кипящему, уносящему к небесам и одновременно в бездну, тому, что сплетало их тела в объятии где-то посреди неизвестного, бескрайнего леса, посреди чужого Алисе мира, в который она пришла, имея при себе лишь 3 жалких десятка банок с тушенкой, да еще невнятную, неуверенную надежду – она сама не знала, на что. …Алиса что есть силы укусила себя изнутри за щеку и, перехватив поводья, неловко повозилась в седле, пытаясь отвлечься, снова ощутить себя здесь и сейчас, на дороге неведомо куда, прочь, прочь от той лесной опушки, навсегда… И услышала, как изменился ритм перестука копыт лошади, идущей следом. Всадник нагнал ее, поравнялся, пустил коня стремя в стремя. - Beanna! – тот самый голос, который только что в непрошенном видении выстанывал ее, Алисино, имя, теперь был именно таким, каким, на самом деле, и стоило бы его помнить: саркастичным, ядовитым и насмешливым. - Beanna, я, конечно, слышал, что многие d'hoine ухитряются даже спать в седле! Но чтобы спать, толком не научившись в нем держаться… - он театрально похлопал в ладоши, изворачиваясь всем телом и с издевательским полупоклоном заглядывая Алисе под капюшон. Алиса подняла голову, посмотрела на него, кусая губы, тут же смущаясь и принимаясь себя за это костерить. Губы Иорвета кривились в ухмылку, глаз горел весело и зло. - Не сплю я, - буркнула Алиса. И зачем-то добавила: - Холодно… Эльф откинул капюшон своего плаща, быстро огляделся. Тут и Алиса, наконец, заметила, что местность изменилась. Лес стал редеть, подлесок исчез вовсе; стало просторней, да и дождь, похоже, кончился – вода капала теперь лишь с ветвей сосен, странно перекрученных в стволах, словно какой-то неведомый шутник задумал вылепить их из пластилина. - Пожалуй, ты права, d'hoine, - небрежно сказал эльф. - Надо согреться! Мелькнула, как молния, секундная надежда – вот сейчас он скомандует «привал»; сейчас будет чахлый, но костерок, немного горячей хотя бы воды, а может – даже с пшенкой, несоленой и противной. Главное – слезть с проклятого седла, лечь, неважно куда, на землю, под дерево, но лечь и лежать, лежать… Иорвет подобрал повод своего коня. Что-то отрывисто и бодро скомандовал на Старшей речи, оборачиваясь к их маленькому отряду. И пустил коня рысью. Остальные эльфы с готовностью подобрались в седлах, зарысили следом. Алиса внутренне взвыла. Совершенно онемевшими пальцами тоже кое-как разобрала поводья, сжала истертые колени на крыльях седла и неуверенно толкнула лошадь пятками. ************** Когда Иорвет, наконец, все же скомандовал привал, уже порядком смеркалось. Алиса, едва ли не в голос подвывая от боли в измотанном теле, кое-как сползла со своей лошади, спокойной и покладистой и, казалось, тоже порядком измученной вынужденным взаимодействием с Алисой, державшейся в седле, как подмокший мешок с мукой. Шестерым эльфам, сопровождавшим Иорвета, распоряжения командира были вовсе не нужны. Действовали они складно и организованно, без лишних слов, движений и даже звуков. Двое бесшумно растворились среди деревьев, вскоре вернувшись с увесистыми охапками дров и пусть сыроватого, но пригодного на растопку хвороста; еще двое занялись лошадьми, расседлывая, обтирая, стреноживая и подвешивая к их мордам торбы с овсом; кто-то, взяв котелок, направился к ручью за водой. Иорвет копался в своих седельных сумках, лично отмеряя скудные запасы провизии на сегодняшний ужин. С брезгливым скепсисом покосившись на обессилено скрючившуюся в корнях сосны Алису, он, помедлив, вместе с проклятой крупой все же достал банку заветной тушенки. Потом кинул на Алису еще один быстрый взгляд, и, если бы у нее остались силы смотреть и замечать, она могла бы видеть, как в этом тяжелом, цепком взгляде на миг блеснуло что-то еще… Она услышала неприятный, насмешливый голос другого эльфа, устраивавшего под деревом лежанку и какое-то подобие навеса из двух скрепленных вместе плащей. Иорвет, не глядя в его сторону, что-то ответил, равнодушно и бесцветно, и принялся раздувать костер, разжигая его сухой берестой, также припасенной в его, как Алисе порой казалось, бездонных сумках. Второй эльф протянул что-то едва слышно, но таким тошнотворным, смакующим тоном, что Алиса, против своей воли, вздрогнула и быстро покосилась на него. И вновь, в который раз, натолкнулась на взгляд – тянущий, сосущий, жуткий, вызывающий в ее сознании чувство, что на нее веет сырым, безысходным холодомтиз какого-то плесневелого подземелья. Эльф еле заметно растянул губы в тонкой, вызывающей в Алисе омерзение и ужас, усмешке. Она содрогнулась, быстро отвела глаза. Украдкой взглянула на Иорвета. Тот раздувал костер, не глядя ни в ее сторону, ни на товарища. Когда, наконец, сели ужинать, совсем стемнело. Всполохи костра плясали на лицах эльфов, сосредоточенно жующих несоленую кашу с тушенкой. Алисиной тушенкой. Тушенкой, которую Иорвет по приходу в лагерь тогда, в самый первый день, немедленно у нее изъял и передал Киарану, который, по всей видимости, был в отряде кем-то вроде интенданта… Спустя два дня Киаран – единственный, кто вообще разговаривал с Алисой в том лесном лагере, разговаривал сдержанно, но все же спокойно и без презрительной злобы, - сказал ей, что такое ценное продовольствие надо хранить лишь на самый крайний случай, а сейчас лучше обходиться тем, что есть. Алиса еще подумала тогда, глядя вокруг и кутаясь в отсыревшую рваную стеганку: если это не крайний случай, то что же тогда, в таком случае, он?.. Теперь Алиса сидела на бревне, протягивая руки к костру, точно огнепоклонник. От одежды шел пар, дым ел ей глаза – но она словно не замечала этого, желая обнять огонь, принять в себя еще хоть немного тепла, хоть немного обсохнуть… Ей казалось, что ощущение полностью сухой одежды на теле заставило бы ее сейчас разрыдаться от счастья, не стесняясь никого и ничего. Эльфы о чем-то тихо переговаривались поверх костра и Алисиной головы. По-видимому, первая нормальная, сдобренная мясом пища, съеденная ими за три дня пути, привела их в довольно благодушное настроение. Алиса даже услышала, как кто-то – не Иорвет и не тот, второй, пугавший ее до дрожи, - даже проговорил что-то нараспев веселым голосом, явно шутливое, а все остальные негромко, понимающе засмеялись… Алиса, словно мышь из-под метлы, украдкой смотрела на сидящих вокруг. И ей на секунду почудилось, что никакой дороги нет и не было, что она по-прежнему в том лесном лагере, что Иорвет ушел неведомо куда и никогда не вернется, а она так и останется тут, не пленница – но и не гостья; призрак, невидимка, сквозь которого все смотрят и которого словно бы нет. Она украдкой вздохнула. Подалась вперед, проверяя развешанный на рогатинах у огня плащ – единственное, что служило ей подстилкой на голой земле обе предыдущие ночи. Плащ медленно подсыхал, и она молилась богу, впервые в жизни искренне и взаправду молилась – чтобы прямо сейчас не пошел опять проклятый дождь, дал дожить до утра, дал хоть чуть-чуть отогреться, обсохнуть, не умереть от этой стылой сырости… Она видела, как Иорвет достал свою трубку, раскурил ее, окутавшись дымом и глядя в костер, с легкой полуулыбкой слушая рассказчика, развлекавшего все общество какой-то байкой. Как один из эльфов, с заплетенным в косу длинным «ирокезом» на голове, достал откуда-то – Алисе показалось, что из-за сапога, - увесистую плоскую флягу и нерешительно покосился на командира. Тот сверкнул на него глазом, сказал что-то, явно нарочито грозным тоном, но тут же коротко, каркающе рассмеялся и сам протянул руку… «Ирокез» тут же с готовностью отдал ему флягу. Иорвет выдернул зубами пробку и, несколько картинно запрокинув назад голову, сделал пару больших глотков. Крякнул, утер рот, затянулся своей трубкой и передал флягу дальше, запуская ее по кругу. Алиса еле слышно вздохнула, скукожилась еще сильней на своем бревне, жалея, что плащ сейчас не на ней, и нельзя натянуть капюшон до самого носа, прячась в него, словно улитка, словно бы взаправду становясь невидимкой. Вдруг перед самым ее носом появилась рука с зажатой в ней флягой. Алиса уставилась на нее так, будто не понимала, что это такое. - Пей, - повелительно сказал знакомый голос. Она подняла голову. Встретилась с буравящим ее зеленым глазом. Эльф вздохнул, вновь выразительно покачал в воздухе флягой прямо перед ее носом. - Beanna, ты вроде никогда не жаловалась на глухоту. Пей, говорю! - Я… - Не мямли! – отрезал он. - Пей. И не спорь. Стало очень тихо. А потом кто-то – кажется, хозяин фляги, - негромко что-то спросил. Иорвет, сразу сбросивший своё напускное благодушие, натянулся, как тетива, на которой уже лежала стрела, направленная прямо в лоб каждому; и сразу стало видно, кто именно здесь главный, кого слушают и кому не смеют перечить. Он неторопливо всех оглядел, причем глаз его разгорался, как у дьявола, и медленным, тяжелым голосом произнес какую-то недлинную фразу. И все враз будто стали меньше ростом. Он встал со своего бревна, не спеша подошел к Алисе. Слегка наклонился, всовывая ей флягу прямо в руки и глядя на нее так, что Алиса не смогла бы возразить, даже если бы захотела, просто потому, что у нее вдруг почему-то отнялся голос. Деревянной рукой она приняла флягу, вытащила зубами пробку. И, зажмурившись, сделала глоток. Водка обожгла горло, на секунду перехватило дыхание. Алиса совершенно инстинктивно уткнулась носом в сгиб собственного рукава, вдохнула, занюхивая… И вдруг услышала короткий смешок – не издевательский, самый обычный, даже, пожалуй, понимающий. Повернулась, взглянула слезящимися глазами на сидящего совсем близко эльфа с ирокезом-косой. И, кисло улыбнувшись, робко протянула ему флягу. Тот сощурился и слегка наклонил голову, став сразу похожим на хищную птицу. Но флягу взял. Отхлебнул, не глядя на Алису, и передал дальше, товарищу, сидевшему с ним плечом к плечу. Эльфы снова о чем-то оживленно заговорили, перестав обращать на Алису внимание, а она, наслаждаясь блаженным теплом, разлившимся внутри от крепкой водки, еще некоторое время сидела у огня. Вскоре почувствовала, как глаза начинают слипаться, как все перед ними плывет, словно в калейдоскопе, как по телу, наконец, разливается блаженная дремота. Ни на кого не глядя, она сняла с рогатин свой плащ и, отойдя в темноту на несколько шагов, расстелила его на земле, под сосной. Легла, сжалась в комок, стараясь не растерять тепло, пока что обнимавшее ее под все еще сырой, старой, истрепанной стеганкой, которую дал ей Киаран еще в лагере… И провалилась в сон. Спала она недолго. Действие водки быстро закончилось, скудные крохи тепла – еще быстрее. Она проснулась сразу и резко, вздрогнув всем телом. И поняла, что разбудил ее не только холод. От костра раздавались голоса – один нервный и злой, с нотками явного бешенства, и второй: так хорошо ей знакомый, убийственно саркастичный, жалящий, словно хлыст, короткими словами и фразами. Все еще лежа на боку, свернувшись в судорожный комок, она видела подсвеченную огнем, перевернутую и оттого какую-то словно не совсем реальную картину: Иорвет, стоя во весь рост, возвышался, заложив руки за спину, над тем самым эльфом, что так Алису пугал. Командир скоя'таэлей стоял, выпрямившись и заложив руки за спину, и было в его фигуре нечто, вызвавшее в алисином измученном мозгу такое дикое посреди этого леса слово: «эполеты». Он глядел сверху вниз на того, сидящего перед ним на бревне, и ровным, твердым голосом говорил что-то, словно гвозди в крышку заколачивал, явно повторяя уже сказанное ранее, но теперь - с недвусмысленной угрозой. Раздался еще чей-то голос; кто-то, невидимый в тени всполохов костра, сказал даже словно слегка удивленно: «Riordain, bloede arse!..” – и дальше еще что-то, судя по интонации, совершенно точно означавшее «заткнись, захлопнись». В ту же секунду Иорвет, не вынимая рук из-за спины, сделал носком ноги какое-то неуловимое движение, и из рук сидящего полетела куда-то в сторону коробочка, рассыпая белый порошок… Сидящий на бревне издал какой-то не то вскрик, не то всхлип, проводив коробочку диким, отчаянным взглядом, и застыл на месте… Иорвет же развернулся и с какой-то ленивой грацией, не оглядываясь, отошел, сел на свое место, вновь обводя взглядом своих бойцов. Стало очень, очень тихо. Затем он негромко, твердо и отрывисто что-то проговорил – так, что даже Алисе, свернувшейся в темноте, вне круга костра, отчетливо захотелось мелко кивнуть и сказать, не узнавая своего собственного голоса: «Есть, командир! Ясно, командир!..» Лишившийся своего волшебного порошка эльф, ни на кого ни глядя, поднялся и ушел в темноту. Было слышно, как зафыркали, заволновались невидимые во тьме лошади. Алиса крепко зажмурилась, стараясь вновь поймать состояние дремоты, не давая глазам распахиваться, глядеть в костер, туда, где было хоть немного тепла… Так она и лежала какое-то время. Очень скоро костер перестал плясать яркими всполохами; эльфы явно сложили «надью» - бревна, которые будут тлеть всю ночь, не давая света и не обнаруживая в темноте их стоянки, но позволяя греться у костра до утра. А потом Алиса почувствовала, что над ней кто-то стоит. Приоткрыла глаза, испуганно приподнялась на локте, с трудом сдерживая зябкую дрожь. Рядом с ней тяжело упал на землю стеганый тегиляй, так знакомо пахнувший дымом и… Иорветом. Пока она, как сова из дупла, таращилась то на эльфа, то на лежащую перед ней стеганку, Иорвет уже отвернулся и, сделав несколько шагов в сторону костра, небрежно бросил, на миг замерев и слегка обернувшись через плечо: - Ложись, beanna, укройся. Хватит трястись, как мышь. Алиса открыла рот. И тут же закрыла его, отчетливо понимая, что в какой угодно другой вселенной – только не в этой… В этой она не станет отказываться, не станет разводить глупые церемонии, делая вид, что такое обращение ее оскорбляет, не станет придумывать глупостей насчет того, что она должна и чего не должна… Она просто уткнется в эту стеганку, восхитительно сухую с изнанки и теплую, ляжет на одну полу, укрываясь другой – ведь она, стеганка, такая большая, а Алиса такая маленькая, осунувшаяся, резко похудевшая, - вдохнет знакомый запах и, наконец, согреется. - Куртку свою сними, и что там еще на тебе надето, - тем же небрежным тоном сказали ей от костра. – В мокром не согреться. - Я уже обсохла, - зачем-то сказала она, еле слышным, хриплым голосом. - Beanna, ты хочешь вступить со мной в дискуссию? – с напускным равнодушием спросили от костра. Алиса нехотя вылезла из своего кокона, поднялась. Трясясь и стуча зубами, принялась стаскивать свои сырые тряпки, надевать на рогатины ботинки и развешивать портянки… Иорвет сидел, завернувшись в свой плащ, и курил трубку, глядя в костер. Казалось, Алисы он даже не замечает. Остальные эльфы, расстелив свои походные лежанки, уже спали вокруг, под деревьями. - Спасибо, - вдруг еле слышно сказала Алиса. Он поднял голову, уставился на нее тяжелым, нечитаемым взглядом. Некоторое время молча смотрел. Так ничего и не сказав, снова отвернулся и стал глядеть в красные сполохи, пляшущие по углям. - А как же ты?.. – еще тише, воровато оглядываясь по сторонам, словно спрашивала что-то недопустимое и крамольное, сказала Алиса. Иорвет быстро сверкнул на нее глазом. Она думала, что он не ответит. Но к ее удивлению, он все же заговорил, тихо и словно бы нехотя: - Моя стража первая. У костра тепло. Мне достаточно. А ты нужна мне для дела, живой и хотя бы относительно здоровой. И окутался трубочным дымом. Алиса, зябко переминаясь с ноги на ногу, в нерешительности постояла у костра еще несколько мгновений. А потом ушла в темноту, и забралась в тепло командирской стеганки. И немедленно провалилась в беспамятную, абсолютную черноту, успев еще подумать, что часа два у нее, пожалуй, есть.