the savage monster inside of you

Утро вторника пахло мокрым асфальтом и приближающейся грозой — запахами, которые Хосок привык считать спутниками дурных новостей, хотя сам не верил в приметы. Он сидел за рулём неприметного седана, припаркованного в квартале от портового офиса, и ждал, когда объект появится из дверей. Ждать пришлось недолго. Мин Юнги вышел ровно в семь сорок пять — как и вчера, и позавчера, и все предыдущие дни, что Хосок вёл за ним наблюдение по приказу Чонгука. Ничего примечательного: невысокий омега в тёмной толстовке, с неизменным стаканчиком кофе в руке и отсутствующим выражением лица. Со стороны — обычный клерк, каких в порту десятки. Но Хосок знал: этот «клерк» смотрел в глаза Чонгуку не моргая, и это делало его либо глупцом, либо кем-то куда более опасным. Сегодня Мин выглядел иначе. Бледнее обычного. Движения — скованные, словно каждое давалось с усилием. Он на секунду задержался у двери, прикрыл глаза, глубоко вдохнул, будто собираясь с силами, и только потом зашагал к офису. Хосок отметил это машинально, но значения не придал — мало ли, не выспался человек. Его задача была в другом. Он завёл мотор и поехал на восточную окраину, где, согласно наводке, полученной через старого информатора ещё сутки назад, проживал Мин Джихун — младший брат омеги и его единственное уязвимое место. Район оказался именно таким, каким Хосок его себе представлял: старая пятиэтажка с облупившейся штукатуркой, мусорные баки у подъезда и чахлые кусты вдоль дорожки. Ни домофона, ни консьержа, ни камер. Идеальное место для того, кого не должны найти. Он припарковался в сотне метров, достал термос с чаем и приготовился ждать. Ждать он умел — это было его главным навыком, выработанным годами службы сначала в армии, потом у Чонгука. Ждать, наблюдать, запоминать. Без эмоций. Без лишних мыслей. Джихун появился около восьми. Вышел из подъезда — худенький, светловолосый, в мешковатой школьной форме, которая болталась на плечах, как на вешалке, — и на секунду замер на пороге, подняв лицо к небу. Хосок зачем-то проследил его взгляд. Тучи, серые и низкие. Ничего интересного. Но мальчишка улыбнулся — открыто, светло, — словно видел там что-то, недоступное другим, и эта улыбка резанула Чона по глазам. Он отвёл взгляд, но лишь на мгновение. Джихун уже шагал к автобусной остановке, перепрыгивая лужи с грацией, которая совершенно не вязалась с его нескладной подростковой фигурой. Рюкзак подпрыгивал на спине. Капюшон сполз набок. Он смеялся собственной неловкости, и смех этот — тихий, невинный, — долетел до Хосока сквозь приоткрытое окно машины. Внутри что-то дрогнуло. Он подавил это прежде, чем чувство успело оформиться в мысль, и завёл мотор. Весь день он следовал за объектом — школа, библиотека, булочная на углу, — и к вечеру знал о Джихуне больше, чем хотел бы. Знал, что у него нет друзей, кроме пожилой библиотекарши, которой он носит чай. Знал, что он покупает одну и ту же сдобу по средам и пятницам. Знал, что он ходит без зонта, подставляя лицо дождю, и от этого кажется младше своих шестнадцати. И ещё он знал, что этот мальчишка — идеальная мишень, и от осознания этого в груди что-то неприятно холодело. Ближе к вечеру, когда Джихун вышел из булочной с бумажным пакетом в руках, Хосок принял решение. Достаточно пассивного наблюдения. Он перехватил его у автобусной остановки — вышел из машины, одёрнул пальто и зашагал навстречу с тем самым выражением лица, которое обычно вызывало у людей желание уступить дорогу. — Прости, — голос прозвучал ровно, без угрозы. — Не подскажешь, где здесь аптека? Джихун поднял на него глаза — большие, тёмные, с длинными ресницами, которые делали его взгляд чуть удивлённым, даже когда он не удивлялся вовсе. Он оглядел незнакомца: высокого, широкоплечего, в дорогом пальто, которое явно не вязалось с этим районом, — и, вопреки ожиданиям Хосока, не испугался. — Аптека? — переспросил он, поправляя лямку рюкзака. — Через два квартала, налево, за супермаркетом. Но там закрыто на переучёт до пятницы. — Жаль, — Хосок не двинулся с места. — А ты местный? — Ну... да. А что? — Ничего. Просто спросил. Джихун наклонил голову, разглядывая его с тем самым любопытством, которое Чон привык видеть только у тех, кто ещё не сталкивался с настоящей опасностью. — Вы не местный, — сказал он вдруг. — У вас выговор другой. И пальто слишком дорогое для этого района. Хосок мысленно выругался. Мальчишка оказался наблюдательным — этого он не ожидал. — Я по работе здесь, — ответил он уклончиво. — Спасибо за помощь. Он развернулся и зашагал прочь. Уже в машине, захлопнув дверцу и выдыхая шумно, он поймал себя на том, что всё ещё видит перед глазами эти тёмные, любопытные глаза. И это раздражало.

***

Ему было двенадцать, когда отец впервые взял его на дело. Не на серьёзную операцию, конечно, — просто «прокатиться», как он выразился. Они приехали в какой-то складской комплекс на окраине, где отец должен был встретиться с партнёрами. Хосок сидел в машине и ждал. Час. Два. Три. Когда отец наконец вышел, он был бледен, а на рукаве его рубашки темнело что-то, похожее на кровь. «Отец что случилось?» «Ничего, — ответил отец, заводя мотор. — Бизнес». С тех пор Хосок знал: бизнес — это когда на рукаве кровь, а в глазах — пустота. И он никогда не задавал лишних вопросов. Потому что лишние вопросы в их семье не задавали, а если и задавали, то ответы на них никому не нравились. Сейчас, глядя на Джихуна, он вдруг вспомнил себя в том же возрасте. Только у него не было ни школьной формы, ни библиотеки, ни смеха над собственной неловкостью. У него был отец, который учил его стрелять, и ни единого дня, прожитого без оглядки на чужую тень.

***

Вечером того же дня Хосок стоял в кабинете Чонгука и докладывал. — Объект найден. Мин Джихун, шестнадцать лет, омега. Живёт один в старой квартире на восточной окраине. Ходит в школу, подрабатывает в библиотеке. Никаких связей с криминалом, никакой охраны. Идеальная мишень. Чонгук сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и вертел в пальцах бокал с виски, к которому, судя по уровню жидкости, почти не притронулся. На его лице не отражалось ничего, но Хосок знал: за этим внешним спокойствием крутятся шестерёнки, просчитывающие варианты. — Брат, — произнёс Чонгук задумчиво, растягивая слово, как растягивают резину перед тем, как она щёлкнет. — Единственный родственник. И никто о нём не знает, кроме нас. Интересно. Он отставил бокал и подался вперёд. — Продолжай наблюдение, Хосок. Пока ничего не предпринимай. Если Юнги — змея, то брат — её хвост. А за хвост змею ловят без лишнего шума. — Понял. Хосок повернулся к выходу, но на полпути Чонгук остановил его коротким «и ещё». Он обернулся. — Держи эту информацию при себе. Чимин не должен знать о брате. Если Юнги работает на кого-то ещё, мы спугнём его раньше времени. Хосок кивнул и вышел. Уже в своей комнате, стягивая ботинки, он поймал себя на мысли, что всё ещё видит перед глазами ту картинку: светлые волосы, съехавший набок капюшон, улыбку, адресованную серому небу. И от этой мысли почему-то становилось тошно.

***

Юнги почувствовал неладное ещё утром, но списал на усталость — списывать на усталость было привычно и почти комфортно, потому что усталость можно объяснить, а течку объяснить было нельзя. К полудню, однако, сомнений не осталось. Жар расползался под кожей медленными, тягучими волнами, желание пульсировало внизу живота, а собственный запах — тот самый, который он годами глушил препаратами, — начал пробиваться сквозь химию, как пар сквозь неплотно закрытую крышку. Он должен был уйти. Прямо сейчас. Пока никто не заметил — в первую очередь Чимин, чей острый нюх Юнги уже имел возможность оценить. Он оделся быстро — джинсы, толстовка, куртка с капюшоном, — и направился к выходу. В офисе было относительно тихо, и он почти добрался до двери, когда из бокового коридора вышел Чимин. Они замерли друг напротив друга. Чимин — в тёмно-синей рубашке с закатанными до локтей рукавами и с тем самым выражением лица, которое Юнги не мог расшифровать, сколько ни пытался, — смотрел на него пристально, и в этом взгляде было что-то, от чего по спине побежали мурашки. — Ты куда-то собрался? — Старая травма, — ответил Юнги, заставляя себя дышать ровно. Голос не дрогнул — он хорошо умел лгать, когда требовалось. — Спина. Иногда прихватывает так, что не разогнуться. Мне нужно к врачу и на пару дней покоя. Чимин шагнул ближе. Ещё ближе. Юнги чувствовал его запах — ветивер, сухой и терпкий, с едва уловимой сладостью инжира, — и этот запах отдавался где-то глубоко внутри, заставляя сердце биться чаще, а ладони — потеть. Течка отзывалась на этот запах, как струна отзывается на прикосновение, и это было мучительно. — Травма спины, — повторил Чимин задумчиво. Он принюхался — едва заметно, одними крыльями носа, — и Юнги замер, молясь про себя, чтобы капо не учуял истинную причину. — А пахнет от тебя иначе. — Лекарства, — сказал Юнги, не отводя взгляда. — У них бывают побочные эффекты. Повисло молчание, долгое и тягучее. — Двое суток, — произнёс Чимин наконец. — Но я хочу знать, в каком ты будешь госпитале. И адрес. Порядок есть порядок. Юнги на ходу придумал название клиники на другом конце города и назвал его. Чимин кивнул и отступил, давая пройти, но когда Юнги уже взялся за ручку двери, вдруг добавил: — Будь осторожен. И это прозвучало не как дежурная фраза. Совсем не как дежурная. Юнги вышел, не оборачиваясь. На улице он глубоко вдохнул холодный воздух и направился к автобусной остановке, чувствуя, как влага становится всё более обильной. Чимин остался стоять в коридоре. Он смотрел на закрытую дверь и думал о том, что запах Юнги — слабый, едва уловимый, почти заглушённый химией, — почему-то не выходил у него из головы. Ветивер и инжир — его собственный запах — странно резонировал с этим почти неощутимым ароматом, и Чимин не мог понять, что это: профессиональная паранойя или что-то совсем иное, чему он не знал названия. Пак вернулся в кабинет и сделал короткую пометку в своём личном блокноте — ту, которую никто никогда не видел.

***

Тэхён знал, что у него будет не так много попыток, поэтому первую он готовил тщательно. За те дни, что он провёл в заточении, его арсенал пополнился: обломок металлической линейки, заточенный о край камня до остроты лезвия, маленькая отвёртка из плохо закреплённой вентиляционной решётки и ломик — кусок трубы, найденный в заброшенной прачечной. Всё это он хранил не в комнате — там его могли найти при обыске, — а в вентиляционном коробе, в нише за вторым поворотом, куда не добирался свет и куда никто не заглядывал годами. План был прост: добраться до чёрного хода в подвале, выломать доски, выскользнуть наружу и раствориться в лесу. Простой план — не значит глупый. Глупым он станет только в случае провала. Он дождался, пока шаги Минсока стихнут в конце коридора, отодвинул ковёр, поддел половицу и нырнул в лаз. Вентиляционный короб встретил его привычной темнотой и запахом пыли. Он полз, считая повороты, пока не добрался до ниши — инструменты были на месте, — а затем двинулся дальше, к лестнице в подвал. Чёрный ход был забит досками. Старыми, подгнившими от сырости. Тэхён вставил ломик в щель между досками и надавил. Первая подалась с тихим треском. Вторая — со скрипом, который показался ему оглушительным. Он замер, прислушался. Наверху было тихо. Он налёг снова. Третья доска оторвалась с таким звуком, словно где-то далеко выстрелили, и в этот момент в доме завыла сирена. "Блять, датчики движения? Чонгук предусмотрел и это?" Тэхён метнулся обратно в короб быстрее, чем когда-либо в жизни, обдирая локти и колени о металлические стыки. Ломик он бросил в нише вместе с остальными инструментами — тащить с собой было нельзя. В комнату он ввалился за минуту до появления охраны. Обыск длился недолго. Перевернули всё: шкаф, постель, матрас. Простучали стены и пол. Ничего не нашли — половица была на месте, ковёр прикрывал следы, а сам Тэхён лежал на разгромленной кровати и смотрел в потолок с выражением человека, которого разбудили среди ночи без повода. "Зачем проводить обыск помещения здания, которое, казалось бы, вы должны знать как пальцев, идиоты?", - чуть не вырвалось у омеги. Когда всё кончилось, Ким, наконец, выдохнул. Первая попытка провалилась, но он знал теперь главное: в подвал можно попасть, доски можно выломать, а от датчиков можно найти защиту. Нужно только время. И ещё он знал, что рано или поздно Чонгук явится лично.