Сквозь тишину и мрак

Пухлые, словно набитый ком испачканной ваты, темные тучи обронили свои последние слезы, выжав из себя все, что можно было, и открыли солнцу обзор на Сеул. Лучи сверкали в мутных лужах, согревая тех, кто уже осмелился выйти на улицу. «Куда пойдем?» – активно жестикулируя, безмолвно спрашивает Юнги у сестры. Сонми отвечает, что хочет в парк, на качели. Несмотря на то, что ей уже пятнадцать, ей нравится чувствовать себя ребенком. На удивление, ведь в таком возрасте все хотят в глазах других быть взрослее и иметь подобный взрослым статус. Но его сестренка не такая как все и никогда не была. Гулять в огромном Сеуле в одиночку ей тоже не нравилось, хоть друзей было не густо. Она всегда прогуливалась в сопровождении лучшего друга, родителей или Юнги. Не любила неловкие ситуации, к которым каждый божий раз, стоит ей пойти одной, приводил ее дефект. Разница в возрасте у них была приличная, в целых девять лет. Сам Юнги был не ранним ребенком в семье, а Сонми и подавно. Его мать отчаянно хотела второго и не сдавалась даже перед словами врачей о том, что это большой риск не только для ребенка, но и для нее самой. Госпожа Мин всегда была сильной и стойкой женщиной, не прогибающейся перед трудностями. Но одного желания не достаточно. Каков бы ни был силен дух, Вселенная, или, может, Судьба, – не щадят. Мать Юнги проливала слезы счастья, когда узнала, что у нее будет девочка, а Юнги против сестры ничего не имел. Он уже строил в голове планы, как научит ее играть в приставку, да так, чтобы его обыгрывала, и играть на любимом пианино. Если первое еще вполне возможно, то, увы, не второе. Девочка родилась не здоровой, с врожденным дефектом, – повреждением внутреннего уха, – глухонемой. Выучить язык жестов ради близкого человека для Юнги труда не составило, со временем он стал таким же повседневным и естественным, как родной корейский. Еще со времен детского сада все шугались от его сестры – странная, бледнокожая, с угольно-черными волосами, беззвучная девочка напоминала им страшилки, ненароком подсмотренные в телевизоре втайне от родителей. В ее доме никто не улыбался, – по мужской линии у них передавалась флегматичность и каменное выражение лица, а мать пыталась выдавливать из себя дрожащую улыбку, но и на нее вскоре сил не оставалось, – поэтому Сонми не знала, что это такое и зачем. Дети даже подходили и тыкали пальцами в ее щеки, думая, что ее лицо сделано из фарфора, потому улыбаться она не может. Как бракованная кукла. Они останавливаются на перекрестке, ожидая зеленого света светофора, который разрешит им перейти дорогу. Откуда-то справа слышится раздражающий сигнал машины, водитель которой никак не угомонится. С каждой секундой в Юнги увеличивается желание подойти и нажать кнопку сигнала лицом этого самого водителя. Когда он не выдержал и обернулся на звук, сестра по инерции обернулась вместе с ним, крепче сжимая его руку. Сигналить водитель прекратил, потому что вышел из своей машины и стал кричать на какого-то парня. Брюнет в черных солнечных очках сбивчиво махал руками и нервно жестикулировал. Если бы этот язык не стал для Юнги вторым родным, он бы вряд ли что-то понял. Парень немного промазал и стоял в нескольких метрах от пешеходного перехода, прямо там, где были парковочные места. Прямо перед машиной этого агрессивного водителя, которому не давали выехать. Лысый, разозленный мужчина пихнул его в сторону и, громко выругавшись, захлопнул дверь машины, тронулся с места. Едва успел до времени, когда пешеходам загорелся зеленый и пришло время переходить. Сонми развернулась в противоположную сторону и быстрыми шагами подошла к, казалось, совсем потерянному парню. Она спросила у него все ли хорошо и не нужна ли помощь, но не казалось, что парень понимал ее. Он опустился на корточки и стал отчаянно возить ладошками по асфальту, едва не стирая их в кровь и пачкая намокшей после дождя дорожной пылью, превратившейся в грязь. Сонми смотрела на него с непониманием, а Юнги быстро сообразил, в чем дело. Парень не видит. Он схватил его за плечи и заставил подняться. Тот дышал загнанно и, Юнги уверен, если бы видел его глаза, увидел бы в них отчаяние, страх и слезы. Он быстро окинул взглядом окрестности и увидел единственное, что мог искать парень. Черную трость, покоившуюся в паре метров от них, недалеко от бордюра. Он быстро поднял и сунул ее в руки парню, чтобы тот не выглядел так потерянно. – Все в порядке? – беспокойно бросает какая-то аджума, проходящая мимо и парень ей кивает. Юнги тормозит несколько секунд и на пробу спрашивает: – Ты слышишь меня? В ответ парень ему тоже кивает. Лишних вопросов Юнги решает не задавать, спрашивает самое актуальное сейчас: – Все в порядке? Тебе нужна помощь? Не то чтобы Юнги был храбрым рыцарем в сверкающих доспехах и бросался помогать всем, кому помощь была нужна. Но он же не совсем мудак, чтобы бросить слепого парня на перекрестке? Или он себя в этом убеждает? Ведь сестра явно не оценила бы, развернись они и уйди. Поступил бы он так, например, опаздывая на работу? Ладно, размышлять об этом бессмысленно, ему нравится думать, что он может и мудак, но не совсем. Парень сообщает, что потерял брата и теперь не знает, как его отыскать. Он отошел ненадолго в какой-то магазин и уже минут сорок не возвращался. – Ладно, сейчас попробуем разобраться, – говорит Юнги, а на самом деле без понятия, что делать. Прибавляя себе времени для размышлений, он зачем-то спрашивает: – Как тебя зовут-то? Он медлит, видимо, тоже не замечая смысла в этом вопросе, но протягивает в сторону Юнги (неужели так точно по звуку определил?) трость рукоятью вперед, на которой вырезаны буквы, складывающиеся в имя. – Пак Чимин, – констатировал вслух Юнги, снова же, не понимая, зачем. Затем спрашивает абсолютно идиотскую, по его мнению, вещь: – Телефон у тебя есть, Пак Чимин? Зачем телефон немому и слепому, он не позвонить ни сможет, ни что-либо сказать, ни банально написать сообщение? Но Пак Чимин хлопает себя по карманам, доставая явно старый, потертый и местами в трещинах телефон. С листьев деревьев в скопившиеся в ямах лужи скапывала вода, играя известную лишь ей мелодию. К ней присоединялось щебетание птиц, говор людей на территории детской площадки, детский смех, топот ног о дощечки деревянного строения в центре, хруст песка под ногами, шелест ветра. Пальцы цеплялись за занозы на лавочке, проводили по едва проступающим полосам, бывшим когда-то годовыми кольцами дерева, из которого скамейка сделана. Ручка лавочки тоже полна неровностей, значит, краска пооблупилась, и во многих местах, следовательно, ее не перекрашивали и она такая же, как и в памяти – коричневая. Все это позволяет увидеть эфемерную картинку «перед глазами», дорисовывая детали и внешность людей в воображении. Но она быстро рассеивается, потому что не реальная. Качели повесили новые, а песок белый завезли, поэтому его картинка устарела. Оттого далека от реальности, далека от оригинала. Чимину нравятся места, наполненные звуками. Не шумом, а звуками. Уши – его последние ворота в этот мир, способность слышать – последний узел, связывающий его с реальностью и позволяющий контактировать с внешним миром. Звуки позволяют восстанавливать фантомные картинки. Но звуки – это вечное напоминание о том, что он, Чимин, навсегда заклеймен тишиной. Раньше Пак ненавидел слова за то, что не мог их произнести. Уже тогда он чувствовал себя красной тряпкой среди белых простыней, уродцем каким-то. У Чимина алалия – не способность говорить. Врожденная патология отдела мозга, отвечающего за воспроизведение речи. Вот с ее восприятием проблем не было, а воспроизведение – никак. Сначала это заметно не было, а заволновались родители году на пятом-шестом, когда все вокруг щебетали, словно соловьи, а Чимин молчал. Только делать что-либо было бессмысленно, бесполезно. Он считал, что единственное, что в достаточной мере может передать картину – это краска на белом холсте. Теперь же произнесенные вслух слова стали его самой яркой краской, разукрашивающей, вместо светлого полотна, тьму перед глазами. С пожизненными оковами тишины и молчания жить можно, вместо него говорил бесчувственный робот, воспроизводивший написанный им текст, в предназначенном для этого аппарате. Но авария, в которую они с отцом и братом попали, стала для него худшей трагедией жизни. Удар пришелся на сидение справа от водителя, как раз на то место, где сидел Чимин. Обычным сотрясением мозга он не обошелся, повреждение затылочного отдела и как следствие – потеря зрения. Операция, способная, возможно, восстановить его зрение, сказать, что стоила неприлично дорого – промолчать. Чимин как никогда чувствовал себя оторванным от мира. Это был момент, когда его жизнь оборвалась, оставаясь висеть несчастным обрубком нитки, просто существовать. Бесполезная обуза, тянувшая семью ко дну. Родители и так уже имели кучу кредитов, пытаясь вылечить его алалию, поэтому как бы ни хотели, сделать ничего не могли. С детства Чимин знал язык жестов и у него все еще оставался слух, здесь ему повезло – если в его ситуации вообще уместно слово везение. Слепота – это страшно. Намного хуже не способности говорить. Он просто не привык к темноте двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Мрак пожирал его, казалось, изнутри. Хотя, не казалось – так и есть. Он соврет, если скажет, что его не мучила депрессия – пережить такое любому было бы трудно. Но он справлялся с ней ради родителей, он ведь и так обуза, да еще и хандрящая. Его слезы казались ему до ужаса пустыми и черными, как и то, откуда появлялись. На деле это была лишь солоноватая вода, напоминавшая голубые просторы в Пусане, но он «видел» на своих руках мазутную бездну. Было больно и плохо от ощущения собственной жалкости, но поделать он с этим ничего и никак не мог. Никто не поможет ему, если он сам этого не сделает, но он ведь не может, – замкнутый круг. Самое противное – кому нужен слепой и немой? Брат вырастет и у него будет своя жизнь, родители тоже не всегда будут рядом, а Чимин что? Он ведь… просто не выживет в одиночестве. От мысли о будущем Чимину хочется кричать, но он слышит только крик в собственной голове, заглушающий все остальное. И это не самая лучшая реакция на свое будущее, это значит, что у Чимина его попросту нет. И вряд ли кто-то горит желанием облегчить его страдания. Здесь же он, так же, может помочь лишь себе сам. Этим самым испаряя груз с плеч родителей… Но он слишком слаб для этого. Чимин не любит быть запертым в четырех стенах дома, потому что в них тишина, как стоячая вода в пруду. Она витает такая плотная, что сквозь нее, кажется, проникнуть не может ничто. Ни звук, ни катана, ни луч света. Тишина плотная, осязаемая, как стена, сухой паутиной оседает на пальцах, никотиновым дымом проникает в легкие, отравляя изнутри. Только зависимости он не чувствует, лишь глухой, истязающий горло кашель. Но вот выбираться на свободу удается не так часто, только когда у кого-то есть свободная минутка. Замкнутую со всех сторон квартиру он видеть не может, как и свободу с безгранично огромный городом, зато может чувствовать. А чувствовать – намного и намного сильнее, намного глубже, чем просто видеть. Чего-то просто не узреть глазами. На этот раз крест пришлось нести брату. Нужно отдать ему должное, он очень помогал Чимину после аварии. Морально даже больше, чем родители. Наверное, только из-за него Пак не решался на суицид – он не может так разочаровать и буквально предать своего младшенького. Чимин был и остался для Чиёна авторитетом. Пак-младший обещал отойти ненадолго и вот его нет уже бесчисленное количество времени, медленно, но уверенно перерастающее в вечность. Больше, чем остаться в одиночестве в четырех стенах, Чимин боится остаться одному в огромном Сеуле, вот так потеряться, остаться без опоры в виде родного человека. Он не знает, что это – новоявленная фобия, последствия от слепоты для психики, от которых он еще не отошел и вряд ли отойдет вскоре, или, может, рациональный страх, ведь, пусть он и знает Сеул хорошо, но он же слепой в конце концов. Трость помогала не врезаться в столб и отгоняла прохожих, в которых он мог врезаться с тем же успехом. Но вот лужи она помогала обнаружить лишь через раз, с помощью громкого хлюпанья, а несколько раз он все же основательно наступил в воду, позволяя ботинкам промокнуть. Пальцы грозились выронить черную рукоять и мелко дрожали. Не чувствовать крепко держащую руку Чиёна было невыносимо страшно. Чимин чувствовал себя брошенным на произвол, посреди развилки железнодорожных путей, содрогающихся от приближающегося из неизвестного направления поезда. Куда ему идти? Где он сейчас? Он даже спросить не в состоянии, ведь он, блять, немой. Какая же судьба все же сука. За что она так с ним? Паника поджигала засохший фитилек внутри, заставляя его переставлять ногами и идти в черную неизвестность. Остатки разума подкидывали картинки из памяти. Чимин слышал машины, неведомым образом определил, что он на перекрестке, или просто на пешеходном переходе, из-за скопившихся вокруг людей. Он не знал, когда можно начать идти, а если пойдет слишком рано – его просто собьет машина. Не самая плохая, но и не самая лучшая кончина. Неожиданно откуда-то слева послышался машинный гудок, заставивший его едва ли не подпрыгнуть, на деле – нервно дернуться, выпустив последнюю опору – трость, словно теряя и так не существующую надежду. Легкие сжимались, кислорода в них становилось слишком мало. Чимину казалось, что он тонул, но он не знал, в чем. Чимину нравятся окружающие звуки, но далеко не шумы, а шум транспорта вообще занимает последнее место. От рева роя моторов и жужжания шин о трассу закладывало уши, обрубая Чимину последнюю связь с внешним миром. Паку кажется, что так он скоро потеряет сознание, но даже не поймет, что это произошло – ведь перед глазами будет все та же, неизменная темнота без проблесков. Только звуки окончательно утонут в тишине. Останутся за ее завесой. До него доносится чей-то раздраженный повышенный тон и он понять не успевает, что он направлен на него, потом пытается что-то объяснить по инерции, а его бесцеремонно и неожиданно толкают в сторону. Чимин едва удерживается на дрожащих ногах, а к горлу подступает ком тошноты. В голове путается все, а все его силы уходят на то, чтобы вспомнить единственный язык, но котором он может «говорить». Движения неуверенные, нервные, резкие и скованные, потому что он сам не видит, что делает, и до конца не понимает, какой в них смысл, ведь вряд ли этот не слишком уравновешенный человек обладает знанием языка жестов. Чимин давно понял, что не достаточно просто закрыть глаза, чтобы спрятаться от проблемы, но сейчас как никогда хочется просто укрыться одеялом с головой, оставив один лишь средний палец, чтобы все и вся обходило его стороной. Куда он идет вообще и где собирается Чиёна искать? Да ему бы для начала трость свою найти... Без нее он совсем безнадежен. Не обращая внимания ни на что, Чимин опускается на колени, игнорируя колющий колени, даже сквозь ткань джинсов, асфальт и его шершавую поверхность, царапающую ладони. А ладони – одна из самых важных вещей, помогающих Чимину ощущать окружение. Но в этой панике он забывает про все. Все сейчас меркнет перед целью – найти. Найти в этой кромешной тьме луч на спасение. Только в его темноте луча быть априори не может… Сердце Чимина нервно дергается, напоминая намек на аритмию, когда его кто-то резко поднимает вверх за плечи. Кто это и зачем, Чимин подумать не успел, в его руки впихнули родную трость. Коленки безбожно тряслись – он стоял в своей темноте перед неизвестностью и даже с черной палкой в руках просто не знал, что делать дальше. Голос явно пожилой женщины поинтересовался, все ли в порядке. Конечно, ничего не в порядке, но Чимин на автомате кивает. Следующим совсем не тишину, из-за шума транспорта, а скорее молчание, прерывает низкий, слегка сиплый, глубокий, напоминавший не бархат, а шершавую ткань, оставляющую мурашки на коже, голос. Человек удивленно интересуется, слышит ли он. Чимин размышляет о том, что голос молодой. Слух у него был чувствительнее и многограннее, чем у зрячих. На «словах» он бы этого не объяснил, но голос многое о человеке говорит. Нет в этом, пусть и низком, той затертости и поцарапанности, как у ачжосси. Чимин автоматически делит людей на противный и приятный голос и именно этот, определенно, располагает. Не позволяет Чимину в панике сбежать, да и смысла сбегать, если тебе предлагают помощь – нет. Но не видя ничего, Чимин чувствует себя максимально незащищенным. Могут пройти года, а к этому чувству он не привыкнет. Человек спрашивает про телефон и Пак вспоминает про залежавшийся в кармане старый мобильник, который он носил не из особой пользы последнего, ведь сам позвонить не мог, да и как он по нему разговаривать будет? А скорее из-за привычки или на случай, если брату или родителям нужно будет позвонить и что-то сказать – уж чтоб нажать на кнопку принятия вызова зрение не обязательно. – Зачем слепонемому мобильник? – шепотом, как бы ни у кого не спрашивая, интересуется человек, будто это вырвалось неосознанно. Чимин не сразу понимает, как отреагировал на эти слова – хотелось оказаться на другом континенте, на другой планете, подальше от этого человека, который будто осуждал его за его инвалидность. А что, он не имеет права иметь мобильник? Это дискриминация инвалидов такая? Это больно. Пусть он знаком с этим человеком от силы пару минут, да и не знаком вовсе, ведь имени его не знает, но ему всегда было неприятно и сложно слышать такие слова как от чужих и абсолютно незнакомых, так и от родных. Это покажется кому-то невинным, несерьезным замечанием, а у Чимина мир внутри разрушится до фундамента, оставляя лишь развевающий пепел ветерок. Он бы ехидно и горько усмехнулся, скрывая эмоции, если бы это не увеличивало угрозу сорвать из его пустых глазниц мазутные слезы. Шутить или упрекать инвалидов за инвалидность? Жестоко. Этот человек и не упрекал вовсе, да и не шутил, но что-то это было на грани издевательства. Или Чимин себе просто надумал. Но неприятный осадок, будто ножом по душе саданули. Пак дернул головой, отгоняя непрошеные мысли, и продолжил жестами объяснять человеку, единственному, кто может ему сейчас реально помочь, всю ситуацию. Тот вроде понимал. Он без проблем находит в телефонной книге номер брата и звонит ему, сообщает о том, где Чимин и обещает присмотреть за ним, пока Чиён не придет. Пак снова чувствует себя навешенным на чужие плечи и упрекаемым в своей жалкости и бракованности. Просто он бракованный человек. Бракованный как изначально, так и доломанный после. Жизнь не щадит никого. Чимин чувствует прикосновение к своему плечу и нервно дергается от неожиданности. – Спокойно, – ровным тоном говорит знакомый, если не сказать привычный и спасительный, хриплый голос, успокаивая, – это моя сестра. Она тоже не может говорить, как и ты. Глухонемая. Чимина раздражает, что с ним говорят, как с нервным ребенком, но он благодарен за такое трепетное отношение к себе со стороны, буквально, незнакомца. Кстати об этом. Чимин интересуется, как его зовут. – Мин Юнги, – пожимает плечами тот, не сразу понимая, что этот привычный жест Чимин заметить не сможет. – И моя сестра, Сонми. Через несколько безмолвных минут, тишина которых потрескалась ревом машин и противным запахом выхлопов, пробегают незаметно. Ее прерывает бодрый, с нотками беспокойности высокий голос: – Хен? Ты в порядке? Чимин лишь отрешенно кивает. – Прости меня, Чиминни-хен, прости, – горько просит он, старший снова кивает, он не злится. Просто опустошен внутри ураганом панического страха. Напоминанием былого состояния служат лишь подрагивающие, ослабевшие коленки. – Спасибо вам, господин, – обращается Чиён уже к Юнги, кланяясь. – Спасибо! Мин молчаливо кивает ему в ответ, тихо прощается и, ухватив ладошку сестры, направляется по пешеходному переходу к другой стороне дороги.

Прямые линии пересекаются лишь в одной точке, всегда возвращаясь к своему направлению.