Сквозь тишину и мрак

Можно полюбить, не увидев лица.

Можно понять, ни слова не услышав.

Если они и линии, то точно не прямые. А ломанные, виляющие, словно змея, по одной плоскости в близких координатах, пересекаясь снова. Раньше Юнги и не обратил бы внимания, как не обращает на несчетное количество случайных прохожих каждый день, каждую секунду вне дома. Да и, признаться, Юнги не обратил и на этот раз. Он просто сидел апрельским днем, пропахшим ароматом дождя и отсырелого дерева с прелыми листьями, в парке на лавочке, попивая остывший кофе. В поле зрения мельтешили поскрипывающие, облезлые качели, на которых качалась Сонми. Проводить свой выходной перед ноутбуком, возможно, более приятно и предпочтительно, но сестра пока единственный в этом мире человек, ради которого Мин готов пожертвовать собственным комфортом, при этом не делая одолжений. Рассматривая потрескавшуюся плитку, из которой вымощена аллея, складывая изломанные полосы в узоры, Юнги не заметил, что Сонми уже не катается на качели, а с кем-то «разговаривает». Явление, превышающее по редкости своей звездопады и затмения. Это оказались их недавние знакомые – Паки, слепой и немой парень со своим братом, с которыми они познакомились по случайности и ситуации, разойдясь, казалось, навсегда. Но у Вселенной были другие планы. Хотя, возможно, такой огромной Вселенной дела нет до мелких букашек и их судеб. В совпадения Юнги не верит, а их повторная встреча закономерна – они живут в одном районе Сеула, да кого угодно можно встретить в этом парке, если он гуляет в нем регулярно. Рано или поздно, но это бы случилось. Чиён бодро переводил жесты Сонми на корейский для Чимина и они болтали, как старые знакомые. Кроме одного-единственного лучшего друга, Чонгука, Сонми никогда и ни с кем не общалась, а люди, способные понимать ее, а тем более, схожие с ней, не могли не вызывать у девушки симпатию. У самого Юнги, который физиологией не обделен, зато награжден вредным характером, было не намного больше друзей – всего двое. Заводить новые знакомства не было ни сил, ни желания, вот он и не стал. Но Сонми была другого мнения. Первый месяц Юнги находился в его компании лишь потому, что с ним подружилась сестра. В Мине даже собственник просыпаться начал, пусть он и был рад за сестру, но поделать ничего не мог, поэтому Чимин раздражал немного поначалу. Тогда Юнги пришел не с сестрой на площадку для детей, где она привычно каталась на качелях, а позже. – Привет, Юнги-я, – отчеканил бесчувственный, пластиковый голос робота и Юнги непонимающе переводил взгляд с вещицы в руках Сонми на ее струящееся улыбкой лицо. Девушка быстро объяснила, что Чимин подарил свой старый прибор, переводящий текст в слова. Юнги в первые мгновения разозлился на Пака за то, что по его вине, вместо голоса сестры, он будет слышать этот раздражающий холодный говор робота. Мин и сам понимал, что такая реакция не совсем адекватна и Чимин не виноват, он наоборот хотел и сделал, как лучше, но от первой реакции не сбежать. Так Чимин и Сонми могли обходиться без посторонней помощи, гуляя вместе и не являясь никому обузой. Юнги почувствовал себя бесполезным. Девушка пообещала себе никому не признаваться, но невольно, совсем немного, расстраивалась, когда Чимин приходил без брата. Через полтора месяца после их знакомства Сонми уехала в санаторий на семьдесят пять дней. Юнги по привычке приходил на ту самую площадку и просто сидел на лавке, потому что это было уже приевшимся, подобно курению. Смысла в этом не было, как и в сигаретах, но он все равно приходил. Просто сидел. Чимин тоже приходил. Один. Так бы их линии и прошли мимо, приблизившись максимально, но в последний момент разойдясь в стороны, если бы Юнги не спросил: – Ты не потерялся? Где твой брат? Он знает, что этот вопрос глупый. Он заметил, что Чимин приходит сюда снова и снова, без сопровождения. Пак в ответ пожимает плечами. – Приходишь сюда один? Юнги понять не может, зачем все это спрашивает. Откуда эта неуместная забота и едва заметный интерес? Зачем он вообще заговорил? Сам себя не узнает и не понимает. Чужая судьба ему и не слишком интересна, но что-то просто развернуться и уйти не позволяет. Чимин кивает, качает ногами, сидя на слишком высокой скамейке. Совсем как маленький мальчишка. Как Сонми. Наверное, в тот момент Юнги увидел в нем что-то привычное, родное, только понял не сразу. – Как? Уголки его губ едва заметно приподнимаются и он с оживлением «рассказывает», что ходит именно на эту площадку давно и уже может идти по заученной дороге, буквально, с «закрытыми глазами». Юнги хмыкает в ответ, не зная, что ответить, да и, честно, не желая придумывать. Он понятия не имеет, зачем, просто ляпнул первое, что пришло в голову: – Хочешь, на качели покачаю? – Мин и сам понимал всю нелепость своего вопроса, сам же хотел над собой рассмеяться, выдав все за шутку, но не успел. Чимин кивнул. Его ноги зависли в воздухе, прекратив колебательные движения, а сам Пак протянул ему свою небольшую ладошку. Раньше Чимин свои руки не любил, они казались ему нелепыми. Теперь – эта одна из важных составляющих его ощущения себя в пространстве, изучения окружения, еще одна тонкая нить связи с миром. Ценное сокровище. Забавно даже, как ровно его жизнь разделилась на «раньше» и «теперь». Авария разделила жизнь на «до» и «после». Как будто бы он проживает две совершенно разные. Хотя жизнь была лишь «до», «после» – существование. Доживание своих незаслуженно долгих дней жизни на детской площадке. Хоть Чимин и понимает, что просиживать здесь штаны – смысла нет, но теперь вообще ни в чем нет смысла. И в нем тоже. Поэтому смысл ему больше не нужен. Вычеркнуть его, потому что лишнее. Теперь Чимин никому свои руки не доверяет, боится так просто открывать ладони жестокому миру, потому что он их тоже не пощадит, а они пока еще ему нужны. Но Мину руку протягивает, намекая на помощь. Чимин может и знает дорогу до площадки и всю площадку целиком, но будет неловко и неприятно врезаться лбом в трубу, на которой эти качели держатся. Юнги, помедлив, сжимает его ладонь. Чимин видеть его руки не мог, зато теперь может чувствовать. Пальцы у него тонкие, холодные и длинные, совсем не как теплые и вспотевшие, короткие у Чимина. Юнги подвел парня к качели, позаботившись о безопасности лба относительно железных перекладин, и обошел качель, останавливаясь позади и несильно толкая ее. Чимин был тихим, как Сонми, тоже любил качели и невольно напоминал ее. Хотя на сестру Юнги он был совсем не похож: у Сонми молочная, бледная, полупрозрачная кожа, тонкие губы и плавный, лисий разрез глаза, как у брата и отца; а у Чимина кожа с карамельным отливом, губы безобразно пухлые и силы на качель нужно приложить большую. И кажется, что он совсем не немой, а просто молчит из-за глубокой задумчивости, потому что выглядит отрешенным. Просто он отрешенный и есть, будто мир – цельный организм, а он отвергнутая и отказавшая конечность. Пак Чимин – существующий сейчас, это лишь фантомное ощущение ампутированной руки. Эфемерная боль или зуд на пальцах, которых уже нет. Жестоко, но точно. И как-то незаметно, будто соскочив с одних, привычных, сигарет на другие, быстро прижившиеся и ставшие еще более незаменимыми, Юнги приходил на площадку. Зачем? Просто. Чимин приходил тоже. Зачем? Ответ ему не нужен, ведь смысла он не ищет. Смысла уже нет нигде и ни в чем. Со временем он выработал зависимость от этих встреч. От сиплого, низкого, пробиравшего съедающим холодом до костей, голоса; от дезориентирующего запаха одеколона и тонкого, горького – сигарет; от шершавых, вырванных мгновениями из времени прикосновений ледяных пальцев. От Юнги. Это произошло быстро, но незаметно. Чимин готов признать, что к хорошему привыкаешь со скоростью света, к этому – еще быстрее. Он просто не знал, что с этим делать. Просто молча возвращался на площадку (как будто бы он мог не молча), снова и снова, наслаждаясь тем, что дают, получая бессмысленный смысл. Просто скрашивая существование. Калеке полюбить не трудно – влюбится в надежду, заботу и внимание. Чимин признать не хочет, что ему это нужно. Потому что признать это – значит признать, что он жалкая обуза, готовая эгоистично вешать себя на чужие плечи. Трудно полюбить инвалида. Именно полюбить, не из чувства жалости или сочувствия, а пропитываясь чужой душой насквозь. У Юнги жалость почти атрофировалась, а сочувствия отродясь было мало, лишь жалкие крохи и капли. Эти чувства сыграли роль при самой первой встрече, но не дальше – дальше Чимин в глазах Юнги был равен всем остальным, хотя он отлично видел его дефект и его осознавал. Он не считал, что с ним надо осторожничать, баловать, как ребенка, или потакать лишь на основании его инвалидности. Нет, не иначе, чем у нормальных людей. Может, он и заботливо помогал не удариться лбом о железные прутья качели, но он не раз говорил, что в невозможности Пака видеть и разговаривать нет ничего такого, отчасти это ему даже привычно, говорил, что он не хуже остальных, даже отпускал грубые, черные шутки про слепоту и немоту, на которые Чимин со временем совсем перестал обижаться. Этим Юнги нравился ему больше всего – он не видит в нем калеку, он видит Пак Чимина. Он прямолинейный и не скрывает правды, не подслащает ее, покрывая сахарной пудрой лжи, а лишь искривляет ее в своей манере юмора и речи. Мин многогранный, словно алмаз, и каждая из его граней – то, что Чимин ищет, то, что ему жизненно необходимо. Одна из них – грубоватая забота, дикие, проблёскивающиеся поверх одеревенелого панциря чувства и эмоции, не натянутое, а искреннее внимание. Не потому что нужно и обязан, а потому что хочет сам. Ведь Юнги здесь никто насильно не держит, ни один моральный или конституционный закон не обязывает. Но он ведь приходит… Приезжая из санатория, Сонми уже чувствует себя лишней в их компании. Постоянно спрашивает у Чимина про Чиёна, чем здорово надоедает и Чимину, и Юнги. Пак поступает с ней жестоко, как кажется девушке на первый взгляд. Он бессердечно сдает ее своему брату, потому что она без слов читается, как открытая книга. Когда недомолвки между молодежью остаются позади, Чимин и Юнги освобождаются от компании младшеньких. Сонми напоследок оставляет на дне Чиминова разума опустошающую от всего остального, странную фразу: – Юнги не тот человек, кто ищет обычное. Он никогда не признает чью-то ненормальность, будет упорно воспринимать ее, как должность. Но это не значит, что он не замечает. Ему не нужен тот, с кем будет просто, потому что с ним не просто тоже. И он привык к этому, – слышать монотонный голос робота, вместо вкрадчивого тона, было странно. «К чему ты это?», – спросил тогда Чимин. – Прости, если обижу. Но если бы ты мог видеть, я бы сказала «я вижу, как ты смотришь на моего брата», – Сонми сделала самый толстый намек, на который была способна. – Он играет за команду в голубых футболках. Чимина тогда позабавил намек на ориентацию, но сам вопрос к смеху никак не располагал. Ведь Сонми права, на счет того, как Чимин «смотрит» на Юнги. Но знать, как смотрит сам Юнги, он не может, потому что просто не видит. Не видит, зато слышит. Им ведь ничто не мешает поговорить. Всего-навсего нужно набраться смелости. В этом ведь ничего такого нет? Но он тянул, тянул до последнего. Сомневался, наверное… Сомневался в собственной адекватности, ведь он надеялся на взаимность, но обычному человеку отношения с инвалидом вряд ли нужны. Боялся быть обсмеянным, боялся, что на этом все закончится. Ведь это единственный смысл в полной бессмысленности жизни, как лодка надежды в океане отчаяния, потерять ее значит лишиться последней опоры и пойти ко дну. Каждый раз, когда слова давили в груди, поднимаясь комом к горлу, собирались слететь с языка, – хоть и с помощью рук – Чимин проглатывал их обратно. Запихивал поглубже, убеждая себя, что он ждет удобного случая. – Давай руку, – флегматично говорит Юнги, когда они идут по парку душным летним днем, а идущий от намокшей после грибного дождя земли пар клубится под ногами. Чимин снова размышлял над тем, зачем Юнги с ним гуляет. Потому что они друзья? Ну, они ведь не дети, не в том возрасте, чтобы плести браслеты дружбы, бродить по парку в тишине и «говорить» о дружбе навеки. В их возрасте они должны выпивать вместе или что там делают нормальные люди? Голос Мина выбил мысли из головы, оставляя лишь звук сверчка. Чимин даже хотел нервно рассмеяться, он точно слышит сверчка. Но смешно не было. «Нет, – отчетливо дает понять Чимин, что отказывается и мотает головой для достоверности, – я не калека, сам могу». Юнги смотрит удивленно, не сразу понимая, что Чимин на немой вопрос ответить никак не сможет. – Здесь же лужи, – терпеливым тоном замечает он, подавляя в себе желание съязвить или раздраженно возмутиться. – Промочишь ноги и простудишься. Не будешь слышать запахов и будет сложнее ориентироваться. «Говоришь, как моя мама», – отвечает он. Пусть Чимину и нравится держать Юнги за руку, – хоть они и не в тех отношениях – но он ведь и правда может сам, он не калека и поблажки ему не нужны. Пусть в лужи вступать неприятно, пусть Юнги и прав, но все люди ведь как-то ходят, а он что, хуже? Такая перемена была Юнги не совсем понятна. Раньше Чимин спокойно принимал его помощь, не замечая в этом снисходительного подтекста. Юнги и сам не понимает, откуда в нем желание помочь. Раньше, с кем-нибудь другим, он не предложил бы ему свою руку, если бы тот сам не попросил. Это совсем не жалость, как могло Чимину показаться. Жалось, кажется Юнги, вообще чужое для него чувство. Ни к кому подобного не испытывал, да и к Чимину тоже. С ним что-то другое... Хотя Юнги не понимает, не может дать ответ на вопрос: «а что это, другое?». Вступив несколько раз в грязные пятна воды в ямах, оставив на новых кроссовках разводы, Чимин решил пойти на компромисс – помощь Юнги не принял, но решил дальше не мучить обувь и себя, а предложил сесть на ближайшую свободную скамейку, что благодаря жаркой погоде быстро высохла. Чимин по натуре своей предусмотрительный, поэтому нащупав замок на своем черном рюкзаке, достал влажные салфетки и стал наугад стирать с обуви грязь. Обреченный вздох откуда-то справа ему явно не послышался, а затем Юнги отобрал у него салфетки. Любую попытку сопротивляться или вставать, Мин обрывал на корню, прижимая бедра порывавшегося подняться парня к дереву скамьи. Чимин быстро понял, что эту борьбу ему не выиграть, поэтому просто сдался. Невысказанные слова, как таблетки, медленно растворяются внутри, исчезают, теряют возможность быть «произнесенными», хоть на каком языке, впитываются в стенки органов и приносят лишь осадок горечи, тишины и мрака. Чимину уже рыдать хочется, но пальцы дрожат, как осиновый лист, стоит только задуматься о том, что он может ими «рассказать». Страшно. До ужаса страшно остаться одному в этой темноте. В темноте, где появился один, эфемерный и фантомный лучик света, которого априори быть не может. Раз быть не может, то его нет. А то, чего нет, – не имеет смысла. Все складывается в ровный круг. Теперь Чимин знает, что если он линия, то точно замкнутая. Они останавливаются на развилке у входа в парк, Чимину от него домой не далеко, дорога знакомая и безопасная, поэтому он всегда отказывается от сопровождения, ведь не маленький уже. Надеется, что Юнги настоит, но тот никогда не доходит до конца. Просто потому, что Мин не желает, чтобы конец настал. Он не знает, чего ищет от их встреч. Как и не знает, зачем курит. Успокаивает? Приводит мысли в порядок? Просто привычно? И эти ответы – на оба вопроса. К тишине Юнги привык, а в компании Чимина всегда тихо. Всеми составляющими, своей раненной душой и покалеченным, сломанным телом Пак медленно вплетается в него самого, неизвестными методами делая их одним целым. Чимин говорит много, пусть и не привычными словами, отчего у того буквально пальцы сводит, но он не перестает. Юнги редко кого действительно не слушал, а слышал. Он слышал Чимина, хоть в ушах гуляла лишь тишина с шелестом ветра, звуком капель, пением птиц и жужжанием насекомых. Он и не понял, как начал привязываться. Это было обычным, совсем не удивительным, а привычным, нужным и родным. Таким странным, но естественным. Что-то, чему точного названия дать просто невозможно. Слова в буквальном смысле вертятся на языке, Юнги может их сказать, но он молчит, потому что не знает, что именно хочет, что именно нужно. Молчит, почти не дыша, и накрывает их обоих тишиной – пуленепробиваемым куполом. Чимину кажется, что Юнги просто ушел не попрощавшись и его топит в ощущении, что он нуждается в его голосе. Он бы позвал, окликнул, но собственного голоса он не имеет. А голос Мина нужен, необходим, он как путеводная звезда, одна-единственная, среди густо-черного ночного неба. Он хочет слышать его. Слышать всегда. А Юнги так просто уходит, будто обрубая ему еще и слух, позволяя завернуться в непробиваемый и непроницаемый ничем кокон. – Пока, – говорит он, заставляя Чимина вздрогнуть. Тот растерянно кивает, впитывая короткое «пока» глубоко в сознание и разворачивается в сторону дома. Чимин чувствует, что вокруг повисла недосказанность, тенью в его мраке преследующая по пятам. Он жалеет, что не сказал то, что хотел уже так давно. Но ведь страшно. Юнги тоже чувствует, просто, что сказать – не знает. Все когда-то случается впервые. О том, кто ему звонит, Чимин узнает по мелодии. На этот раз мелодия была незнакомой, значит и номер тоже. Пак растерялся – не знал, отвечать или нет. С одной стороны, может это ошиблись номером, а он ответит и будет молчать в трубку, не странно ли? С другой стороны, это может быть что-то важное, а возможности перезвонить у него не будет. Думать нужно быстрее, пока телефон не замолк. Чимин нащупывает мобильный на тумбе и уже решается положить палец на кнопку принятия вызова, как телефон замолкает. Чимин разочарованно выдохнул, ощущая, как подскочило давление от такой мелочи, как телефонный звонок. Пак всегда считал, что лучше попытаться и остаться ни с чем, чем не пытаться и остаться ни с чем, поэтому сейчас так разочарован. Что ему стоило быть чуточку быстрее? Разозлиться на себя он не успевает, потому что незнакомая мелодия повторяется и он наконец-таки берет трубку и подносит телефон к уху. На той стороне провода молчание, видимо, звонивший еще не понял, что он ответил, но «алло» Чимин сказать, увы, не может. Пак вспоминает вопрос Юнги «зачем слепонемому телефон?». Не то, чтобы очень обидно… Да, на правду не обижаются. – Привет, Чимин-а, – говорит слегка искаженный мобильной связью голос, но несомненно тот самый. От пробежавшей по телу неожиданной искры Чимин чуть инфаркт не схлопотал. – Знаю, что ответить ты не можешь, но думаю, ты меня слышишь? Со стороны Чимина лишь неуверенное невнятное шуршание в трубке. – Я это… чего звоню… Думаю, это плохая идея, но она не моя, она вообще Сонми. В общем, – на мгновение в трубке повисла пауза, и Юнги продолжил уже более спокойным голосом, – Чиён идет к Сонми и ты… Не хочешь прийти с ним? Это Юнги его сейчас домой приглашает? – Э-э-э… Если придешь, стукни телефон об что-то, я не знаю… Чимин рассмеялся, а Юнги подумал, что у него крыша едет. – Погоди, это ты? Чимин? Чимин стучит несильно телефоном об тумбу и отключается, тут же встает с кресла и направляется в гостинную, к Чиёну.

***

Пахнет в чужой квартире непривычно: мятой, новой мебелью и мелиссой немного. В квартире Паков пахнет медом и корицей, что уже прижилось, стало частью Чимина, а в чужих квартирах он и не бывал никогда, поэтому чувствует себя не в своей тарелке. Волнуется немного, вдруг он встретит родителей Юнги? – Сон-и! – доносится до Чимина голос брата. – Чиён, ты пришел… И Чимина привел, – чеканит робот. – Эй, зови меня оппой, – Чиён строит из себя брутала. Чимин жалеет, что не может увидеть лица брата в этот момент. Он вообще жалеет, что не может видеть родных лиц, которые рано или поздно сотрутся из памяти, изменятся. Чимин не увидит лица Юнги – мысль, которую он от себя гонит, но которая пугает. Как бы сильно не хотел, он не сможет. В квартире шумят яркие голоса, в которых Чимин запутывается, словно в разноцветных лентах, в попытке найти нужную. Но ее здесь нет. Хлопает входная дверь – кто-то покинул квартиру – и шума становится меньше, голосов тоже, легче дышать. Чимин все равно стоит на месте, потерянный и не знает, что он тут делает. Цветастый голос брата переплетается с серым – робота, а Чимин не знает, как привлечь внимание к себе и напомнить о своем ничтожном существовании. – Чимин-оппа, Юнги в своей комнате, пойдем, я тебя проведу, – говорит девушка-робот. Сонми крепко берет его за руку, ведя за собой. В шум вплетается ярко-серебряная лента звука, понять происхождение которого Чимин смог не сразу, но довольно быстро. Он остановился, а Сонми удивленно на него обернулась. Видеть выражение ее лица он не мог, зато мог догадаться. Поэтому он лишь улыбнулся ей в ответ и отпустил руку девушки, кивая в знак того, что он сам дойдет. Чимин пошел на звук. Пак очень любил музыку, которую ему запрещали слушать на постоянной основе, дабы сохранить слух. Он любил любую – классику или современную, без разницы. Любая музыка по своему особенна, а если она способна пробираться под кожу – это хорошая музыка. Избранная она в том случае, если там и остается. Эту музыку он чувствовал. Впитывал кожей, мог прочувствовать пальцами ее мягкость и гладкость. Было несколько особо удачных аккордов, к которым Чимин мысленно возвращался вместе с пальцами пианиста по извилистой тропинке из звуков и заходил в тупик лабиринта, когда он их пропускал. Видеть он не мог, но мог представить, как плавно должно быть перемещаются его пальцы по инструменту. Музыка заполняла до краев, но Чимину было как никогда мало, поэтому он разочарованно вздохнул, когда музыкант закончил. – Привет, – говорит он и Чимин думает, что голос его музыке не сильно уступает. – Не услышал, как ты пришел... Чимин улыбается тепло и «говорит»: «Не знал, что ты играть умеешь». – А я не знал, что ты смеешься. Чимин усмехается и отвечает: «Я говорить не могу, смех тут ни при чем» Юнги знал, что причина этого дефекта – врожденная алалия, но никогда не углублялся в ее подробности. – Мне нравится твой смех… «А мне – твоя музыка». – Ты нравишься мне. Чимин не сразу понял, что Юнги это действительно произнес. Хотел даже переспросить, не послышалось ли ему, чтобы не тешить душу ложными надеждами, – но это глупо. – Очень нравишься…– эхом вторит он. Не представляет, какую реакцию ждет от Чимина. Тот неуверенно мнется на пороге. Хочет, чтобы не послышалось. Очень-очень хочет. Поэтому рискует и идет вперед, ощупывая предметы мебели руками, проделывая себе тропинку к Мину. Даже, кажется, спотыкается обо что-то, быстро возвращая равновесие. Вся ситуация набирает обороты неловкости и Чимин винит в этом себя. – Чимин? Голос звучит звонко – близко. Юнги успел беззвучно подняться и подойди. Чимин схватился за его домашнюю водолазку, выпрямляясь и размышляя, за что он мог так неудачно запнуться. Боится отпустить, думая, что Юнги растворится. Но он здесь – из плоти и крови, и так просто не сбежит. Более того, от него так просто не сбежать. Но Чимин и не хочет. Он осторожно проводит кончиками пальцев по чужой шее, по скуле и по губе, тянется вперед, но не решается преодолеть последние миллиметры. Чувствует рваное дыхание на своих губах, а сам, кажется, не дышит вовсе. Юнги сам доводит все до конца, до логического завершения, впервые его не опасаясь. Действия Чимина были очень однозначными, поэтому понять «не так» было нельзя. Юнги притянул его за талию к себе, прижимая к телу. Их первый поцелуй был холодным из-за отхлынувшей от губ крови, мягким и каким-то неумелым. У Юнги улыбка вылезает на лицо, когда он понимает, что Чимин целоваться не умеет. Что он нетронутый, чистый и только для него. А Чимин чувствует все, до малейшей детали. Импульс проходит по всему телу, по каждой вене и каждому нерву, но до мозга доходить не спешит. Чувствует расползающееся в груди тепло и стягивающий узел в животе. Разум не хочет сейчас переваривать происходящее, он хочет раствориться в Юнги, не оставляя осадка. Фантомный сквозняк пробегает по влажным губам, когда он отстраняется. Чимин не замечает момента, когда начинает дышать. Воздух, смешавшийся с чужим запахом. Нет, не чужим. Уже самым близким. Хочется уткнуться в ямку между ключиц носом и просто остаться так на вечно. Сгореть от прожженных этим запахом легких. Вопреки желанию, он отстраняется, чтобы удовлетворить другое. Спрашивает: «Можно?» Юнги не понимает совсем, что он имеет ввиду. Чимин выставляет перед собой руки, демонстрируя ладони. Затем медленно подносит их к лицу Мина. Давно хотел это сделать, но для Чимина это что-то не совсем приличное и совсем не вежливое, а очень интимное. Вряд ли кому-то будет приятно, если его лицо облапают, но побороть желание, почти жажду в этом Чимин не в силах. Он ощущает под пальцами кожу нежную и тонкую, гладкую и, наверное, хрупкую, как хрусталь. Проводит большим пальцем по тонким, шершавым губам, которые не так давно целовал, надавливая на нижнюю. Пальцы пробегаются по тонкому носу, изучая миллиметр за миллиметром. По чувствительной, тонкой до прозрачности кожи под глазами и по самим векам, чувствуя веер ресниц. Поднимаясь вверх, добирается до волос, зарываясь в них пальцами. Юнги терпеливо ждет, потому что понимает. Ему очень нравится наблюдать, как на сосредоточенном лице младшего расцветает улыбка. «Прости», – просит он. Юнги хмыкает, но ничего не отвечает. Лишь через время спрашивает, снова прижимая Пака к себе и шепча на выдохе в самое ухо: – Лицо – это все, что ты хотел бы изучить? От такого шепота и оглохнуть не сложно. Чимин нервно выдыхает, усмехаясь. У него будет еще много времени, чуть больше, чем целая вечность, за которую он изучит каждый миллиметр тела. Выучит, как лабиринт улиц родного города, и ориентироваться в нем будет лучше любого зрячего. «В следующий раз», – отвечает.