Prefecture of vulnerability

Впервые, когда я оказался в этом месте, единственное, чего мне хотелось, так это проснуться. Видите ли, когда жизнь человека меняет свое направление на сто восемьдесят градусов, он не сразу осознает это. Тебя словно выкидывает из машины через лобовое стекло от резкого столкновения. ㅤЯ был потерян, и, наверное, как никогда близок к краю. Меня распирала злость от того, как несправедливо обошлась со мной жизнь. От беспечности врачей, по вине которых я оказался в таком положении, но больше всего меня приводила в ярость моя никчемность. Я больше не знал, что делать с собственной жизнью; впереди были одни знаки вопросов и ни одного утверждения. Моя расписанная по минутам жизнь рухнула в мгновение, и я до конца не осознаю этого даже сейчас. ㅤЯ придумал этому месту новое значение: здесь неплохо умереть. Здесь спокойно и безопасно. Время в пансионате нелинейно, оно будто вообще не имеет движения. Возможно, это потому, что люди в этих стенах не умирают от старости, а значит, и не имеют возраста, который и определяет течение нашей жизни. Если честно, за все пять лет, что я здесь, мне не приходилось видеть смерть. Как бы парадоксально это не звучало, но в доме, наполненном больными, смерть была для нас чем-то эфемерным. Просто люди порой исчезали: какой-то Френк не приходил на завтрак, а странная Хечан пропускала физиотерапию. Не было похорон, да и скорбящих родственником не наблюдалось, однако люди просто уходили. Было ли это одним из видов психологической реабилитации, я не знаю, но, как по мне скрывать биологическую смерть от людей, которые уже давно умерли для этого мира, пусть и социально, — полный бред. От того, что я не увижу, как Реё выносят с белой простыней на лице, мне не станет легче. ㅤДа, по началу я просто ненавидел это место. Слишком сложно было признать себя больным, но еще сложнее осознать тот факт, что тебя списали со счетов. Видеть в глазах тех, кто раньше восхищался тобой, жалость; слышать постоянные слова поддержки, но при этом прекрасно понимать, что ничего уже не будет как раньше. В этом главная проблема — перестроить свое сознание. Смириться или бороться? ㅤДумаю, многие читали о невероятных достижениях в борьбе за счастье тех, кто стал калеками или же по стечению обстоятельств приобрел неизлечимую болезнь. Душераздирающие истории о стойкости духа и невероятной силе воли. Люблю читать подобные мемуары, когда сижу по утрам в туалете. Вдохновения не прибавляет, но, по крайней мере, отвлекает от стыда, пока очередная санитарка вытирает мою жопу. Ах, да, простите, о таком же не принято говорить в подобных книгах. ㅤДело в том, что за всеми этими бравадами и историями, достойными восхищения скрывается столько дерьма и невыносимой боли, что, подчас описать ее невозможно. Да и зачем, если можно скорчить из себя героя трагедии, который, несмотря ни на что стал снова «нормальным» человеком и смог снова «нормально» жить в обществе. Нормально… Мне всегда так не нравилось это слово: совершенно непонятное описание состояния человека. Какая-то абстрактная мера бытия. Что подразумевает это «нормально»? Нормально относительно чего или кого? Что ты хочешь этим сказать. В любом случае, я не чувствую себя «нормально» в привычном понимании людей-вдохновителей. ㅤХотя сейчас мое состояние можно оценить как «стабильное». Вот это слово мне нравится. Нет ни резких спадов, ни явных улучшений— я просто стабильно функционирую. Можно ли назвать это жизнью? Знаете, иногда, когда я так же, как и сейчас сижу у залива Вакаса, мне даже кажется, что мое существование в этом мире не такое уж и никчемное. Ведь красота этого места была создана, чтобы ею любовались, значит, я полезен этому месту. Можно сказать, что я помогаю красоте не завянуть. Подобные места нуждаются во внимании, они его заслуживают, а кто может оценить ускользающий момент прекрасного лучше, чем подобный мне. Человек, который имеет в жизни все, чего желает его сердце — перенасыщен; он перестает чувствовать мир, утрачивает способность видеть красоту в мелочах и наслаждаться ею. Если это действительно так, то я, в какой-то степени и рад, что болезнь, которую я проклинаю ночами, добралась до моего тела. ㅤМне нравится осень, точнее, мне нравится то, что она делает с нашим миром. Однажды я видел, как один паренек из нашего пансионата впал в летаргический сон. Медсестры подумали, что он умер, и уже хотели позвонить родственникам. Тогда, кстати, я почувствовал, как к горлу подкатывает неприятный рвотный ком от осознания того, что жизнь парнишки закончилась. Но все оказалось более драматично, Мивон, предположим, так звали героя этой истории, впал в летаргический сон. Его тело переключилось в сонный режим: длительный, но безболезненный. Я прочитал, что летаргический сон, в отличие от комы, не наносит вреда твоему организму. Просто все процессы в теле замедляются, — это как спячка или анабиоз. И вдруг мне пришла в голову красивая аллегория: ведь осень — это, в какой-то мере, летаргический сон мира; природа засыпает моментом, словно умирает. Но проходит какое-то время, и все восстанавливается. Красота и жизнь снова возвращаются. Вот только человеческий организм более хрупок, чем наш мир, и Мивон, к сожалению, так и не проснулся. — Намджун, вам пора на групповую терапию, — вот и время моей полезности этому миру подошло к концу. Я только одобрительно киваю, и моя коляска двигается прочь от воды. Я почти не разговариваю со своей новой сиделкой: она молода и немного глуповата, часто и громко треплется по телефону, забывая про мои лекарства. Старушка Кейко мне нравилась больше, у нас с ней хотя бы руки в унисон тряслись. Девчушку зовут Ора, и если мне не изменяет память, она только в прошлом году окончила здешний медицинский колледж. В пансионат ее взяли, естественно, по знакомству. Почему пристроили ко мне? Потому что больше со мной особо никто работать не хочет. ㅤГрупповые терапии, вопреки общему мнению, не так уж и плохи. Я читал, что многим больным они не нравятся, видите ли, чувствуют они себя некомфортно. Да и многие психологи утверждают, что постоянное пребывание в искусственно созданном образовании, где больного окружают такие же больные, может пагубно сказаться на состоянии всех. Не берусь утверждать, правда это или ложь, но мне групповые вечера нравились. Здесь были действительно интересные люди с забавными историями, а если сфокусироваться на том, что большинство из группы близки к слабоумию, то подобные вечера принимают еще и развлекательный характер. ㅤЯ — не циник, хотя, судя по моим рассуждениям, в это поверить сложно. Просто я не верю в чудо исцеление и гармоничное сосуществование «больных» и «здоровых». О подобном говорят те, кто не знает, какого это полностью зависеть от действий врача или санитара. Не представляет, что значит бессознательно ходить под себя на глазах у других людей, как это сейчас делает Лили. Не осознают, какого это быть брошенными семьей и выкинутыми из жизни. Большинству из нас нет и сорока, пятидесяти процентам не исполнилось еще двадцати пяти. Джон ни разу не покидал Японию за всю жизнь, Ихико мечтала стать детским онкологом, а вместо этого лежит парализованная. У Аори трое детей и муж, чья любовница уже как сестра навещает эту женщину здесь, в пансионате. И таких историй, подобных поломанных судеб — миллионы. Но все слышат и хотят слышать лишь тех, кто кричит: «Хей, жизнь прекрасна», «Ты справишься», «Не теряй веры». Да чтоб ты своей верой подавился, когда девочку двенадцати лет лихорадит до пены у рта из-за сранного эндокардита. Может, расскажешь, какого скрывать свою кожу из-за псориаза или не иметь возможности взять внуков на руки из-за страха навредить. Потому что боишься, что тремор, который ты не в состоянии контролировать, может в любую минуту вернуться. Опиши это чувство поглощающего страха перед неизвестностью. Не хочешь? И я знаю, почему. ㅤЛегче показывать свою браваду перед другими, чем свою слабость. Сложно говорить о том, как было больно, как ты семь раз пытался покончить с собой, потому что не видел смысла жить дальше. Как плавал в собственной моче и задыхался от своей же вязкой слюны. Поэтому я и молчу. Я люблю слушать людей, но не люблю говорить с ними, именно поэтому на групповых вечерах я, своего рода, личный дневник. Губка с неограниченной памятью, которая запоминает все, но никогда не скажет ничего в ответ. В первые месяцы, наш психолог пытался разговорить меня, но после года таких вот сеансов, он понял, что это не защитная реакция, и что я не пытаюсь быть изгоем. Я слушаю. «Невербальное участие — тоже участие», — сказал он мне. И на этом наши разногласия закончились. ㅤПосле групповой терапии в расписание нашего вечера входит свободное время. Кстати, о расписание, это еще одна стабильная вещь в этом пансионате. Константа. Подъем с первыми лучами. И нет, это не романтическое сравнение, просто в пансионате нет часов, кроме тех, которые носит персонал. На наших телефонах и любой другой технике они установлены на вечные 00:00. Так вот, далее следует завтрак, процедуры, свободное время, обед, процедуры, свободное время, полдник, свободное время, групповые занятия, свободное время. Ужин — по желанию. Если так подумать, наше пребывание здесь — это сплошное свободное время с перерывами на еду. Как мы здесь в овощей не превратились? Овощ не может превратиться в овощ, вот так каламбур. ㅤЗа все время, что я провел здесь, ни один из врачей не отменял прием, ни один человек из персонала не уходил на больничный и не брал дополнительные выходные. Подобное могло насторожить и навести на мысли о нацистских экспериментах на людях, о чем я, поначалу, и думал. Но Фукуи — маленький городок на западе Японии — здесь один медицинский колледж на всю провинцию, и открытие, более двадцати лет назад, подобного заведения здесь означало лишь одно — рабочие места с передачей их по наследству. Люди работают здесь семьями и чуть ли не за Бога считают Сабуро Иноши — владельца этого пансионата. Он живет в Токио, но иногда приезжает сюда, так сказать, навестить свое вложение. Мужчина приятный, лишенный замашек богатеев, несмотря на то, что держит в карманах больше семи миллиардов американских зеленых. Мы как-то говорили с ним по настоянию моих приемных родителей, но дальше слов дело не зашло. ㅤЧто же относительно меня, то во время вечернего свободного часа я предпочитаю сидеть в тишине и изучать зарубежную литературу. На самом деле, любую литературу. Читать мне нравится, и я могу найти интерес как в книгах о космосе, так и в кулинарных записках из очередного еженедельника. Общая комната после групповых занятий всегда была свободна: не имею ни малейшего представления, почему. Да и не было мне интересно, я просто пользовался этой возможностью и спокойно проводил оставшееся время в компании очередной книги и катетера с лекарствами. Моя сиделка снова ругалась со своим парнем, по всей видимости, из-за его измены. Интересно, почему она его еще не бросила, ведь на моей памяти подобный разговор повторяется уже в третий раз. Порой мне кажется, что я превращаюсь в старика, ибо мне приносит истинное удовольствие невидимое вмешательство в личную жизнь молодых людей. — Интересную книгу читаешь? — голос незнакомый, но довольно приятный. Негромкий и немного низкий, а его источник — стоит за моей спиной, нарушая любые законы личного пространства. Я лишь закрываю книгу, чтобы особа увидела ее название и качаю головой. В моем понимании этого достаточно для того, чтобы утолить человеческий интерес. — Я тоже люблю этого автора. Пишет лаконично, — снова киваю. А она садится на мой диван, опуская руку на мою ногу. Будь мне не все равно, давно бы спихнул ее со своего места и позвал сиделку, но, к моему глубочайшему сожалению, общая комната — не моя собственность. А назойливость среди больных — один из распространенных признаков. — Ты — немой? ㅤИнтересно, это любопытство — результат отсутствия воспитания или же нарушений в нервной системе. Да, вот и еще одна проблема, когда ты живешь среди больных, то не можешь быть уверен на сто процентов, что все их поступки продиктованы сознательными желаниями. Поставлю на ее болезнь и никак не отреагирую; большинство здешних жителей так быстрее забывают о твоем существовании. Но она, видимо, не из этих людей, потому что я чувствую, как ее рука сжимает мое бедро в непосредственной близости от места, куда девушку пускают только на третьем свидании. — Я люблю читать в одиночестве. — Я тоже, — на вид ей не больше двадцати, японка, не особо маленького роста, что странно. После моего обращения неестественно резко вскакивает с дивана и берет книгу с полки американцев двадцатого века, направляясь к выходу. — Я — Исикава Эйко. А ты не немой, и меня это радует.