the savage monster inside of you

Среда выдалась серой и промозглой — такой, когда дождь не идёт, а висит в воздухе мелкой водяной пылью, оседающей на всём: на одежде, на волосах, на ресницах. Хосок стоял у окна своей съёмной квартиры и смотрел на школьный двор через щель в занавесках. Сегодня был второй день наблюдения, и он знал маршрут Джихуна наизусть: школа, библиотека, булочная, автобусная остановка. Вчерашний контакт у булочной оставил странное послевкусие, которое он гнал и не мог прогнать. Джихун появился, как обычно, в три пятнадцать. Вышел из школьных дверей, поправил сползающий рюкзак и на мгновение замер, подставляя лицо дождю. Хосок вскинул бинокль и увидел, как по щеке мальчишки скатывается капля — медленно, почти лениво, — а он даже не пытается её вытереть. Просто стоит и улыбается серому небу. Глупо. По-детски. И отчего-то до боли красиво. Мужчина опустил бинокль. — Что за чушь, — произнёс он вслух в пустоту комнаты. И осёкся. Никогда раньше он не разговаривал сам с собой на заданиях. Сегодня он не пошёл за Джихуном до булочной. Вместо этого сел в машину и поехал в особняк — сдавать смену. Чонгук ждал его в кабинете с обычным вопросом: — Докладывай. — Всё по-прежнему. Школа, библиотека, дом. Контактов с посторонними нет. Брат с ним не связывался. Чонгук кивнул, барабаня пальцами по столу, и Хосок понял: в голове у босса что-то зреет. Что-то, что ему, Хосоку, скорее всего, не понравится. Но Чонгук ничего не сказал — только отпустил его кивком, и Хосок ушёл, стараясь не думать о том, что будет дальше. Не думать о Джихуне. Не думать о том, как капли дождя скатываются по его щеке. Но мысли возвращались сами.

***

Ему было шестнадцать — как раз столько, сколько сейчас Джихуну, — когда он впервые убил человека. Это не было запланировано. Отец взял его на разборку с должниками — смотреть, учиться, запоминать. Но один из должников выхватил нож, и всё произошло быстро, почти рефлекторно: Хосок перехватил его руку, вывернул, ударил. Ударил ещё раз. И ещё. Когда он остановился, должник лежал на полу, а из его горла вытекало что-то тёмное, похожее на старое вино. Отец посмотрел на него и сказал только одно слово: «Профессионал». И Хосок в тот момент понял, что перешёл черту, с которой не возвращаются. Он не жалел. Никогда не жалел. Но сейчас, глядя на Джихуна — худенького, беззащитного, улыбающегося дождю, — он вдруг подумал: а что, если бы у него самого был кто-то, кто заслонил бы его от того первого удара? Кто-то, кто не дал бы ему перейти эту черту? Ответа не было. И быть не могло.

***

Юнги провёл в убежище почти сутки. Съёмная квартирка на другом конце города встретила его тишиной и запустением — голые стены, продавленный диван, тусклая лампочка под потолком, — но ему было всё равно. Единственное, что имело значение, — это замок на двери и плотные шторы на окнах. Течка достигла пика к вечеру вторника и теперь медленно шла на спад, но всё ещё держала его в тисках изнуряющего желания. Он лежал на диване, сжав бёдра, и смотрел в потолок, по которому ползла трещина — тонкая, извилистая, как русло пересохшей реки. В паху было горячо и влажно. Запах — его собственный запах, пробивавшийся сквозь химию подавителей, — заполнял комнату, и Юнги ненавидел его. Он думал о Чимине — и ненавидел себя за это. Запах ветивера и инжира стоял в памяти так отчётливо, словно капо был здесь, в этой комнате, рядом с ним, на расстоянии вытянутой руки. Юнги представил, как Чимин мог бы к нему прикоснуться — не грубо, не так, как альфы в борделях, о которых он читал в полицейских сводках, а иначе: спокойно, уверенно, с той сдержанной силой, которая чувствовалась в каждом его движении. Представил, как его пальцы легли бы на шею, туда, где бьётся пульс. Как его дыхание коснулось бы кожи. Как его запах — терпкий и сладкий одновременно — заполнил бы лёгкие. Он застонал и перевернулся на живот, вжимаясь лицом в подушку. Нельзя. Не смей. Он — враг. Он — часть системы, которую ты поклялся уничтожить. Но тело не слушалось приказов. Оно требовало. Оно хотело. И это предательство собственной плоти было горше самого жгучего унижения. К полуночи вторника жар немного спал. Юнги дополз до душа, постоял под холодной водой минут десять, пока зубы не начали стучать, потом вытерся насухо и сел на край дивана. Вода капала с волос на плечи, но он не замечал. Телефон завибрировал. Одно сообщение — короткое, как всегда: «Я в порядке. Учи уроки». Джихун. Его маленький, ничего не подозревающий брат, который не знал, где он сейчас и чем занимается, но верил ему безоговорочно. Юнги прижал телефон ко лбу и закрыл глаза. — Прости, — прошептал он. — Прости, что не могу быть рядом. Ответ пришёл через минуту: «Учу. Возвращайся». И всё. Два слова, которые держали его на плаву эти долгие месяцы. Он прочитал их трижды, прежде чем выключить телефон. Завтра. Завтра он вернётся в портовый офис и снова станет змеёй, которой его прозвал Чимин. Но сегодня — последняя ночь, когда можно побыть собой. Или почти собой.

***

Тэхён знал, что второй попытки может не быть, поэтому готовил её с холодной, почти математической точностью. После вчерашнего провала он проанализировал свои ошибки — этому его учил отец, и этот урок он запомнил навсегда. А ошибки были и ещё какие. Датчики движения, слишком громкий звук отрываемых досок, незнание точного времени обхода охраны. Он учёл каждую. Сегодня он спустился в короб сразу после вечернего обхода, когда, по его расчётам, у Минсока был часовой перерыв. Добрался до ниши, проверил инструменты — всё на месте, охрана не нашла. Двинулся дальше, к лестнице. В подвале было тихо и холодно. Он подошёл к чёрному ходу и внимательно осмотрел дверной проём. Датчики движения были установлены на уровне груди — крошечные, почти незаметные, но он знал о них теперь и обошёл их, прижимаясь к самой стене, где луч захвата был минимален. Помогло — сирена молчала. Он вставил ломик между досками и начал работать. Медленно. Осторожно. На этот раз он обмотал ломик тряпкой, чтобы приглушить звук, и каждая доска отходила почти бесшумно. Три доски. Четыре. Пять. Достаточно, чтобы протиснуться. В проём хлынул холодный ночной воздух, пахнущий прелыми листьями и свободой, и Тэхён впервые за долгие недели почувствовал, как сердце забилось не от страха, а от надежды. Он протиснулся в щель плечами вперёд, цепляясь пальцами за края проёма, и уже почти вылез наружу, когда сзади раздался голос: — Стоять. Не громкий. Спокойный. Обманчиво ласковый. От этого спокойствия кровь застыла в жилах. Омега медленно обернулся. В дверях подвала стоял Чонгук. За его спиной — трое охранников с фонарями и оружием. Он не выглядел удивлённым или разгневанным. Он выглядел довольным — той особенной, хищной удовлетворённостью, которая пугает больше, чем ярость. — Я ждал этого, — сказал Чонгук, делая шаг вперёд. — Знал, что ты вернёшься. Ты предсказуем, Ким Тэхён. Храбр. Упрям. Но предсказуем. Охранники выволокли Тэхёна обратно в подвал, завернули руки за спину — грубо, но без лишней жестокости. Он не сопротивлялся. Смысла не было. — В кабинет, — бросил Чонгук.

***

Кабинет тонул в полумраке. Горел только один торшер, отбрасывая на стены длинные, изломанные тени, и в этом свете лицо Чонгука казалось высеченным из камня — резкие скулы, чёрные бездонные глаза, тонкая линия губ. Он сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и вертел в пальцах бокал, к которому, судя по уровню жидкости, почти не притронулся. Тэхёна втолкнули внутрь и оставили одного. Дверь закрылась. — Вторая попытка, — произнёс Чонгук, не глядя на него. — Ты не учишься на ошибках. Или учишься недостаточно быстро. Тэхён молчал. Стоял, выпрямив спину, несмотря на боль в вывернутых плечах, и смотрел прямо перед собой. — Подойди. Он не двинулся с места, и тогда Чонгук поднялся сам. Медленно, как хищник, которому некуда спешить. Подошёл вплотную, и Тэхён почувствовал его запах — бергамот и апельсин, и что-то тёмное, почти звериное в основании, — от чего подавители в его крови давали сбой, а тело отзывалось помимо воли. — Я не буду тебя наказывать, — сказал Чонгук, и его голос прозвучал почти мягко, отчего Тэхён напрягся ещё больше. — Пока что. Он обошёл его кругом, рассматривая, как рассматривают дорогую вещь на аукционе, — с интересом, с холодным любопытством, с лёгкой тенью того, что можно было принять за восхищение, если бы не знал, кто перед тобой. — Ты не сбежал, — продолжил он, останавливаясь за спиной Тэхёна. Его дыхание коснулось затылка, и омега вздрогнул. — Но ты стал осторожнее. Обмотал ломик тряпкой, обошёл датчики. Учёл ошибки. Это делает тебе честь. Он снова оказался перед ним, поднял руку и провёл пальцами по щеке — не грубо, почти невесомо, — но от этого прикосновения по коже разлился жар. Тэхён дёрнулся, попытался отшатнуться, и тогда Чонгук перехватил его за запястье. Не сжал — просто удержал. — Не дёргайся, — произнёс он тихо, и в этом тихом голосе было больше власти, чем в любом крике. — Я не сделаю тебе больно. Сегодня. Тэхён замер. Сердце колотилось где-то в горле, а тело — предательское, ослабленное течкой, глушившейся подавителями лишь частично, — отзывалось на близость альфы помимо его воли. Между ног становилось влажно, кожа горела в тех местах, где её касались пальцы Чонгука, и от осознания этого хотелось провалиться сквозь землю. Чонгук видел это. Его зрачки расширились, втягивая полумрак, и он принюхался — едва заметно, — прежде чем улыбнуться той самой улыбкой, от которой у Тэхёна кровь стыла в жилах. — Твоё тело честнее твоего языка, — заметил он, отпуская запястье и отступая на шаг. — Оно знает, чего хочет. А ты только учишься это понимать. — Я не хочу тебя, — выдавил Тэхён, но голос предал его — дрогнул, сорвался, — и в наступившей тишине это прозвучало не вызовом, а оправданием. — Конечно, не хочешь, — легко согласился Чонгук, возвращаясь к своему креслу. — Ты ненавидишь меня. Я убил твоего отца. Я выставил тебя на аукцион. Я держу тебя в клетке. Ты должен меня ненавидеть. — Он сел и взял бокал. — Но ненависть и желание не исключают друг друга. Иногда они даже дружат. Он отпил глоток. — Ты можешь идти. Тэхён не двинулся с места. Он стоял, прижавшись спиной к стене, и смотрел на Чонгука, пытаясь понять, что это было. Не наказание — это он уже осознал. Что-то другое. Что-то более изощрённое. — Ты сказал «пока что», — произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Что будет потом? Чонгук посмотрел на него поверх бокала, и выражение его лица переменилось — стало жёстче, холоднее, словно маска на секунду приподнялась, обнажая то, что скрывалось под ней. — Потом, — сказал он, и в его тоне проскользнула та глухая, вибрирующая нота, которую Тэхён уже слышал однажды, на аукционе, — потом, когда ты снова попытаешься сбежать — а ты попытаешься, я знаю, — наказание будет таким, о каком ты даже не догадываешься. И это не угроза, Ким Тэхён. Это обещание. Он отставил бокал. — А пока — живи. Дыши. Привыкай. Потому что это, — он обвёл рукой кабинет, особняк, саму ночь за окном, — это твой дом. И чем раньше ты это поймёшь, тем легче тебе будет. Тэхён не ответил. Он повернулся и вышел — на ватных ногах, чувствуя, как влага стекает по внутренней стороне бедра, а сердце колотится где-то в горле. За дверью его ждали охранники. Они проводили его обратно в комнату — молча, без тычков и грубостей, — и закрыли дверь на замок. Тэхён сел на разгромленную кровать, обхватил колени руками и долго смотрел в стену, не видя её. Страх. Вот что он чувствовал теперь, когда остыл гнев и утихло возбуждение. Не страх боли, не страх смерти. Страх того, что Чонгук был прав. Часть его действительно хотела этих прикосновений. Хотела его. И это пугало больше всего. Он сидел так до самого утра, пока за окном не начал заниматься серый, безрадостный рассвет. Инструменты остались в нише — он не мог их забрать и молился, чтобы охрана не нашла. Чёрный ход заколотят наглухо, это ясно. Но он найдёт другой путь. Обязательно найдёт. Потому что сдаваться не имел права — ни перед Чонгуком, ни перед самим собой.

***

Сокджин узнал о ночном переполохе ближе к утру, когда его контакт в цветочном магазине прислал короткое сообщение: «Объект пытался бежать. Второй раз. Пойман. Охрана усилена. Ждите». Он сидел в своём номере с остывшим чаем и смотрел на эти строки, чувствуя, как внутри закипает ярость пополам с гордостью. Мальчишка не сдавался. Даже пойманный с поличным, он продолжал бороться. Это был настоящий Ким — несгибаемый, упрямый, бесстрашный. Но теперь ставки выросли. Чонгук предупредил его — не наказал, но дал понять, что следующая попытка будет последней. Значит, Сокджин должен опередить. Вытащить Тэхёна до того, как тот решится на третий побег. Он придвинул к себе карту и принялся за работу — в который раз, но теперь с холодной, отчаянной решимостью. Времени почти не осталось. Нужно было действовать.