Сквозь тишину и мрак

Разбей тишину на осколки.

Разорви темноту вклочья.

– Юнги, мы должны серьезно поговорить. Не уходи от проблемы. Отец говорит серьезно и холодно, с острой сталью. Он привык, что он главный и его слово вес имеет больший. Но он ведь не мог забыть, что Юнги – его омоложенная копия с осветленными волосами. – Нет никакой проблемы, – раздраженно и безучастно отзывается он, конечно, понимая, что это ложь. – Ты не можешь просто зарыть себя под инвалидами! – повышенным тоном, с давлением говорит господин Мин. – Сонми тянула тебя вниз, а он вообще погрузил на дно. – Зачем ты приплетаешь сюда ее? – с прищуром интересуется он. – Ты не откажешься, – отец не спрашивает, он утверждает, игнорируя вопрос. – Это уже мне решать. – Чунжон, – мягким голосом остудила мать отца, – не нужно так. Юнги расслабленно выдохнул, рассчитывая, что мать сейчас скажет, что он сам может решать свою судьбу и расписывать свою жизнь. Рассчитывая на поддержку с ее стороны… – Но твой отец прав, Юнги-я, – продолжает она. – Ты же сам понимаешь, что так будет лучше... – Для кого лучше? – резко спрашивает он. – Для тебя, конечно же. Мы... Мы желаем тебе только лучшего, Юнги. Скажи, Чунжон. – Да. Отказаться будет самой большой глупостью и ошибкой. – Мне идет гребаный двадцать пятый год, – сипло напоминает Юнги, с приевшимся к голосу раздражением. – Возможно, я уже в том возрасте, когда сам могу решать? Или вы до моей старости будете подтирать мне зад и говорить, что есть сладкое перед обедом нельзя? – Подбирай выражения, – спокойно говорит господин Мин, хотя на скулах играют желваки. Юнги усмехается. – Тебя слово «зад» смутило? Или, может, «гребаный»? Я могу вам паспорт показать, если вы поверить не в состоянии, что я уже взрослый мальчик. Давай, мама, скажи: «Мы тебя не так воспитывали». Все, поезд уехал. Я сам все решу. Не лезьте. – Да как ты с родителями разговариваешь?! – возмущенно побагровев лицом, на вздохе задыхается Чунжон, замахиваясь, чтобы дать леща. Юнги сидит неподвижно, лишь вопросительно изгибая бровь. Да, Юнги мудак, а мудаки разговаривают, как хотят. Мудаки не любят, когда в их жизнь лезут без разрешения, при этом наплевав на их собственное мнение и выбор. Даже пусть это и родители. В конце концов, он плод их генов и воспитания. Не то, чтобы Юнги не любил родителей… Просто даже если он хочет быть вежливым, чутким и добрым, у него это получается редко и с натяжкой. А тут еще они пытаются ему указывать, что делать со своей жизнью. А грубые слова объясняют доходчивее вежливых и смягченных. Объективно, они правы. По хорошему, Юнги должен собирать вещи и лететь в Америку, где ему предложили место в звукозаписывающей компании. Работа в ней могла бы принести ему приличные деньги, но условия работы там едва ли не отдавать себя 24/7. Ни о каких отношениях речи быть не может, да и не продержится такая связь долго. А Чимин физически подобное не перенесет.

***

Добрыми – притворяются, потому что ангелов не существует.

– Ну, пожалуйста, Чимин-хен! – слышится умоляющий голос Чиёна по ту сторону трубки, когда Юнги заходит в комнату Чимина. В гостях у Паков он стал частым гостем. В доме у них хорошо и уютно, а родители Чимина – приветливые люди. И Юнги поражается этому. Господин Пак работает на трех низкооплачиваемых работах, смертно устает, но все равно натягивает улыбку и пытается быть добрым. Госпожа Пак никогда не улыбается, когда думает, что ее не видят. Юнги делает вывод, что быть добрыми и жизнерадостными – дополнительный труд и он того не стоит. Чимин протягивает ему трубку и «говорит» то, что нужно передать брату. – Цитирую: «Нет, и мы обсудим это дома, но я буду рад, если ты не вернешься больше к этой теме». На той стороне трубки Чиён раздраженно вздыхает и отключается. Чимин натягивает улыбку и она похожа на ту, которую носят его родители. Только она еще более неуверенная, будто болью искаженная. – Зачем ты носишь очки дома? – безучастно спрашивает Юнги. Чимин опускает голову, будто ноги свои взглядом изучает, и сначала ничего не отвечает. А потом пожимает плечами и: «Я ношу их всегда». – Ты не должен от меня прятаться, – уже более мягко и вкрадчиво говорит он и тянется, чтобы их снять. Чимин немного испуганно хватается за его руки, протестуя. Пусть в них пустота и темнота, Юнги хочет видеть его глаза. Зачем? Он не знает. – Ты же доверяешь мне, верно? Чимин едва заметно кивает. – Ну, вот и отлично. Юнги садится рядом с ним на кровати, ближе. Путает пальцы в темные волосы на загривке, притягивая к себе. Чимин любит такие моменты. Когда он может чувствовать так много и так сильно. Тягучие, сладкие, нежные или страстные поцелуи, любые – вызывают в нем бурлящую лаву эмоций внутри. Но больше всего он любит поцелуи Юнги за то, что в эти секунды слепота и немота для Пака не имеют значения. Он будто выпадает из реальности в другой, существующий лишь в его разуме мир. Чимин любит эти мгновения за то, что в них есть смысл. За то, что хоть он и не видит его, хоть и не может сказать о том, как сильно любит, сейчас он может заставить его это почувствовать. Потому что он любит и любит сильно. И это больно. Больнее, чем никогда ничего не увидеть, больнее, чем быть запертым в темноте без шанса на луч света. Больнее, чем быть носителем тишины, больнее, чем не иметь возможность сказать то, что так и рвется, хочет быть сказанным. Чимин не эгоист и никогда им не был. И так и не смог им стать. Поэтому он готов чувствовать боль, готов потерять все, потерять смысл. Ради того, кто этого стоит. Ради Юнги. «Нам нужно поговорить». Чимин этого не видит, но Юнги напрягается. – О чем? Чимин глубоко вздыхает, пытаясь избавиться от глыбы в легких, но от этого она не исчезает, а лишь проходит глубже. «Выслушай меня. Я люблю тебя очень сильно. Пора признать, что я – инвалид, – Юнги видит, как сильно трясутся его руки, – И я мешаю тебе жить». – Даже не начинай нести этот бред! – раздраженно повысив голос, приказал Мин. Чимин схватил его за руки, призывая успокоиться. Его стеклянные, неподвижные глаза, устремленные сквозь Юнги пустым взглядом, отрезвляли. «Я же просил выслушать. Ты знаешь, что я прав. И поэтому… мы не можем быть вместе. Я не смогу полететь с тобой в Америку, потому что смысла в этом не будет. Да и там я бы тянул тебя ко дну. Я не могу жить самостоятельно, а твоя работа забирала бы тебя всего. Ты должен принять это предложение, ты не должен отказываться из-за меня, из-за жалости ко мне. Как я вообще буду жить с мыслью, что ты сломал себе жизнь из-за меня, какого-то калеки? Юнги, ты просто… должен поехать». – Ты идиот, блять, – хрипло и с давлением отвечает Мин. – Откуда ты вообще знаешь про Америку? Чимин молчит. Он не ответит. Но у Юнги уже есть догадка и он берет чужой телефон со стола, проверяя входящие звонки и замечая знакомый номер. – Вот блять! Юнги вскочил на ноги. Раздражение достигало своего апогея, передавая эстафету ярости. Значит, вот оно как. Не могут воздействовать на Юнги, решили давить на Чимина. «Мы хотим тебе как лучше». Да засуньте себе эту заботу… – Чимин, – со сталью отца в голосе, хоть и стараясь успокоиться, позвал Юнги. – Я остаюсь не из жалости к тебе. Блять, а потому что люблю тебя. Неожиданно? Сколько раз я должен сказать тебе это, чтобы ты поверил? Ты мне не веришь. Что ж, отлично. Хорошо. Ты, блять, добился своего. Ты меня потерял, доволен? Но в Америку я не полечу. Юнги быстрым шагом покидал чужую комнату. Чимин пытался пойти следом, но, споткнувшись о что-то, сдался. Открывая дверь, Юнги нос к носу столкнулся с Чиёном. – О, Юнги, ты тут, как кстати, – говорит младший брат Чимина. – Ты должен мне помочь. Чимин понимает, что весь пиздец, которым была его жизнь, сейчас проваливается в бездну, которая еще больший пиздец. Он вообще не понимает, что творится. Только что он расстался с Юнги, но теперь Чиён не дает ему просто уйти, колупая больно Чимину внутренности. Хочется побыстрее пережить это, оставить позади. Но младший брат, переубеждать которого просто сил нет, хочет использовать против него Мина. Это не честно. Чимин прислоняется затылком к прохладной стене, дышит тяжело и прячет лицо в руках, потому что где очки – не знает. А без них он чувствует себя обнаженным. – Скажи ему, что он должен сделать операцию! – ябедным тоном говорит младший. – Какую операцию? – резко оборачивается Юнги. – Чтобы вернуть зрение! Чимин качает головой безнадежно. – Значит, вернуть тебе зрение – возможно? Тогда почему ты до сих пор тут и без него? «У нас нет на нее денег», – отвечает. – Есть! Я возьму кредит! Пусть эта операция и дорогая настолько, что продать меня всего на органы – не хватит, но меня бесит, что деньги в этом мире так много решают. Родители собирали долгое время средства, но такими темпами мы и через семь поколений не соберем, а взять кредит они не могут, им не дадут, у них есть непогашенные, – объясняет Чиён для Мина. Чимин чувствует, как уровень отчаяния в нем достигает верхушки. Впервые за всю его жизнь его действительно не слышат. Не хотят услышать, даже не слушают. Потому что не может быть у слепого точки зрения? Немые не имеют права голоса? Он хочет докричаться, но голоса действительно нет. Крик стоит лишь у него в ушах. В его голове. Он стучит по стене ладонью, привлекая к себе внимание. Сильно мотает головой. «Нет. Ты этого не сделаешь. Ты только колледж закончил, тебе учиться надо, высшее получать. Ты работаешь на стройке. Ты вообще понимаешь? Нет, не понимаешь, ты всего лишь ребенок. Прошу, послушай старшего». – Чимин, это моя постоянная работа. Когда-нибудь я поднимусь выше, да и какая разница, главное, чтобы сейчас деньги были. Ты сам сможешь доучиться и пойти работать, ты больше не будешь беспомощным. Разве ты не хочешь вернуть себе зрение? «Я покончу с собой, если ты попытаешься оплатить мою операцию. Вы и так уже потеряли слишком много из-за меня», – категорично отвечает Чимин. Нет никакой гарантии, что операция пройдет успешно. А что, если нет? Это будет крах их семьи. А личным крахом Чимина будет разбитая надежда и растоптанные попытки. – Чимин прав, – воздух разрезает холодный, как покрывшийся инеем лед, голос, – тебе не стоит так ломать себе жизнь. Из-за калеки. Чимин благодарен за помощь и содействие. Благодарен, что он с ним согласен. Но больно. Слишком.

***

Правда, может, и бывает чистой, но никогда – простой.

Прошло не более трех недель. Чимин не считал, на самом деле. Время просто смешалось в одну большую бесконечность. Чимин закрылся в своей темноте, тишине и пустоте. Зарылся в боль безвылазно, с головой. Теперь все правильно. Так, как и должно быть. Теперь ни в чем смысла нет, смысл был лишь иллюзией, существовал лишь в его голове. Последние слова Юнги, как заевшая пластинка, повторялись в густой, как кисель, тишине. Он прав, конечно. Он просто сказал прямо, что думал. Он просто повторил слова Чимина. Но отчего-то они звучали совсем иначе. Правда в них была чище и голее, острее и горче. А еще… просто эти слова были произнесены вслух. Одна маленькая мелочь, которая меняет в корне все. Дверь тихо скрипнула, отворяясь. Он ожидал слов Чиёна о том, что он не может больше лежать и страдать, что в его жизни все слишком плохо для того, чтобы переживать из-за такой мелочи, вроде парня. Или просьбы подняться и нормально поесть – от матери. Отца он даже не ждал, тот горбатился на неблагодарной работе, позволяя им не голодать и ходить одетыми и выплачивая кредит. В этом вина тоже его, Чимина. Ведь это он пытался вылечить его алалию. А еще вина врача, который дал им пустую надежду. С тех пор Чимин надежду ненавидит. Потому что надежда – это сладкая ложь. А он давно нашел ответ на вопрос «Почему горькая правда лучше?». Потому что ложь – это иллюзия, то, чего нет. А какой прок в том, чего нет? Но никто ничего не говорил. Чимин даже подумал было, что это сквозняк дверь открыл, если бы кровать не провалилась под чьим-то весом. Пак выпутался из одеяла и уставился в темноту перед глазами. Он почувствовал холод на пальцах. У него должно быть осязательные и слуховые галлюцинации, потому что быть не может... – Привет. Чимин непонимающе хмурится, но ничего не отвечает. И не спрашивает ничего, хотя вопросов море и маленькая лужа. – Хочешь спросить, зачем я пришел? – догадался Юнги. – Я просто не договорил в прошлый раз. Я сказал, что ты прав, но это не вся правда. Ты прав, твой брат не должен так поступать. Он еще ребенок и не понимает, что ляжет на его плечи. Но, несмотря на это, твой брат прав тоже. Тебе нужно зрение, как и всем людям на планете. Ты больше не будешь беспомощным. И ты хочешь его вернуть. «И что? Желания не достаточно. Никогда не было». – Желание хороший мотиватор для тех, кто может. «Как жаль, что мы не из тех». – Говори за себя. «О чем ты?» – Я не позволю тебе покончить с собой, но я уже оформил кредит. «Надеюсь, это шутка такая?» – А что, разве смешно? Не слышу твоего смеха. «Ты просто шутить не умеешь, но да, больше смахивает на шутку». – Чиён рассказал мне все об операции. Ее сделает в одной из лучших клиник Кореи врач из Германии. Мне нужно лишь твое согласие. «Зачем ты все это делаешь?» – руки Чимина снова начинают дрожать и путаться. – Чимин, я знаю, что ты сдался. Знаю, что ты бежишь от ложной надежды. Ты боишься вкусить ее и разочароваться, ведь оно бьет глубже остального. Чимин жестом руки останавливает его речь и отвечает: «Самое страшное не то, что я разочаруюсь. А то, что разочарую тебя». – Я делаю это не для себя, черт возьми. А для тебя. «Не для себя значит? Моя инвалидность тебе не мешает?» – Нет, – его голос ровный и твердый, и Чимин не знает, успокаивает это или нервирует. «Мне тоже. Тогда давай не будем?» – В том-то и дело, что она тебе мешает. «Ты просто хочешь одной попой на двух стульях? Хочешь полететь в Америку и меня забрать?» – Я уже отказался от предложения и на то место взяли другого. «Ты идиот». – Возможно. Но это было мое решение. И я не пожалею. Я как-то жил без этой должности и как-то проживу без нее дальше. Если так хочешь, можем полететь в Америку, эта компания там не единственная. Но только вместе и только если ты согласишься. Тебе нужно зрение. «Ладно, но мне это не нужно». – И что, так просто согласишься? «А ты разве не этого хотел? Если тебе это так нужно, то я соглашусь». – Я не хочу, чтобы ты делал это ради меня. «Но, тем не менее, это так». – В конце концов, сделай уже что-нибудь ради себя! – Юнги чувствует, что начинает злиться. Ощущает, как срывает тормоза. Чимин строит из себя святого, но ангелов не существует. «Не злись. Просто ради меня уже и так сделали целую кучу всего, я просто не имею права быть эгоистом». – Ладно, мне плевать. Мне надоело. Я хочу, чтобы ты не просто посмотрел на меня, а хочу, чтобы увидел. Ты тоже этого хочешь. И у тебя есть шанс. Проебать его из-за глупых убеждений и принципов – самое тупое, что ты можешь сделать. «Принципы определяют человека, и ты ведь поступил точно так же». – Не нужно сравнивать, наши ситуации разные. Ты обуза для своей семьи, Чимин. Не будь тряпкой, перестань ей быть. Чимин замирает, ничего не отвечает. Он понимает, что Юнги говорит это, не чтобы обидеть. А потому, что это правда. Голая и горькая, которую Юнги подает без прикрас. – Хватит строить из себя мученика. Ради тебя люди жертвуют собой, так будь благодарным и не пускай их труды на ветер. Тебе просто удобнее не принимать их помощь и жертву, чтобы не чувствовать вины и долга, чтобы они не ожидали от тебя чего-то, тебе легче просто принять их заботу, делая из себя великую жертву. И это эгоистично. Жестоко. Чимин теперь понимает, почему Юнги много раз говорил, что его называют мудаком. Просто он не скрывает, не боится высказать в лицо. Даже, вот, ему, Чимину. – Ты хочешь покончить с собой? Ты просто наплюешь на все, что для тебя сделали, и раздавишь это своим гробом. Просто отойдешь на покой, оставив тех, кому ты дорог, страдать. Я, например, не боюсь собственной смерти совершенно. Я боюсь видеть смерть. Наблюдать, как умирают дорогие мне люди. И ты говоришь, что ты не эгоист? Ты не думал, что им тоже нужен покой? Ты не думал, что твои родители просто устали? А, ну да, ты же их не видишь. Ты чувствуешь облегчение от того, что не видишь ничего? Если закрыть глаза, проблем не будет? Твои родители всегда были такими? Вымученными. «Хватит». – Не жди, что я стану жалеть тебя. Хочешь, чтобы я прекратил? Почему? Не хочешь слышать правду? Не хочешь ее видеть? Ты просто прячешься за своей слепотой? Чимин впивается короткими ногтями в чужие плечи, но Юнги внимания не обращает. – Ты боишься остаться один. Потому что выжить один не сможешь. Но ты не хочешь с этим бороться. Потому что твоя неспособность держит твоих родных рядом, не позволяет им бросить тебя на произвол. Со временем все равно ты приспособишься, но ты не хочешь, потому что тогда они увидят, что ты в них не нуждаешься и останешься один. Юнги не обращал внимания на попытки Чимина заставить его остановиться. Пак думал, что это его личный ад. Он не думал, что слова Юнги – правда, но он уже не был уверен, что ложь. Он уже ни в чем не уверен, сомневается в собственной адекватности, а слова вспарывают вены. Ужасно больно, но Мин не прекращает, а продолжает ковырять ножом душу. Чимин готов был застрелиться, чтобы не слушать. И воспользовался крайним методом. Он даже не вспомнит, как это пришло в его голову. Пощечина была звонкой. Очень точно, для незрячего. Ладошка горит и немеет, но зато он добился желанной тишины. Юнги провел холодными пальцами по покрасневшей щеке. Возможно, он перегнул палку. Но он, так или иначе, договорил бы до конца. На Чимине не было темных очков, поэтому ничто не скрывало скатывающихся слез. Ненавистные, пустые и мазутные. «Зачем ты все это говоришь? Я ведь сказал уже, что соглашусь». – Ты никогда не любил жалость и я понимаю это. И вот, сейчас я поступил безжалостно – без жалости, – как ты и хотел. Хочу заставить тебя понять… Ты что, не понимаешь? Не понимаешь, что людей вокруг тебя держит не жалость? Не понимаешь, что если им не придется быть привязанными к твоему дефекту, они тебя не оставят? Не понимаешь, почему? Да потому что, блять, они тебя любят! «Откуда тебе знать?» – Да потому что я тебя люблю! Сколько повторять? Чимин не может бороться с тем, что внутри. А внутри – война. Чувств, боли и ненависти к словам. Таким точным, но не правдивым. А может, правдивым? Знаешь ли ты сам себя, Чимин? Но ведь он просто не хотел никому быть грузом… Нет, Юнги не прав, если бы пришлось, он с одиночеством бы смирился. Но он прав в том, что он этого боится. Чимин устал думать и слушать, он просто потянулся вперед и закинул свои руки ему на плечи, пряча лицо в изгибе шеи. Может, он и ненавидит слова, которые Юнги сказал, но самого Юнги – нет, и не сможет.

***

– Боишься? – спрашивает Юнги, сидя напротив него на койке больничной палаты, в большое окно которой проникал пасмурный осенний свет, делая ее еще белее. Чимин мотает головой, сжимая его руку сильнее. – Боишься разочароваться? «Боюсь разочаровать». – Я сделал это ради тебя. Для меня разницы не будет. Мне плевать на твою слепоту, я полюбил тебя таким, значит, и продолжить любить смогу. «Тогда и мне все равно. Но будет хорошо, если я смогу тебя наконец увидеть». – Надеюсь, ты не сильно разочаруешься. «Уверен, что не разочаруюсь». – Ты не злишься на меня? «За что?» – За то, что сказал тогда… Это было жестоко. «Не злюсь. Жестокие поступают жестоко». – Эй, я разве жестокий? «Очень». – Не правда. «Садист». В дверь постучали и, получив ответ, открыли. На пороге стояла молодая медсестра в очках и с медицинской карточкой в руках. – Все готово, господин Пак, – говорит она. – Пройдемте на предоперационную процедуру. Чимин кивнул и натянуто улыбнулся девушке, поднимаясь с места. Юнги довел его до двери, чувствуя, как Чимин не желал отпускать его руку. Боится? Юнги боится тоже. – Удачи, – прошептал он на последок, перед тем, как дверь закрылась, оставляя его в больничной палате в одиночестве. До него доходило только сейчас, что операция, тем более на мозге, – огромнейший риск. Что он собственноручно мог купить Чимину билет в один конец.

***

Чимин соврал – он боится. Раньше, когда ему нечего было терять, он ничего бы не почувствовал. Но теперь умереть страшно. Не хочется оставлять здесь Юнги, причинять ему боль. Но ради него же он на это решился. Что бы он ни говорил, им обоим было бы легче. Жить стало бы лучше. И это стоит риска. Пора выйти уже из своего панциря беспомощности. Но разочароваться в последней попытке было бы больно. Юнги абстрагировался от окружения на те часы, что шла операция, или просто заснул беспокойным сном. Иголки волнения колоть не переставали, кислотой разъедая нервы. Юнги, может, поседел раньше времени, но этого не узнает. В голове он уже расписал сценарии разных вариантов развития событий и худшие из них вгоняли в панику. Не помнит, как покинул палату, отходит от своего «коматозного» состояния уже напротив двери в операционную от голоса врача, что беспокойно положила руку ему на плечо. – Как прошла операция? Вы вернули ему зрение? – Нужно подождать, пока господин Пак отойдет от анестезии, – отвечает женщина. Юнги кивает ей и та собирается уходить. – Подождите, – останавливает Мин. – А немота? Его немоту можно вылечить? Доктор невольно опускает глаза в карточку, на графу с «врожденной алалией». – Патология слишком… Простите, мы ничего не можем сделать. Юнги откидывается на спинку железного сидения, впериваясь в дверь операционной. Нельзя быть таким жадным, хоть бы зрение вернулось. Ничего еще не кончено, ничего неизвестно и, кажется, эти мгновения ожидания еще хуже. Хотя угрозы жизни уже нет, и это главное. Счет времени он снова теряет. По ощущениям прошел целый год. Капли в капельнице капают размеренно, заменяя секунды. Тишина стоит вакуумная, ведь окно и дверь плотно закрыты, а Юнги, кажется, не дышит. Ее прерывает рваный вдох, заставивший Мина вздрогнуть. Чимин открывает глаза, не сразу понимая, что вообще происходит. Но сердце будто ножом кто-то тыкнул, когда он понимает. Перед глазами привычная, беспросветная тьма. Не то, чтобы он сильно надеялся, просто она опять умерла. Когда она умирает всегда больно. Даже тому, кто ее не просил, не желал ее. Прямо, как с любовью. – Чимин? – доносится до него беспокойный голос Юнги. Юнги, конечно же. Страшно говорить ему что-либо. Одно дело предполагать, что разочарует, другое – разочаровать. Он столько сделал для этого, но все напрасно. Чимин же говорил, что одного желания никогда не достаточно. Неизвестно вообще, что для достижения желаемого нужно. Во всяком случае, он может смело заявить, быть не Пак Чимином точно. – Чимин? Ты меня видишь? – голос его совсем близко. Сказать «нет» Чимин не может. Просто не может и все. Но во лжи смысла нет, ложь – лишь иллюзия. По щеке стекает уже не мазутная – кроваво-красная слеза. Обжигает, словно свежая лава, и разъедает кожу, словно яд. Такая жалкая, как и он сам. Стоячая в глазах вода делает мутность еще сильней. Это, наверное, давно позабытое ощущение слез. Будто бы они могут закрывать темноту перед его глазами. Будто бы они могут быть по эту сторону завесы. Там, где никого, кроме Чимина, нет и быть не может. Она рвется, словно ткань черной шторы, плотно закрывающей от света. Через щелку бьет рассеянный луч. Луч, которого быть не должно. Картинка, стоящая перед глазами, на реальность не похожа. Да и не картинка это вовсе – просто цветастые пятна, словно на белое полотно разные краски пролили, ничего конкретного. Чимин никогда такого не испытывал. Столько много чувств сразу. Страх из-за того, что это конец. Что это конечная станция, его выход из поезда надежды, которая на самом деле нужна, которая питает жизнь. Что у него больше шанса не будет, хотя не ясно, был ли он когда-нибудь. Печаль от того, что его мечтам так и суждено мечтами остаться. Сожаление о том, что, возможно, Юнги прав, его зрение сделало бы жизнь его близких, в первую очередь, легче, но этого теперь не будет. Ошеломление от внезапного дождя из цветов и света в вечной темноте. Отрицание возможности происходящего. Новой надежде Чимин родиться не дает – не хочет испытывать боль, когда она умрет тоже. Но картинка начинает обретать четкость. Он видит очертания человека перед собой. Не четко – лишь силуэт. Хочет рывком подняться от неожиданности, но сил нет, словно через мясорубку пропустили, хотя ничего не болит. Он поднимает вверх свободную от игл руку, пытаясь ощупать воздух. Он становится плотным и осязаемым, а главное – цветным. Он натыкается на лицо Юнги, пробегаясь по нему пальцами, и когда резкость улучшается, ему хочется умереть. Потому что если все это ему мерещится – это слишком жестоко. А все это просто не может быть реальностью. Он все же находит силы, собирает их по осколкам и поднимается выше на подушке. Смотрит на Юнги одичавшим взглядом, чем здорово его пугает. Без стука хлопает дверь в палату и рядом с ними оказывается доктор Чимина. – Как вы себя чувствуете? – спрашивает она и светит ему в глаза, проверяя реакцию зрачков и, кажется, ослепив его резким светом снова. Но на этот раз застилает глаза не темнота, а свет. Довольная результатом теста, она выключает фонарик, оставляя мешающие пятна после света. Все это было так непривычно и позабыто, потому Чимин терялся в ощущениях. – Ты видишь меня? – снова спрашивает Юнги. Чимин неуверенно кивает. До него медленно доходит… Он видит. Правда видит. И это… так необычно. Такое привычное людям явления, когда-то и ему, Чимину, бывшее привычным, теперь… Словно еще одно чудо света. Это ведь действительно так удивительно – видеть. Самое удивительное – он все же смог увидеть Юнги. И влюбиться в него снова... В порыве Чимин крепко его обнял, едва не вырвав катетер. На все это он мог только надеяться. Но как бы много не было пиздеца, хорошее тоже случается. Нужно всего лишь заметить. Какой-то из аппаратов неприятно запищал и доктор категорично заявила, что пока Чимину нужен покой, на него и так навалилось столько эмоций. Но Юнги она не прогоняла, за что оба ей благодарны. Все вокруг обрело четкость, но все равно было мутным, заставляя непривычно щуриться. Про что он сразу и спросил у врача, не сразу вспомнив, что он еще и немой, вообще-то. – Доктор, он говорит, что видит плохо. Спрашивает, должно ли так быть и у него останется плохое зрение? – Вы же не рассчитывали проснуться со стопроцентным зрением? Оно вернется к прежнему, ведь глаза повреждены не были, просто долго не использовались. Чимин благодарно улыбается и этого ей достаточно, не нужны всякие «спасибо, доктор». Он не понимает, сколько должен будет судьбе заплатить за такой дорогостоящий подарок. Когда она уходит и они остаются вдвоем, Юнги садится на больничную кровать, у изголовья, и пропуская через пальцы волосы Чимина, не переставая говорит ему о том, что теперь все будет распрекрасно. А Чимин знает это, но слушать ему нравится. Впервые фраза, которую Чимин вдоволь наслушался за свою жизнь, оправдывает свой смысл. Все будет хорошо.