the savage monster inside of you

Утро на резервной базе началось с новостей. Сокджин вошёл в комнату Тэхёна без стука — этого требовала ситуация, и Тэхён, оторвавшись от ноутбука, сразу понял, что случилось что-то важное. — Двое ответили, — произнёс Джин, кладя на стол распечатки. — Ли Чонхо и Пак Хёнсу. Бывшие партнёры Чонгука, оба потеряли бизнес после того, как он пережал их долю. Они готовы сотрудничать, но требуют гарантий. Хотят встретиться лично. — Лично, — повторил Тэхён, и в его голосе не было ни страха, ни удивления, только холодный, оценивающий расчёт. — Где и когда? — Сегодня, в девять вечера. Старый склад на окраине, нейтральная территория. — Сокджин помолчал. — Это опасно. Чонгук может следить за ними. Если он узнает... — Не узнает, — перебил его омега. — Я пойду один. Без охраны. Если я приведу с собой людей, они решат, что я им не доверяю. А доверие — это то, на чём строится такой союз. — Ты с ума сошёл? — Сокджин подался вперёд. — Один, без прикрытия, на территории, которую мы не контролируем? Если что-то пойдёт не так... — Я справлюсь, — отрезал Тэхён и закрыл ноутбук. — Меня с детства учили вести переговоры. Учили читать людей, предугадывать их ходы, давить на слабые места. Я не просто наследник клана — я тот, кого мой отец готовил к власти. И сейчас я использую эти навыки. Доверься мне, Джин. Сокджин смотрел на него долгим, изучающим взглядом, а потом медленно кивнул. Перед ним сидел собранный, решительный омега. И это внушало надежду. — Хорошо, — произнёс он. — Но я буду ждать снаружи. На расстоянии. И если что-то пойдёт не так... — Если что-то пойдёт не так, — закончил за него Тэхён, — ты будешь знать, что делать.

***

Юнги сидел в углу общей комнаты и вертел в руках телефон. Ему нужно было позвонить Джихуну. Он откладывал этот разговор уже несколько часов, находя десятки причин: нужно проверить сводки, нужно обсудить маршрут с Чимином, нужно перезарядить оружие. Но настоящая причина была одна: он боялся. Боялся услышать голос брата и понять, что тот уже знает — или не знает, но скоро узнает. Боялся, что его собственный голос дрогнет. Боялся, что не сможет соврать, и правда убьёт младшего быстрее любой пули. Чимин, сидевший напротив и всё ещё бледный после ранения, заметил его состояние и молча взял его за руку. Поддержка в жесте, ничего больше. Юнги сжал его ладонь, набрал номер и поднёс трубку к уху. Гудок. Ещё один. Ещё. — Брат? — голос Джихуна прозвучал удивлённо и радостно одновременно. — Ты звонишь! Я думал, тебе нельзя. — Сегодня можно, — ответил Юнги, и его голос прозвучал почти ровно. — Как ты? — Нормально. Читаю. Хосок заходил вчера. Принёс продукты и новую книгу. — Джихун помолчал. — Ты же знаешь о нём, да? О том, кто он такой? Юнги замер. Его пальцы, сжимавшие телефон, напряглись. Чимин, заметив это, чуть крепче сжал его ладонь. — Знаю, — ответил он. — С недавних пор. — Я люблю его, — сказал Джихун, и в его голосе не было ни страха, ни оправдания. Только спокойная, уверенная констатация факта. — Я знаю, что он делал в прошлом. Я знаю, кто он. Но я люблю его. И он любит меня. Он защищает меня. Юнги закрыл глаза. Он ждал этого разговора, но всё равно оказался не готов. Он хотел кричать, хотел спросить, понимает ли Джихун, с кем связался, хотел сказать, что Хосок — убийца, что он правая рука человека, который убил их родителей. Но он не мог. Потому что он видел Хосока в деле. Видел, как тот смотрит на Джихуна. И он знал: это не игра. — Я понимаю, — произнёс он, и слова дались ему с трудом. — Но сейчас небезопасно. Мы готовим эвакуацию. Ты должен быть готов уехать из города. Возможно, завтра. — Я готов, — ответил Джихун. — Хосок предупредил меня. Он сказал, что Чонгук знает обо мне. Он сказал, что вы вместе... что вы работаете вместе. Это правда? — Правда, — ответил Юнги. — И мы вытащим тебя. — Я знаю, — сказал младший, и в его голосе проскользнула та самая прозорливость, которая всегда поражала Юнги. — Только будь осторожен. Пожалуйста. Я больше никого не хочу потерять. — Не потеряешь, — ответил Юнги. — Я обещаю. Он нажал отбой и долго сидел, глядя на потухший экран. Пак притянул его к себе и обнял за плечи. — Он справится, — произнёс он. — У тебя сильный брат. — Знаю, — ответил Юнги. — Весь в меня.

***

Чонгук сидел в своём кабинете, разбирая бумаги, когда Хосок вошёл без стука. Это было необычно — обычно Хосок ждал приглашения, — но сегодня он был напряжён, и Чонгук заметил это сразу. — Ты отправил сообщение? — спросил он, не поднимая головы. — Да, — ответил Хосок и положил на стол распечатку. — Вот подтверждение. Сообщение доставлено, прочитано. Реакции пока нет, но я жду. — Реакция будет, — произнёс Чонгук и наконец поднял глаза. — Они начнут суетиться. Попытаются вывезти мальчишку. И в этот момент мы их возьмём. Всех. Хосок стоял неподвижно, но внутри у него всё похолодело. Он знал, что Чонгук прав. Знал, что эвакуация Джихуна будет идеальным моментом для засады. И он знал, что должен предупредить Юнги, но если Чонгук заподозрит его — конец всему. — Я готовлю людей, — продолжил Чонгук. — Ты возглавишь группу захвата. Мы перехватим мальчишку на выезде из города. Никакой стрельбы — только тихо, чисто. Он нужен мне живым. Живым, Хосок. Ты понял? — Понял, — ответил Хосок, и его голос прозвучал ровно, хотя внутри всё кричало. Он вышел из кабинета и только в коридоре позволил себе выдохнуть. Чонгук дал ему приказ — приказ, который он не мог выполнить. И это значило, что обратной дороги нет. Он должен выбрать. Не завтра. Не когда-нибудь. Сейчас. Он достал телефон и набрал номер, который выучил наизусть за последние дни. Гудок. Ещё один. На третьем ответили. — Слушаю, — голос Юнги прозвучал настороженно. — Это Хосок, — произнёс он. — У меня мало времени. Босс знает об эвакуации. Он готовит засаду на выезде из города. Основная трасса перекрыта. Если поедете по ней — попадёте в ловушку. На том конце провода повисла тишина. Чон слышал только дыхание омеги, частое и неровное. — Почему я должен тебе верить? — спросил Юнги наконец. — Потому что я люблю твоего брата, — ответил альфа, и это была самая честная правда, которую он когда-либо произносил. — И потому что я не хочу, чтобы он пострадал. Меняй маршрут. Поезжайте через просёлочные дороги. Я сделаю всё, чтобы отвлечь группу захвата. — Чонгук узнает, что ты нас предупредил. — Возможно, — ответил Хосок. — Но я уже сделал выбор. И я не отступлю. Юнги помолчал, а потом произнёс — и в его голосе Хосоку послышалось что-то похожее на уважение: — Спасибо. Я этого не забуду. — Не за что, — ответил Хосок и нажал отбой. Он стоял в темноте, глядя на погасший экран, и думал о том, что только что пересёк черту, с которой не возвращаются. Но страха не было. Только облегчение. И странное, почти эйфорическое чувство свободы. Наконец-то он сделал выбор. Наконец-то он перестал быть пешкой в чужой игре.

***

В маленькой комнате, служившей штабом, Чимин и Юнги разрабатывали маршрут эвакуации. Карта была разложена на столе, и Чимин, морщась от боли в боку, наносил на неё последние пометки. — Вот здесь, — он указал на точку за городом. — Дом старого друга. Он не связан с синдикатом, живёт один. Если мы довезём Джихуна туда, он будет в безопасности. — А если нас перехватят по дороге? — спросил Юнги. — Поэтому мы поедем двумя машинами, — ответил Чимин. — Первая — приманка. Вторая — основная, с Джихуном. Первая поедет по главной трассе, вторая — через просёлочные дороги. Если Чонгук устроит засаду, он кинется за первой машиной. Это даст нам время. — А кто поведёт первую машину? — Я, — сказал Сокджин, входя в комнату. — Я знаю эти дороги. И я знаю, как оторваться от погони. Юнги посмотрел на него и кивнул. Он понимал, что Сокджин рискует больше всех, но спорить было бессмысленно. Каждый из них делал то, что должен был. — Тогда решено, — произнёс Чимин. — Завтра в шесть утра. Джихун будет ждать. Хосок привезёт его к точке сбора. Дальше — по плану. Они обменялись взглядами. Завтра всё решится. Завтра они либо победят, либо умрут.

***

Они сидели так несколько минут, и молчание между ними было наполнено тем, что не требовало слов. Потом Чимин, всё ещё прижимая Юнги к себе, произнёс: — Ты весь дрожишь. — Я в порядке. — Лжёшь, — спокойно сказал Чимин и, взяв его за подбородок, заставил посмотреть себе в глаза. — Ты не в порядке. Твой брат в опасности, а ты сидишь здесь и делаешь вид, что держишь себя в руках. Не нужно, я ведь рядом. Юнги хотел возразить, но слова застряли поперёк горла. Он так долго держал всё в себе, так долго играл роль хладнокровного аналитика, что забыл, каково это — просто позволить себе чувствовать. И сейчас, глядя в тёмные глаза Чимина, полные тревоги и нежности, он вдруг понял, что больше не может. Стена, которую он строил годами, рухнула. Он потянулся к Чимину и поцеловал его — не нежно, не осторожно, а жадно, отчаянно. Чимин ответил тем же, запуская пальцы в его волосы, притягивая ближе, и на несколько секунд мир сузился до этого единственного ощущения: горячих губ, сильных рук, запаха ветивера и инжира, смешанного с кардамоном. — Я не могу тебя потерять, — прошептал Юнги, отрываясь от его губ и тяжело дыша. — Не сейчас. Не после всего. Я только... только начал жить по-настоящему. С тобой. — Не потеряешь, — ответил Чимин, и его голос прозвучал низко и хрипло. — Я не позволю. — Он провёл большим пальцем по щеке Юнги, стирая невидимую слезу. — Я отменил все встречи на сегодня. Минсу предупреждён. Никто нас не потревожит. Юнги слабо усмехнулся. — Ты отменил встречи? Ты? Капо, который не пропускает ни одного совещания? — Ради тебя — да, — ответил Чимин. — Ты важнее любых совещаний. Он поднялся, не выпуская руки Юнги, и повёл его в их комнату — ту самую, где они спали последние дни, где монитор всё ещё отсчитывал пульс Чимина, где пахло антисептиком и чем-то неуловимо домашним. Чимин закрыл дверь на замок, отрезая их от всего мира, и повернулся к Юнги. — Иди ко мне. Юнги шагнул вперёд и обнял его — крепко, всем телом, чувствуя, как бьётся его сердце, как вздымается грудь, как его руки обхватывают его спину. Чимин всё ещё был слаб после ранения, и Юнги чувствовал это по тому, как осторожно он двигался, но это не останавливало его. Напротив, делало каждое прикосновение более осознанным, более бережным. — Ты дрожишь, — произнёс он, касаясь пальцами его щеки. — Я не боюсь, — ответил Юнги, и это была правда. Он не боялся. Он хотел. Хотел так сильно, что это причиняло почти физическую боль. — Я знаю, — прошептал Чимин, разрывая объятия, и наклонился к его губам. Поцелуй начался медленно — почти робко, — но с каждой секундой становился глубже, требовательнее. Альфа целовал его так, словно пробовал на вкус редкое вино, и омега отвечал с той же жадностью, запуская пальцы в его волосы, притягивая ближе. Их языки встретились, и по телу Мина пробежала дрожь — не от холода, а от острого, пронзительного желания, которое копилось в нём весь этот бесконечный день. Руки Пака скользнули по его плечам, стягивая рубашку. Ткань упала на пол, и Юнги остался с обнажённым торсом — бледная кожа, выступающие ключицы, следы вчерашнего боя на рёбрах. Чимин отстранился на мгновение и посмотрел на него — на его тело, на его лицо, на его глаза, полные желания и страха. — Ты самый красивый из всех, кого я видел, — произнёс он, и его голос прозвучал низко и хрипло. — Ты говорил это вчера, — ответил Юнги, и в его голосе проскользнула тень улыбки. — Я буду говорить это каждый день, — прошептал альфа и снова поцеловал его. Теперь его губы скользнули ниже — по шее, по ключицам, по груди. Он целовал каждый синяк, каждую ссадину, каждый след, и Юнги стонал, запрокидывая голову, чувствуя, как его тело плавится под этими прикосновениями. Чимин не спешил. Его язык очерчивал круги вокруг сосков Юнги, заставляя их твердеть, а потом он втягивал их в рот — по очереди, — и Юнги выгибался навстречу, вцепляясь пальцами в его плечи. Каждое движение языка, каждое прикосновение губ отдавалось внизу живота горячей волной. Альфа знал, что делает — он изучал тело омеги уже не в первый раз, и теперь знал его лучше, чем своё собственное. Он опустился ниже, покрывая поцелуями живот Юнги, его бёдра, внутреннюю сторону бёдер. Юнги дрожал, его дыхание стало рваным, и он уже не сдерживал стонов. Пак намеренно избегал самого чувствительного места, дразнил его, заставляя извиваться от желания. Его губы касались кожи везде, кроме того места, где Юнги хотел их больше всего, и омега, не выдержав, запустил пальцы в его волосы и направил его голову туда, куда ему было нужно. Чимин усмехнулся — низко, гортанно, — и подчинился. Его губы сомкнулись вокруг возбуждённой плоти Юнги, и омега застонал громче, выгибаясь на постели. Альфа двигался медленно, ритмично, и каждый раз, когда он втягивал головку, Юнги казалось, что он теряет связь с реальностью. Руки Пака лежали на его бёдрах, удерживая на месте, не давая двигаться слишком резко, и от этого ощущение беспомощности смешивалось с наслаждением, создавая гремучую смесь. — Чимин... — прошептал Юнги, и его голос сорвался. — Я сейчас... Мужчина отстранился — ровно настолько, чтобы остановить его на грани, — и посмотрел на него снизу вверх. Его губы блестели, глаза горели, и он был самым прекрасным из всего, что Юнги видел в своей жизни. — Не сейчас, — произнёс он. — Я хочу быть внутри тебя, когда ты кончишь. Он поднялся, сбросил оставшуюся одежду и лёг рядом, прижимаясь всем телом. Их кожа соприкасалась — горячая, влажная, — и каждое движение вызывало новую волну дрожи. Чимин снова поцеловал Юнги — на этот раз нежно, почти благоговейно, — а потом потянулся к тумбочке за смазкой. — Повернись на живот, — прошептал он, и Юнги подчинился. Он лёг, уткнувшись лицом в подушку, и почувствовал, как прохладные, скользкие пальцы касаются колечка мышц. Альфа действовал осторожно — он всегда был осторожен, — но сегодня в его движениях было что-то ещё. Что-то, похожее на благоговение. Он растягивал Юнги медленно, не торопясь, и каждое движение его пальцев сопровождалось поцелуем в позвоночник, в лопатки, в затылок. Юнги стонал, вжимаясь лицом в подушку, и его тело отвечало на каждое прикосновение с готовностью, которая удивляла его самого. Пак знал его тело досконально — знал, под каким углом нужно надавить, чтобы вызвать стон, знал, когда нужно замедлиться, чтобы дать привыкнуть, знал, когда ускориться, чтобы подвести к грани. Он играл на нём, как на музыкальном инструменте, и Юнги отдавался этой игре полностью. Когда мужчина наконец счёл, что он готов, то перевернул его на спину и навис сверху, опираясь на локти. Несколько секунд он просто смотрел на Мина — на его раскрасневшееся лицо, приоткрытые губы, блестящие глаза, — и пытался запомнить этот момент навсегда. Чимин вошёл в него — медленно, сантиметр за сантиметром, — и омега застонал, чувствуя, как его тело наполняется до предела. Альфа замер, давая ему привыкнуть, и их губы встретились в поцелуе — глубоком, влажном, полном всего, что они не могли выразить словами. Он начал двигаться — сначала медленно, почти лениво, — и Юнги обхватил ногами его талию, притягивая ближе. Их тела двигались в унисон, и с каждым толчком Юнги чувствовал, как внутри разрастается что-то горячее и сладкое. Чимин ускорял темп, но всё ещё контролировал себя, боясь причинить боль своей раной. Юнги заметил это и, перевернув его на спину — осторожно, бережно, — сел сверху. Его бёдра двигались плавно, и Чимин, глядя на него снизу вверх, чувствовал, как внутри всё переворачивается. Теперь он задавал ритм, седлая его своими невозможными бёдрами так невыносимо сексуально. Омега не стесняется, не зажимается, он отдается настолько горячо, что у альфы внутри вулкан просыпается. Юнги был прекрасен в этот момент — раскрасневшийся, с приоткрытыми губами, с блестящими от желания глазами, с каплями пота на висках. Его пальцы упирались в грудь мужчины, и он двигался так, как ему нравилось, — то ускоряясь, то замедляясь, то почти полностью выпуская его из себя, чтобы снова насадиться до самого основания. Чимин не мешал ему — он лежал и смотрел, чувствуя, как его ведёт от вида омеги на своём члене. Его руки лежали на бёдрах Юнги, направляя, но не контролируя, и от этой добровольной передачи власти было ещё острее. — Ты сводишь меня с ума, — прошептал Чимин, и его голос прозвучал хрипло, почти сломанно. Юнги ничего не ответил — он не мог, потому что был уже на грани. Его движения стали более резкими, более отчаянными, и Чимин, чувствуя это, встретил его толчки своими, погружаясь в него ещё глубже, заполняя его целиком, не оставляя ни миллиметра пустоты меж их разгоряченными телами. — Я люблю тебя, — выдохнул он, и эти слова прозвучали в тишине комнаты как самое естественное, что он мог сказать. — Я тоже тебя люблю, — ответил Юнги, и его голос сорвался на стон. Оргазм настиг его волной — горячей, ослепительной, — и он закричал, выгибаясь на постели, чувствуя, как его тело содрогается в спазмах. Чимин, сделав ещё несколько толчков, последовал за ним, изливаясь глубоко внутри, и его собственный стон смешался со стоном Юнги. Они лежали, тяжело дыша, и мир за дверью перестал существовать. Альфа обнял Юнги, притянул к себе и гладил по спине, чувствуя, как его сердце постепенно замедляется. Юнги уткнулся лицом в его плечо и закрыл глаза. Он не хотел думать о завтрашнем дне. Он хотел только одного — остаться здесь, в этом моменте, с этим человеком. — Я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось, — прошептал Чимин в его волосы. — Ни завтра. Никогда. — Знаю, — ответил Юнги. — Я тебе верю.

***

Ближе к вечеру Хосок вернулся в квартиру Джихуна. Он знал, что Чонгук будет ждать от него отчёта о засаде, знал, что каждая минута на счету, но он должен был увидеть омегу. Просто увидеть. Просто убедиться, что с ним всё в порядке, прежде чем мир рухнет. Мин ждал его у окна, как ждал всегда. Когда Чон вошёл, он не задавал вопросов — просто обнял его и прижался всем телом, чувствуя, как бьётся его сердце. — Ты устал, — прошептал он. — Ты снова был там. — Был, — ответил Хосок. — Но теперь всё. Я сделал выбор. Джихун отстранился и посмотрел ему в глаза. В его взгляде не было ни страха, ни упрёка — только понимание. — Ты предупредил их. — Да. — Хосок не спрашивал, откуда омега знает. Тот всегда всё знал. — Чонгук хотел захватить тебя в заложники. Я не мог этого допустить. Теперь я предатель. Если он узнает... — Не узнает, — перебил его Джихун. — Ты умён. Ты справишься. Мы справимся. Вместе. — Ты понимаешь, что это значит? — спросил Чон, и в его голосе проскользнуло отчаяние. — Если меня раскроют, меня убьют. И тебя тоже. Ты должен уехать. Завтра, как и планировалось. Я останусь здесь, чтобы отвести подозрения. — Хорошо, — ответил Мин, и его голос прозвучал спокойно, без тени сомнения. — Но сегодня ты здесь. Сегодня ты со мной. И это всё, что имеет значение. Он взял Хосока за руку и повёл в спальню. В комнате горел только ночник, и его мягкий свет падал на их лица, делая тени глубже, а воздух — гуще. Омега повернулся к мужчине и начал медленно, осторожно расстёгивать пуговицы его рубашки. Его пальцы дрожали — не от страха, а от переполнявшего его чувства, которое было слишком всеобъемлющим. С каждой расстёгнутой пуговицей открывалось всё больше: широкая грудь с рельефными мышцами, тёмные соски, которые тут же напряглись от прохладного воздуха, дорожка волос, убегающая вниз, под ремень брюк. Джихун провёл ладонями по его груди, ощупывая каждый мускул, каждый шрам, каждый изгиб. Кожа была горячей, и альфа вздрогнул от прикосновения, но не отстранился. — Ты такой сексуальный, — прошептал Джихун. Он наклонился и коснулся губами его соска — сначала одного, потом другого, — обводя их языком, слегка прикусывая. Хосок зарычал, запуская пальцы в его волосы, и его дыхание стало рваным. Омега спустился ниже, покрывая поцелуями его живот, и его пальцы уже взялись за ремень. Мужчина помог ему, расстёгивая пряжку, и через минуту его брюки упали на пол. Теперь он стоял перед парнем полностью обнажённым. Его член, длинный и толстый, с выступающими венами и влажной от смазки головкой, был уже полностью возбуждён и слегка подрагивал в такт биению сердца. Джихун смотрел на него — на его сильное тело, на широкие плечи, на узкие бёдра, — и чувствовал, как внутри разрастается жар. Он хотел этого человека — не так, как хотят утолить жажду, а так, как хотят дышать. — Ложись, — прошептал он, и Хосок подчинился. Омега сбросил одежду и, будто ещё немного стесняясь, быстро лёг рядом, прижимаясь всем телом. Его собственный член, изящный и бледный, ткнулся в бедро Хосока, и тот, почувствовав это, провёл по нему ладонью — от основания до самой вершины, — заставляя омегу застонать. Они целовались долго и жадно, их языки сплетались, а руки блуждали по телам, изучая, запоминая, лаская. Джихун начал спускаться ниже. Его губы скользили по шее альфы, по ключицам, по груди, по животу. Он целовал каждый шрам, каждый мускул, каждую выступающую косточку. Когда он добрался до паха, мужчина задержал дыхание. Мин взял его член в руку и провёл языком по всей длине. Хосок застонал, откидывая голову на подушку, и его пальцы сжались на простынях. Мальчишка обвёл головку языком, слизывая выступившую смазку — солоноватую, терпкую, — а затем, обхватив раскрасневшимися губами, насадился глубже. Он двигался медленно, ритмично, и каждый раз, когда его губы скользили вниз по стволу, альфа чувствовал, как все тормоза срывает от этих ощущений. Джихун был так мило неопытен и неумел, но так до одури старателен, и эта искренняя, почти детская попытка доставить удовольствие была для Хосока самой сильной из всех возможных ласк. — Хороший мальчик, — прошептал он, когда почувствовал, что ещё немного — и он не сдержится. — Иди ко мне. Омега поднялся и лёг на спину, глядя на мужчину снизу вверх. Его глаза блестели, губы припухли и покраснели от усердия, а на щеках горел румянец. Он был самым прекрасным из всего, что Хосок видел в своей жизни. Альфа навис над ним, опираясь на локти, и поцеловал его — на этот раз поцелуй был глубоким и долгим, пока оба не почувствовали, что ещё немного, и дышать более не смогут. — Я хочу тебя, — прошептал Мин, разводя ножки шире. Его тело было превосходно, невинно и развратно одновременно: между ягодиц уже блестела смазка — густая, прозрачная, — стекающая на простыни. Чон не мог оторвать глаз от омеги, наполняя легкие этим сводящим с ума запахом — запахом зелёного чая, смешанный с мускусным ароматом возбуждения. Он провёл пальцами по влажной ложбинке, и Джихун застонал, подаваясь навстречу. — Ты такой влажный, — прошептал Хосок. — Уже полностью готов для меня. Чего ты хочешь прямо сейчас? Я хочу слышать это громче. — Альфа усмехнулся, а у самого огонь горит в глазах, будто сама Преисподняя в них отразилась. — Тебя, — выдохнул Джихун. — Я хочу тебя. Сейчас. Я хочу чувствовать тебя внутри. Хосок потянулся к тумбочке за презервативами, но омега остановил его руку. — Не надо, — сказал он. — Я хочу чувствовать тебя. Всего. Без преград. Мужчина замер. Он знал, что это значит. Джихун был на оральных контрацептивах, беременности можно было не опасаться, но всё же... — Ты уверен? — спросил он. — Уверен. — омега притянул его к себе. — Я хочу, чтобы ты был моим. Полностью. Без остатка. Хосок кивнул. Он наклонился и поцеловал его — нежно, так, как целуют самое ценное и хрупкое. Затем развёл его бёдра шире и приставил головку к влажному входу. Джихун замер, чувствуя, как его тело раскрывается навстречу. Чон вошёл медленно — сантиметр за сантиметром, — и Мин застонал, чувствуя, как член наполняет до предела, растягивая тугие стенки. Это было не больно — альфа подготовил его хорошо, — но ощущение наполненности было таким острым, что на глазах выступили слёзы. — Он.., — выдохнул Джихун. — Он настольно огромный, до сих пор не привыкну. Хосок начал двигаться — медленно, осторожно, — и с каждым толчком Джихун стонал громче. Он подмахивал молочными бёдрами навстречу, его пальцы впивались в плечи альфы, и он чувствовал, как с каждым движением внутри него разгорается греческий огонь, как ни старайся, не потушишь – сожжёт всё, дотла. Чон ускорился, но всё ещё старался контролировал себя, боясь причинить боль. Он смотрел на омегу — на его запрокинутое лицо, на приоткрытые губы, на раскрасневшиеся щёки, — и не мог поверить, что этот мальчик, этот невероятный, прекрасный мальчик, принадлежит ему. — Я люблю тебя, — прошептал Хосок, и его голос прозвучал низко и хрипло. — Люблю тебя, слышишь? — И я люблю тебя, — ответил Джихун, и его голос сорвался на стон. — Всегда. Их тела двигались в унисон, и с каждым движением их близость становилась всё глубже. Джихун обхватил ногами талию Хосока, притягивая его ещё ближе, и мужчина, подчиняясь этому безмолвному приказу, начал двигаться быстрее, резче, заполняя его целиком, без остатка. Влажные звуки их тел, скрип кровати, сбивчивое дыхание — всё смешалось в одну симфонию. Омега чувствовал, как внутри нарастает волна — горячая, ослепительная, — и крепче прижимался к альфе, боясь, что этот момент закончится слишком быстро. Когда они оба достигли пика — почти одновременно, с тихими, сдавленными стонами, — Хосок рухнул на кровать рядом с Джихуном и притянул его к себе. Омега прижался к нему всем телом, чувствуя, как его сердце постепенно замедляется, как уходит напряжение, как по телу разливается блаженная усталость. Сперма альфы, тёплая и вязкая, смешивалась с его собственной смазкой на внутренней стороне бёдер, и это ощущение было приятным и, почему-то, правильным. Естественным. Как доказательство того, что они наконец-то стали одним целым. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Чтобы ни случилось завтра. Чтобы ни случилось когда-либо. Ты — мой. И я — твой. Навсегда. — Навсегда, — повторил Хосок, и это слово прозвучало как клятва.

***

Склад встретил Тэхёна тишиной и запахом ржавчины — таким же, как в пакгаузе, где они попали в засаду. Ким вошёл один, без оружия на виду, и остановился в центре пустого зала, ожидая. Он знал, что Джин где-то снаружи, в машине, с пистолетом наготове, но здесь, внутри, он был один. И это было его решение. Через несколько минут из темноты выступили двое. Ли Чонхо и Пак Хёнсу — оба немолодые, с сединой на висках и тяжёлым взглядом людей, которые знают цену предательству. Они были одними из тех, кого Чонгук разорил и выбросил, когда их бизнес перестал быть ему нужен. И теперь они хотели мести. — Ким Тэхён, — произнёс Чонхо, и в его голосе не было ни уважения, ни пренебрежения. Только оценка. — Наследник клана. Мы думали, ты мёртв. — Я жив, — ответил омега, не отводя взгляда. — И я предлагаю вам сделку. — Сделку, — повторил Хёнсу. — Ты предлагаешь нам пойти против Чонгука. Ты хоть понимаешь, что он с нами сделает, если узнает? — Понимаю, — ответил Ким. — Но я также понимаю, что он уже сделал с вами. Он отнял ваш бизнес. Он унизил вас. Он превратил вас в пешек, которых можно сбросить с доски, когда они перестанут быть нужны. И я предлагаю вам шанс вернуть всё. Шанс стать не пешками, а игроками. Чонхо и Хёнсу переглянулись. Тэхён видел, как они колеблются, и продолжил — тем самым голосом, которому его учил отец: спокойным, уверенным, не допускающим сомнений. — У меня есть доступ к базе данных клана Ким. Я знаю финансовые схемы Чонгука. Я знаю его слабые места. И я знаю, как нанести удар, от которого он не оправится. Но мне нужны вы. Ваши связи. Ваши ресурсы. Ваша готовность действовать. Взамен вы получите не только деньги — вы получите власть. Настоящую власть, а не ту, которую Чонгук даёт своим пешкам. — А что ты получишь? — спросил Чонхо. — Свободу, — ответил омега. — И голову Чонгука. Образно или буквально — как пойдёт. Ли долго молчал, изучая его взглядом. Потом кивнул. — Хорошо. Но знай: если ты нас подведёшь... — Не подведу, — перебил его Тэхён. — Я не для того выжил, чтобы проиграть сейчас.

***

Ночь опустилась на резервную базу, и тишина, воцарившаяся в её коридорах, была наполнена ожиданием. Завтра всё должно было решиться. Завтра они либо выиграют, либо погибнут. Тэхён сидел в своей комнате, и перед ним на столе лежало письмо Чонгука — смятое, разглаженное и снова смятое. Он перечитывал его, но теперь эти слова не вызывали в нём ни страха, ни сомнений. Они вызывали только холодную, абсолютную решимость. «Я жду тебя, — написал Чонгук. — Сделай выбор». Он всё ещё думает, что Тэхён колеблется. Что он боится. Что его можно сломать словами так же, как ломал прикосновениями. Как же он ошибается. Ким больше не тот, кто лежал в его постели и мечтал о свободе. Он — тот, кто взял свою свободу сам. Тот, кто сражался рядом с Чимином в пакгаузе. Тот, кто сегодня смотрел в глаза бывшим партнёрам Чонгука и заключил сделку, которая может разрушить его империю. Он изменился — и Чон этого не понимает. И в этом его слабость. Он аккуратно сложил письмо и спрятал в тот же тайник, где лежала засохшая камелия. Он не выбросит его. Он сохранит его — как напоминание о том, что Чонгук, при всей своей силе, тоже уязвим. Тоже боится. Завтра он встретится с Чонгуком. Не на поле боя, нет, — но в финансовых сводках, в перехваченных поставках, в панике, которая начнётся среди его союзников, когда нанесёт свой первый удар. Это будет его ответом на письмо. Не слова — действия. Он поднялся и подошёл к окну. За стеклом простирался ночной город — равнодушный, холодный, прекрасный в своей бесконечности. Где-то там, на другом его конце, Чонгук, возможно, сейчас тоже не спит. Тоже смотрит в окно. Тоже думает о нём. И от этой мысли Тэхёну становилось и больно, и сладко. В соседней комнате Чимин и Юнги лежали в постели, прижавшись друг к другу. Пак всё ещё был слаб после ранения, но его рука, обнимавшая Юнги, была твёрдой и уверенной. Они только что пережили момент, который изменил всё — момент, когда слова наконец были произнесены, и теперь тишина между ними была наполнена не страхом, а покоем. — Завтра всё закончится, — произнёс омега в темноту. — Или начнётся заново. — Закончится, — ответил альфа. — Мы слишком далеко зашли, чтобы отступать. — Ты боишься? — Боюсь. Но не за себя. За тебя. За твоего брата. За всех, кого я втянул в это. — Ты никого не втягивал, — сказал Юнги и повернулся к нему лицом. — Мы сами сделали выбор. Каждый из нас. И мы справимся. Вместе. Чимин ничего не ответил, только поцеловал его — легко и почти невесомо.