Чем заканчиваются все дороги? - II

Бездумно глядя в стену, на которой танцевал отсвет свечей из канделябра, стоявшего на столике рядом, Алиса неподвижно сидела в большой деревянной бадье, помещавшейся за ширмой в углу ее комнаты. Вода в бадье медленно, но верно остывала. Светильник, чадя, потрескивал и шипел, и звук этот в тишине казался Алисе непривычно громким. В темных, пустынных коридорах, залах и комнатах корчмы было пусто, темно и тихо; так тихо, что из приоткрытого окна, с улицы, раздражающе отчетливо доносились, ничем не перекрываемые, отдаленные звуки карнавала, устроенного на главной площади не то в честь вновь созванного конвента чародеев, не то в честь бог знает чего еще… Вслушиваясь в эти звуки, Алиса в очередной раз раздраженно поморщилась. Чтоб вам пропасть с вашими праздниками, подумала она. Еще пару дней корчме точно пустовать, как это уже бывало раньше. О да, Ковир был богатым городом. Празднества за счет казны, во время которых из каких-то неведомых погребов на улицы выкатывались целые бочки невыносимо кислого, легкого вина, ударяющего скорее в ноги, чем в голову; карнавалы с шествиями и жонглерами и все теми же бочками, ярмарки, перетекающие все в те же карнавалы и празднества – недостатка в них не было круглый год. Не была им помехой ни знаменитая своим мерзким характером ковирская погода, ни вести с юга, тревожные, зловещие, чернокрылые, как шлемы нильфгаардских солдат… Город не хотел ни о чем знать. Город хотел веселиться и веселить, спускать последнее и наживать неслыханные барыши. Алиса по-своему любила этот город. Она его понимала, она благодарила его. Она жила в тоннелях его узких, продуваемых сырыми ветрами улочек, словно домовитая мышь, беспрестанно хлопоча лишь о своих запасах и не желая знать больше ничего, гоня от себя и чернокрылые вести, и серопёрые мысли, всё, всё… В дни больших празднеств корчма обычно закрывалась. Повара и челядь стаей летучих мышей неслись на площадь, под шумок сметая за собой с кухни плохо лежавшую снедь и прославляя короля Танкреда, славный Ковир и Повисс и городского ипата заодно вместе с ними. Алиса хмурилась, но не возражала. Смысла не было. Не было смысла ждать в эти дни и посетителей; площадь с ее огнями, с играющими пусть не в склад не в лад, но весело, полупьяными трубадурами влекла к себе дармовой выпивкой не только кметов и бедноту, но и публику почище… Где-то под окном резко, пронзительно заорали коты. Алиса вздрогнула, чуть слышно выругалась. Звуки ночного города, обычно заглушаемые круговертью корчмы, вызывали в ней какую-то смутную, неясную тревогу. Ей было не по себе в тишине, наполнявшей ее комнату; словно из этой тишины могло выползти что-то, что Алиса так долго и старательно гнала прочь, безмолвно заклиная самой своей жизнью: «Вам кого? Алису? А это вы, братцы мои, ошиблись!..» Ухо ее искало знакомых звуков, этой приглушенной, но неумолчной симфонии ее благополучия, ее покоя, ее «сегодня» и ее «завтра» - хохота и говора публики, отдаленной ругани поваров, быстрой, дробной поступи разносчиц и мальчишек-полотеров; неясных, но таких привычных, успокаивающих звонов, плесков, стуков... Хотелось немедленно эту тишину разорвать; заговорить вслух громко и деловито, размять пальцы, пробежавшись ими по грифу лютни или же гита'хара, который сперва пришлось бы выклянчить у Ниэллана; или разобрать с Айлем его новое стихотворение, положить его на музыку… Заняться делом. Закружиться. Заполнить пустоту и тишину шумом будней, таким привычным и уютным. Не думать. Не вспоминать. Она еле заметно усмехнулась, вдруг припомнив, как когда-то, на Земле, в городе, который она за пять с лишним лет успела изрядно подзабыть, она точно также не любила такую вот тишину, когда из пыльных углов ползли в ее голову мысли, которые думать она себе запретила и о которых теперь, здесь, даже странно было вспоминать… Тогда, в той жизни, достаточно было просто включить телевизор, и совершенно все равно было, что там идет; она все равно не станет это смотреть, просто наполнит дом сонным бормотанием; иллюзией чьего-то незримого, но такого успокаивающего присутствия. «Телевизор», - подумала Алиса. «Иорвет», - со вздохом подумала Алиса, обреченно, с каким-то грустным смирением вспоминая не свечение синего экрана, а длинный, чуть изогнутый кинжал, торчащий точно из середины этого экрана, навеки темного. Она снова усмехнулась, на этот раз вслух. Три года она почти не вспоминала о нем. Три долгих – и таких, оказывается, скоротечных года. Разве что сны, приходившие все реже и реже; но сон томил неясным, щемящим чувством так недолго; а дальше начинался новый день, полный забот; и Дуду говорил – в эркере опять расколотили зеркало, надо звать стекольщика, а это такие деньги, что он, Дуду, удавил бы и того стекольщика, и то зеркало, почему-то не упоминая при этом расколотившего; и Айль говорил, что пять выступлений в неделю – это уже слишком; и Лэссер говорил, что вечером репетиция, что через неделю ей петь в ратуше, а она носится по улице с раскрытым горлом… Словом, о снах вспоминать было некогда. И сны уходили. И воспоминания уходили. Все дальше и дальше, глубже и глубже; и не было в ее жизни ничего, что могло бы напомнить… Кроме самой корчмы, разумеется. Но не станешь же, в самом деле, только тем и заниматься, что вспоминать, на какие именно средства корчма построена и откуда, собственно, эти средства взялись! Три года она не вспоминала, не думала. Ей было некогда. Она неутомимо наполняла свою кладовку зернышками. Она пела песни, которых не сочиняла; она пристально наблюдала за сидящими в зале – что нравится, что лучше «заходит», а для каких музыкальных конструкций 21-го века планеты Земля ее нынешняя публика еще не готова... Она забывала. Она почти забыла. Почти… И вот теперь – пожалуйте. Ведьмак и его рыжеволосая чародейка. И этот разговор, казавшийся таким важным и нужным, суливший облегчение – а на деле лишивший ее, Алису, покоя, обрадовавший и расстроивший одновременно. «И почему всё вечно так не вовремя? – думала Алиса. – Везде и всегда. Я-то, дура, думала, это только на Земле так…» «Земля», - подумала Алиса и честно постаралась припомнить хоть что-нибудь. Лица родных и близких, не смазанные, полузабытые, а яркие, знакомые до черточек. Дни, проходившие в покое и понятных занятиях. Удобный город, удобный дом. Газовую плиту. Ванну, перед купанием в которой не нужно сперва целый час гонять слуг, чтобы те наполнили ее горячей водой… «Черт возьми, - мельком подумала Алиса, - эдак еще лет через 10 я, пожалуй, вообще забуду, что там у меня не было никаких слуг!.. Мне они были не нужны… Забавно. Или нужны?» Образ ванны, белоснежной угловой ванны с расставленными по краям всевозможными шампунями, бальзамами и прочими кремами вдруг настолько ярко возник перед мысленным Алисиным взором, что на секунду ей стало стыдно. Так ярко она уже не могла припомнить даже родительский дом. Даже собственный рабочий кабинет, и лицо Совы за соседним столом… Ванная. «Иорвет», - тут же вновь стукнуло в ее голове. И вновь мелькнули в памяти образы, жаркие, влажные, совершенно ненужные ей в этой жизни – обнаженная, высокая шея и грудь, увитые лиственной татуировкой; нахальная, ехидная, подначивающая усмешка; потрепанная рубашка, падающая на пол с широких, сильных плеч… Алиса зажмурилась и помотала головой. Невесело усмехнулась. И вдруг разозлилась. - Что б тебя черт побрал!.. - негромко сказала она вслух. Она вздохнула. Провела влажной ладонью по лицу, словно силясь смахнуть невидимую паутину, лишающую ее покоя, раздражающую, мешающую... - Хрен тебе, - тихо проговорила она в пустоту. – Я тебе не бабушка Лессэра! «К черту всё, - подумала она, - напьюсь!» И тут же поняла, что и впрямь напьется. Что спасения от этого нет. Что к пьянке, безобразной и дикой, она готова, как самурай к смерти. Что в груди у нее уже зашевелилось так старательно загоняемое внутрь, дрессируемое, подчиняемое – но так отлично помогающее избавиться от всего. От воспоминаний. От мыслей. От вопросов, не заданных и не получивших ответа. Она откинула голову на край бадьи, прикрыла глаза, прислушиваясь к самой себе… И поняла: да, это именно то, что ей нужно. Сейчас. Сегодня. Здесь. И к черту всё. ********** В прошлый раз, чуть больше месяца назад, все начиналось точно также. Город бездумно кружился в точно таком же ярмарочном веселье. Лессэр отбыл по каким-то своим мажьим делам, сказав, что вернется через три дня. Айль ушел на площадь со знакомыми лютнистами из передвижного театра, второй год не передвигавшегося никуда дальше летней и зимней столиц Ковира. Алиса, ощущая это странное, сосущее чувство в груди, маялась в тишине. Сняла со стены лютню. Немного поупражнялась. Убедилась, что ничего, ровным счетом ничего не получается так, как надо. Села за конторку, стала проверять счета, надеясь погрузиться с головой и отвлечься. Выходило из рук вон плохо… В конце концов она не выдержала и постучала в комнату в конце коридора, где вот уже второй год жили вместе оба эльфа из ее маленькой труппы. Ниэллан открыл ей далеко не сразу. Был он босой, расхристанный, в мятой рубашке и коротких, до колена, штанах. Судя по его виду, он только что крепко спал, не смотря на то, что день давно перевалил за полдень. - Двинься, - угрюмо буркнула Алиса и, не дожидаясь ответа, всунулась в комнату с двумя кувшинами пива, зажатыми подмышкой каждой руки. - С чего вдруг такой поворот? – тем же тоном спросил Ниэллан, впуская ее и запирая дверь. - Будто сам не знаешь, - мрачно сказала Алиса. – Праздник у людей – вот, давай праздновать, что ли. Ниэллан был, пожалуй, единственным в этом городе и в этом мире вообще, перед кем Алиса не опасалась показывать свою, так сказать, вторую сущность - пьяную, неуемную, скорую на нелепые и подчас дикие выходки. Часто Алиса думала, что у них с Ниэлланом, пожалуй, даже больше общего, чем у нее с Лессэром или с тем же Айлем, не говоря уж о низушке-барабанщике или господине Кайметтере, степенном, ответственном краснолюде, игравшем на скрипке, как сам дьявол, являвшемся на репетиции и выступления точно вовремя и точно вовремя с них уходившим. Про Ниэллана, как и про саму Алису, тоже никто толком ничего не знал. Как и она сама, для всех он тоже появился словно бы ниоткуда; прибился к ним с Айлем, когда они еще только-только обживались в Ковире. Хотя «прибился» - было бы неверное слово. Он просто возник, и с тех пор был; и Алисе уже порой казалось, что был он всегда. Малоразговорчивый, скрытный, подчас откровенно грубый, он всегда делал, что хотел, и о мотивах его порой оставалось только догадываться. При этом почти всегда выходило так, что оказывалось - именно он и бывал прав... Была за ним какая-то мрачная тайна, Алиса в этом даже не сомневалась. Как почти не сомневалась она и в том, что еще не так давно он вполне мог носить скоя'таэльский зеленый «стегач» и беличий хвост на шапке... Но эти мысли она старательно загоняла в самый дальний угол своей головы, повторяя про себя вновь и вновь мантру "это не моё дело". Ниэллан никогда ничему не удивлялся; никогда ни о чем не спрашивал и не рассказывал; и при этом понимал, конечно же, куда больше, чем Айль, чем Лессэр и даже чем сама Алиса. Он не стеснялся в выражениях, а жеманство и даже, кажется, обыкновенные хорошие манеры подчас приводили его в тихое бешенство. Алисе было с ним легко. Он был для нее чем-то вроде части природы, как луг или река. С ним можно было не притворяться. Можно было быть пьяной. Можно было похабно и злобно шутить. Вести себя безобразно. Буянить и куролесить. Сбросить личину собранной, сдержанной хозяйки корчмы, образованной женщины и известной певицы. …через два с половиной часа они уже пели – нет, орали во все горло на два голоса песню под названием «Bloede черная ночь», которую только что сами и сочинили. Песня исполнялась под дикие рок-н-ролльные аккорды, не встречавшие обычно понимания ни у кого, кроме, собственно, Ниэллана, и содержала в себе рифмы характера «кровь – любовь» и невероятное количество матерной ругани. От выпитого и духоты оба они сильно потели, и по этой причине решили вылить друг на друга по ведру воды, наклонившись над бадьей для купания. Когда большая часть этой воды оказалась на полу, Алисе показалось, что ничего смешнее она в жизни не видела. Она смеялась, сползая на пол и еле держась за край бадьи, а Ниэллан обозвал ее «foile beanna» и внезапно начал ржать вместе с ней… Потом они грубо хохотали, задирая друг друга шутками, за которые в иных местах и от иных персонажей можно было легко получить в морду, а то и нож в бок. Снова пели про «Bloede черную ночь», а потом Ниэллан, начавший делать странные движения пальцами возле стриженного «под ноль» виска, словно искал несуществующую длинную косичку, научил ее какой-то явно скоя'таэльской песне, от чего Алиса даже слегка протрезвела и плотно закрыла окно, надеясь, что все возможные невольные слушатели сейчас находятся на площади… Отлучаясь по нужде, Алиса в полутемном коридоре поймала за рукав девушку-подавальщицу, которой велела приносить к ним в комнату закусок и пива до тех пор, пока «земля не налетит на небесную ось». Смысла выражения девушка, конечно, не поняла; но свою хозяйку знала и прекрасно видела, что если земля и налетит, то точно еще не скоро. Дня через два, если повезет, если вернутся мастер Лессэр и мастер Айлинор, и прекратят, и уймут, наконец, и приведут в чувство. Мастер Айлинор явился поздно вечером и ознаменовал своим появлением краткий, но безобразный скандал. Даже сквозь хмель Алиса в который раз поразилась, насколько странной была эта пара, и дело тут было вовсе не в том, что оба они были мужчинами. Алиса знала, что для долгоживущих эльфов это не имеет значения. Но молодой Айль, горячий и взрывной, как порох, порывистый и слегка наивный – и Ниэллан, явно уже не юный, временами похожий на матерого волка своей повадкой, своей скрытностью, своей собранностью и какой-то странной устремленностью в себя, которая слетала с него лишь в дни таких вот «загулов»… Они были даже не как черное и белое. Они были - серое и золотое. Весенний день и октябрьские сумерки. И тем не менее, кажется, действительно любили друг друга. По крайней мере, страсти им точно было не занимать. Скандал начался мгновенно и очень бодро продолжился. В результате уже через 15 минут Ниэллан в компании двух полных кувшинов пива, красуясь разбитой губой и свежим кровоподтеком на скуле, вошел к Алисе в комнату, куда она благоразумно ретировалась. Вид у эльфа при этом был такой, словно ничего не произошло, словно не было только что взаимных оскорблений и трехэтажной ругани, доносившихся не только в Алисину комнату через стены и коридор, но, вероятно, даже на соседнюю улицу. Алиса, уже слегка протрезвевшая, тут же кинулась к эльфу с мокрым полотенцем. Он только отмахнулся, сказав, что это пустяки. - Ничего себе пустяки, - сказала Алиса, невольно окидывая взглядом внушительную фигуру Ниэллана, явно бывавшего и в драках, и в бою, вспоминая довольно-таки субтильного, даже хрупкого Айля… - Что смотришь? Наливай давай, - буркнул Ниэллан. Алиса скривила губы, покусывая щеку. Эльф, нахмурившись, посмотрел ей в лицо. - Ты что, правда думаешь, я могу его ударить? – тихо и почему-то с угрозой проговорил Ниэллан, переходя на Старшую речь. Алиса пожала плечом. - Кто вас знает… Ниэллан шумно выдохнул. Слегка поморщился. - Ему надо было выпустить пар. Пусть теперь остынет. И вообще, какого дьявола мы тут засели? Бери лютню свою, пошли! И они пошли. Дальше Алиса помнила довольно смутно. Был какой-то полутемный кабак где-то на задворках, и сидевшие в нем почему-то исключительно эльфы и краснолюды встретили Ниэллана, как давнего знакомого, и, судя по некоторым признакам, знакомого отнюдь не только по песням и совместным попойкам. Ниэллан вытолкал Алису вперед, под оценивающие и не очень-то дружелюбные взгляды, выпил самогону и немедленно завел про «Bloede черную ночь». Алисе ничего не оставалось, как давать ему аккорды и подпевать. Краснолюды одобрительно загудели, какой-то незнакомый эльф сунул Алисе под нос стакан самогона… А дальше все потерялось в тумане. Кажется, она с кем-то плясала прямо на столе. Кто-то уходил и приходил, кто-то, кажется, даже обсуждал что-то серьезное. Алисина Старшая речь была довольно хороша, но в ту славную ночь словарный запас ее изрядно пополнился – в основном, ругательствами и идиомами. Как они попали домой, Алиса не помнила. На следующее утро, ближе к обеду, она сидела на кухне у поваров, мрачно дуя квас, когда к ней подсел всклокоченный и хмурый Ниэллан, бесцеремонно взял из ее рук кубок и принялся жадно пить. - Выглядишь так, будто спал под лавкой, - сказала Алиса. - На лавке, - невозмутимо ответил Ниэллан, - в общем зале. Ты, кстати, в курсе, что там окно не закрывается? - Не впустил?.. – участливо спросила Алиса. Эльф усмехнулся – мрачно, но в его темных глазах на секунду что-то заискрилось. - Пусть подуется, - ласково и как будто даже с гордостью за возлюбленного сказал он. – Его право! - Не переживай, - зачем-то сказала Алиса. – Завтра Лессэр вернется, мне тоже достанется. И за пьянку, и за курево – отдельной программой… Ниэллан насмешливо скривился. - Да что твой Лессэр? Повздыхает о твоей заблудшей душе, а потом рассолу принесет. Будто я не знаю… - Не знаешь, - сказала Алиса. – Он мне мозг выест маленькой ложечкой! Лучше б… - она замялась. - Подраться? – покосился на нее Ниэллан, как-то плотоядно усмехаясь. Алиса хохотнула – и тут же скривилась от боли, резко стрельнувшей в висок. Ниэллан поднялся и тяжело хлопнул ее по спине. - Раз уж мы все равно кругом провинились, - сказал он, направляясь к стойке подавальщиц пива, - предлагаю хотя бы сейчас прекратить наши страдания… Таков был прошлый раз. И Алиса почему-то не сомневалась, что нынешний выйдет не менее потрясающим по силе и размаху, и будет всё – и скандал, конечно, тоже… Но это потом. После. А сейчас… Алиса усмехнулась и спросила себя, с чего же сегодня лучше начать – с пива или с вина? И куда, интересно, они записали тогда слова той песни, и записали ли вообще? И где же все-таки находится тот кабак, тоже не лишним будет, пожалуй, узнать... «Черт, - подумала она, чувствуя вдруг нечто вроде озарения. – А ведь это, кажется, был самый настоящий бандитский притон! Как же быстро, однако, до меня всё доходит, да… И как же называются у нас не-люди, промышлявшие бандитизмом и терроризмом? «Клуб бывших скоя'таэлей», смешно… В Ковире, ага. Да и бывших ли? А, черт, даже думать об этом не хочу! В конце концов, какое мне дело? Интересно, а у Ниэллана под его рубашкой есть эта специальная татуировка? Надо будет Айля спросить… И зачем я вообще об этом думаю? Обещала ведь себе сколько раз: ничего не знаю, ничего не вижу, мое дело – корчма да сцена… Конечно, Ниэллан – из этих… Слепой курицей надо быть, чтобы не понять. Но опять же – какое мне дело? Для меня он просто играет на лютне и гита'харе в моей группе, и какая разница, что…» Мысли вертелись какими-то обрывками. Потом вновь зачем-то зацепились за образ татуировки – листья, ветви, причудливо обвивавшие шею и плечо… Где-то в глубине души вновь толкнулась злость, кусаемая за сухожилия тоской и… чем-то горячим, терпким. Алиса вздохнула, поворочалась в бадье. «Сколько можно вспоминать?» - подумала она, вставая в полный рост, зачерпывая ковшиком чистой, уже совсем остывшей воды из большого ведра, стоявшего рядом, и обдавая себя с ног до головы. «Дудки! Хватит», - стараясь раскрутить в себе эту злость, вытащить ее на поверхность, подумала Алиса, отжимая тяжелый узел волос и ступая из бадьи на чуть влажный домотканый коврик. «Все это – не более, чем сентиментальность. Мне просто надо выпить», - подумала Алиса, сдергивая с крючка жутко дорогой халат из офирского мягкого бархата и широким движением накидывая его на плечи, так, что от дуновения ткани закачались огоньки свечей. И вышла из-за ширмы. И в неясном, размытом свете, еле-еле освещавшем комнату, увидела, что за столом, у окна, кто-то есть. Кто-то, с ног до головы одетый в черное, сидит, вальяжно развалившись и откинувшись назад, на Алисином тяжелом, дубовом стуле, вытянув длинные ноги в высоких сапогах, чуть поблескивающих многочисленными застежками на голенищах. Несколько секунд Алиса стояла, как вкопанная, не пугаясь и не удивляясь. Потом нарочито медленно, выжидательно сложила руки на груди, тем самым словно бы говоря: «Ну? Раз уж пришел, говори!..» Такое уже случалось; визитеры к ней порой приходили самые разные, а уж те, что являлись без приглашения, да еще таким манером, совершенно точно имели к ней какие-нибудь, подчас весьма странные, но подчас и несущие коммерческую выгоду предложения. Поклонники к ней в окно тоже, бывало, лазали. Одно время даже повадились настолько, что Алиса, насилу со скандалом выпроводив одного особо прыткого, не выдержала и попросила Лессэра наложить на окно охранные чары. «Да, а чары-то мы обновить и забыли, - подумала она с досадой, но как бы между прочим. – Черт, как назло, и Лессэра дома нет – на этом их мажьем конвенте торчать до утра теперь будет!» Ей не было страшно. Она давно отучилась пугаться всего на свете. Визитер некоторое время молча сидел, глядя из темноты и, казалось, чего-то от нее ждал. А потом щелкнуло огниво, выхватывая из темноты лицо сидящего и заставляя разгораться трубку в его зубах. И Алиса, разглядев, наконец, это лицо, невольно подалась вперед... Посунувшись на полшага, снова застыла, неловко уронив руки вдоль тела, и вдруг тоненько, истерически захихикала, тут же зажав себе обеими ладонями рот, из-за чего нервный смех, конечно, не прекратился, превратившись в какой-то совершенно неприличный, идиотский, сдавленный гогот. «Мне это снится», - подумала она. «Не может этого быть!» - подумала она, все же какой-то частью своей души надеясь, что и в самом деле обозналась, что воображение и темнота просто сыграли с ней злую шутку, что стоит вглядеться получше – и… - Ты настолько рада меня видеть, что не можешь сдержать счастливого смеха, beanna? – спросили от стола знакомым голосом со знакомым до боли омерзительным выражением. Трубка подсвечивала красноватым знакомое лицо, на котором уже расцветала знакомая сардоническая усмешка, поверх которой Алису буравил тяжелый, пристальный, горящий темным огнем взгляд единственного глаза. - Дьявольщина, - тихо сказала Алиса, делая глубокий вдох и выдох, стараясь успокоиться, понимая, что последнее, что стоит делать – это смеяться. – Это и в самом деле ты! - Какое глубокое наблюдение, - сказал Иорвет, подбирая ноги и выпрямляясь на стуле. – Зришь в корень, d'hoine! «Трехгрошовая опера какая-то, - сказала Алиса про себя и сделала шаг к столу. – Чертовщина, не бывает таких совпадений!» - Это у тебя что, традиция такая? – спросила Алиса, вспомнив вдруг обстоятельства его водворения – да чего уж там, воцарения в ее земной квартире. - Не понимаю, о чем ты говоришь, - равнодушно сказал эльф, затягиваясь трубкой. Взяв себя в руки и перестав, наконец, срываться в нервный смех, Алиса подошла ближе. Чуть дрожащими руками отодвинула от стола второй стул. Села, выразительно посмотрела на приоткрытое окно. Иорвет, еле видимый в полутьме, совершенно отчетливо пренебрежительно фыркнул. Алиса вздохнула. Закрыла окно, зачем-то посмотрев при этом вниз, с высоты второго этажа. Снова села за стол. Потом встала, ушла за ширму, взяла канделябр со свечами… - Ты перестанешь уже мельтешить? – спросил Иорвет. Алиса развернулась и нарочито медленно вернулась к столу. Поставила канделябр, освещая, наконец, и стол, и того, кто за ним сидел. Села напротив, усилием воли стараясь себя подхлестнуть, сесть на конька недавней злости. И с удовольствием отметила, что – да, удивлена, да, ошарашена, даже заинтригована, черт возьми – но она его не боится! Больше не боится. Она даже быстро усмехнулась про себя, вдруг вспомнив позабытое, из прошлой жизни: «У тебя нет здесь власти!..» И что-то похожее на радостное злорадство шевельнулось в ее душе. Некоторое время они друг друга рассматривали. Эльф, совершенно не стараясь этого скрыть, пристально вглядывался в ее лицо, а потом скользнул взглядом ниже. Алиса против воли, словно невзначай, плотнее запахнула халат, и ответила ему таким же прямым, откровенно изучающим взглядом. Да, это и в самом деле был он. Но господи, в каком виде! Знаменитого красного платка на нем не было, шрамом своим он теперь щеголял во всей красе; а темные, торчащие непокорными прядями волосы были острижены с висков почти под ноль, образуя эдакий широкий ирокез - по теперешней моде всех оседлых эльфов Севера, демонстративно носивших волосы именно так, в подчеркнутую противоположность скоя'таэльским косичкам на висках и их длинноухим шапкам. Одет он был в хорошо скроенный черный узкий сюртук, опять же – по моде оседлых, причем далеко не бедных соплеменников, с высоким стоячим воротником. («Прячет татуировку», - тут же догадалась Алиса). На длинных, нервных пальцах поблескивали перстни. В заостренных ушах болталось несколько массивных золотых колец. Вообще во всем его облике была теперь эдакая холеность, даже аристократичность, что никак не вязалось с пристальным, цепким взглядом зеленого глаза и этой его усмешкой. - Что тебе нужно, Иорвет? – спросила Алиса, не в силах больше выносить этой театральной паузы. Иорвет улыбнулся, как Лиса Колобку. - Не смог отказать себе в удовольствии посмотреть на тебя трезвую, beanna! Алиса застыла. - Что?.. – глупо спросила она. - Твое недавнее выступление в одном кабаке на окраине города произвело на меня впечатление, - елейно сказал эльф. – Особенно твои танцы на столе. Кстати, как тебе твой приятель-лютнист? Хлопот не доставляет? С выпивкой у него проблемы кое-какие, не находишь?.. Внезапно Алисе захотелось запустить в него канделябром. Непонятно откуда в ней, минуту назад решившей держаться холодно и отчужденно, взмыла такая злоба, что она едва сдержалась. Она была просто в бешенстве – на этого проклятого эльфа, на его игры, на всю его чертову шайку, на себя саму, теперь ясно понимавшую, что укрывала три года подряд не то связного, не то шпиона, проворачивающего у нее под носом, а вероятнее всего – прямо в ее корчме дела, о которых Алиса пять лет назад, грязная, оборванная и голодная, поклялась ничего не знать и никогда их не касаться… - Чтоб вы все пропали пропадом, - сдавленно проронила она, чувствуя, что ей надо встать и уйти. Прямо сейчас. И чувствуя так же сильно, что сделать этого она ни за что теперь не сможет. - А ты хорошо выглядишь, beanna! – продолжал Иорвет как ни в чем ни бывало. - Смотрю, здешний воздух пошел тебе на пользу. - Да и ты, как я гляжу, прям преобразился, - прошипела Алиса, выразительно оглядывая его костюм. Иорвет сверкнул глазом, усмехнулся. - Жаль, ты не можешь в полной мере оценить всю мою красоту истинного Aen Seidhe! – театрально проговорил он. Алиса глубоко вздохнула, медленно считая до пяти. «Позер чертов», - подумала она. - Отчего же, - буркнула она немного спокойней, нечеловеческим усилием воли беря себя в руки, - могу. И скажу, что твоя краса осталась прежней. Ты неотразим. Эльф хмыкнул, слегка дотронулся длинными нервными пальцами до высокого, гладкого лба. - D'yaebl, вот сейчас мне и впрямь жаль, что на тебя не действует магия!.. Ты бы видела, какую отменную иллюзию на меня наложили, - откровенно похвастался он. – Чародейка оказалась и впрямь мастером своего дела... Представь себе – у меня теперь есть оба глаза! И это… - он небрежно дотронулся до шрама, - не отражается даже в зеркале. - Ужас какой, - злобно сказала Алиса. Вздохнула, подумала. - Ладно, Иорвет, - сказала она, стараясь, чтобы голос ее звучал устало и небрежно. – Заканчивай этот цирк. Говори, что тебе нужно…