Prefecture of vulnerability

      Если ты живешь в определённом месте достаточно долгое время, то получаешь некие бонусы. К примеру, когда мы с семьей только переехали в Корею, я не знал, что от дома до школы можно сокращать путь через соседский участок, а значит, и поспать можно было больше. Не знал, что господин Ким, который выращивает на том же участке клубнику, не прочь отдать ее за пару шоколадных конфет. Старик любил шоколад, несмотря на сахарный диабет, от которого он потом и умер. Этого я, кстати, тоже не знал. ㅤЭто как небольшие секреты за прохождение нового уровня в игре. Никогда не знаешь, когда тебе пригодятся эти знания, но хранить их нужно, однозначно. В пансионате правила те же. Чем дольше ты здесь находишься, тем больше поблажек получаешь. Ты знаешь всех санитаров по имени, а семейное древо докторов можешь пересказать за ужином в качестве аперитива. Мои способности в запоминании сыграли здесь мне во благо, и уже через год я мог спокойно пробираться в ночи на кухню, чтобы съесть что-нибудь оставленное в подарок нашей кухаркой. Своими привилегиями я не стеснялся пользоваться. Надо же хоть какую-то пользу извлекать из своего положения. ㅤИз-за сбоя в работе гормонов надпочечников периодически я пропадаю на кухне часами в попытках «заесть» внутренний голод. Получается не очень. По большей части, потому что при выработке кортизола насыщения ты не чувствуешь, а жрать хочется, как в последний раз. Вот ты и сметаешь все в производственных масштабах. А потом схема одна: два пальца в рот, пока все не выйдет. Ибо когда гормоны приходят в норму, желудок просыпается и дается тебе нехилый пендаль под сраку. Простите за французский. Самое смешное, что ты осознаешь это головой, но с чувством голода сделать ничего не можешь. Врачи говорят надо перетерпеть, но как это сделать, если у тебя неограниченный доступ к кухне и сосет под ложечкой. Собственно, с этими мыслями я и направился в ночное рандеву к моему романтичному, но холодному другу. ㅤИ вот, знаете, я люблю фильмы жанра романтика, особенно, в которых есть любовный треугольник, но не в те моменты, когда дело доходит до моего компрессорного друга. К тому же, если моим соперником является та самая Исикава Эйко. Спасибо, в очередной раз, моей памяти. Девчушка обхаживала мою единственную душевную слабость, словно они были давнишними знакомыми. Но я-то знаю, что нихрена подобного быть не может. Не видел я Исикаву Эйко до этого дня в стенах пансионата. А значит, на мой холодильник, на мою кровиночку покушается злостная растлительница. — Исикава Эйко. Почему ты не в постели после отбоя? — малышка даже не вздрогнула от моего голоса. Продолжила копошиться в чертогах моего холодного друга, будто меня тут и нет. Возможно, я бы защитил честь любимой, будь холодильник настоящей барышней, но в нашем положении отбирать электрический прибор из-за ревности… Попахивает немного другим учреждением. Поэтому оставляю свои аллегории исключительно в собственном сознании и прибегаю к тактике «прожигания взглядом». Жаль, что моя коляска — немного не то устройство, на котором можно легко передвигаться по малогабаритным помещениям, коим и являлась наша кухня, именно из-за этого я и сижу как истукан, пялясь на Исикава Эйко. ㅤБоги, имя то какое дурацкое. Ким Намджун, конечно, тоже не результат литературного шедевра, но тут у меня сразу идет ассоциация с икотой. Или чем-то похожим. Эйко — икота, каламбур вышел бы на славу. — Слышал такую поговорку: смех без причины — признак «дурачины», немой? — Сама придумала? — Нет, один друг рассказал. Так и будешь стоять в проеме и смеяться над внутренними шутками или поможешь? ㅤПомогать я ей не собирался, но в руках Икисава Эйко оказалось то, за чем я сюда и шел в ночи, а именно десяток вкусных и невероятно мягких онигири. Выхватив пластиковую посудину у нее из рук, я победно прокатился до конца кухни и также победно врезался в рукомойник. Одной рукой я все еще тормозить не научился. — Как ты спустился по лестнице, не немой? — Кубарем скатился, — онигири на вкус оказались еще лучше, чем на вид, и мой желудок довольно заурчал, — и у меня имя вообще-то есть. — Как и у всех людей. Мне его знать необязательно. — Как знаешь, — в голове сразу же промчались все сюжетные линии дорам, где ангелы смерти, узнавая имена людей, завладевали их судьбой. Кажется, кому-то пора прекращать проводить вечера за сёги и сериалами со старушкой Пак. На ангела смерти Исикава Эйко не тянула совершенно: слишком уж приземлённая. Да и в сериалах их всегда показывали статными, умиротворенными, со своими тараканами в голове. С тараканами у этой девчушки все было в порядке, а вот со всем остальным как-то не сложилось. Стать испарилась после того, как она залезла пальцами в банку с арахисовым маслом, а об умиротворении и речи не шло. ㅤМне всегда было не то, что интересно, но любопытно, как такие, как она ведут себя в обществе. Неужели, в какой-нибудь средней школе Токио, она так же, как и сейчас сидела бы за партой и вылизывала бы пальцы с маслом. Чем руководствуются такие люди? Есть ли в них здравый смысл? Или же болезнь окончательно отняла у них способность сосуществовать с людьми в рамках установленных законов и правил. — Так, кто ты, не немой? — Ты сказала не говорить тебе имени. — Я спросила, кто ты, а не как тебя зовут. — Просто пациент. — Скучный. — Какой есть, — так, я ем четвертый онигири, и голод не притупляется, но, по моим меркам, это уже много. На пятом нужно остановиться, иначе опять все утро проведу согнутым в три погибели. — Ты бывший спортсмен. — Возможно. — Не «возможно», а точно. У тебя рост, навскидку, сто восемьдесят два сантиметра, ноги длиннее рук примерно сантиметров на пять-шесть. Достаточно узкий таз. Ноги коротковаты для прыжков, а вот для бега самое то. Несмотря на явный паралич, ты еще, вполне себе, в форме. И, если судить по анатомическим исследованиям Таннера, то могу предположить, что бегал ты на восемьсот, может, даже на полторы тысячи километров. Спринтеров перерос. — Спортсменка? — Нет. Я от спорта так же далеко, как и ты сейчас. У меня отец тренер. — Тогда ты должна знать, что расчеты Таннера сугубо индивидуальны и не относятся ко всем спортсмнам. — То есть? — То есть я бегал на четыре сотни. — Вот черт, ну, чуть-чуть же не угадала, — Исикава Эйко прогибается от досады в спине, а мне неприятно колит в руках. Не могу контролировать перемены в настроении и чувствую, как становлюсь темнее тучи от одного лишь упоминания о беге. Да, я именно тот тип спортсменов, которые после резкого завершения карьеры, хочу заметить, не по собственному желанию, продолжают жить воспоминаниями. Я любил то, чем занимался и совсем не хотел с этим расставаться. Но жизнь, как известно, вносит свои коррективы. Моим коррективом стало аутоиммунное заболевание в двадцать два года. За год до долгожданной Олимпиады. И где-то в глубине души я до сих пор не смирился с этим. ㅤА кто бы смирился? Я — спортсмен. Привык бороться и побеждать, а по итогу, победили меня. Так, мало того, что лишили пьедестала, так еще и в инвалидное кресло усадили. И вспоминать это, все равно, что в реку Ганг с головой окунуться. Мерзко, противно, но святостью событий отдает. — Больно? — Ты тычешь мне вилкой в ногу. Как думаешь? — Ну, у тебя же паралич, так чего выделываешься? — Ты что-нибудь слышала о культуре общения с инвалидами? — Ну, для начала, их не стоит называть инвалидами, ага, — и снова она ест эту пасту пальцами, а я понимаю, что доел последний онигири и даже не заметил. Черт. Опять будет выворачивать на изнанку. — Ладно. Про меня выяснили. А ты как давно здесь? — С пяти лет. С октября по январь. Это как лагерь. — Не видел тебя здесь раньше. — А ты и не должен был. Хозяин пансионата — мой родной дядя. Он опыты на мне ставит, чтобы вас всех излечить. Хочет человечество от аутоиммунных заболеваний избавить. Святой человек. — Чего? — Повелся? — а я не то, чтобы не повелся, мне все-таки кажется, что из нас двоих в учреждение со смирительными рубашками нужно ей. По сравнению с ее воображением мои внутренние диалоги — детский лепет для психотерапевта. Пока она в себя закидывала очередную порцию пасты, я смог немного переварить информацию, однако ясности это не дало. — А вообще, так я тебе и сказала, сколько я здесь и почему. Если скажу, ты тоже начнешь относится ко мне, как к больной, а у меня и санитарки с врачами в горле уже стоят. — Ты не считаешь себя больной? — Ага. — Тогда, что ты делаешь в этом месте? — Пытаюсь не заболеть. — Ты здорова? — Здоровее большинства людей в этом пансионате и за его пределами. — Я весь во внимании. Только кинь мне парочку дайфуку, — собственно, поймав сладости, я стал просто смотреть на девчушку в ожидании занимательной речи с уклоном в юношеский максимализм. Дело в том, что в восемнадцать — двадцать лет мы еще глупы и наивны до смехотворной степени, хоть и отрицаем это. Мы уже не так тупы, чтобы понимать процессы, происходящие в мире, но еще недостаточно мудры, чтобы как-то повлиять на них. В этом заключается главная драма данного возраста. Ты просто ничего не можешь сделать, даже при условии, если знаешь, как сделать правильно. Полагаю, родители Искава Эйко засунули ее сюда не просто так, и, если она не хочет признавать факта своей болезни, это говорит лишь о ее незрелости. — Мне очень нравится, как ты уходишь в свой собственный мир в момент молчания. — Это профессиональное. — Готов услышать меня? — Я слушаю. — Хандра. Меланхолия. Тоска. Уныние. Отсутствие даже малейшего желания жить и наслаждаться своей жизнью. Называй, как хочешь. — У тебя депрессия? — Ты не дослушал. Я видела, как ты смотришь на залив Вакаса. Ты любишь это место. В те моменты ты и жизнью своей наслаждаешься. Я, собственно, поэтому и заговорила с тобой. Ты единственный человек, у которого в глазах я не вижу всего того, что перечислила. Да, ты закрытый, зажатый, скучный ханжа, каких поискать надо. Но ты, по крайней мере не ненавидишь свою жизнь. Главная болезнь людей — их безразличие и хандра. Какая разница ходишь ты на двух ногах или же катаешься на коляске, если твоя жизнь тебе в тягость. Мне мерзко смотреть на это. ㅤОна замолчала буквально на минуту. Взгляд потупился, будто она сейчас дух испустит. Девчушка, которая минуту назад пальцами соскребала со стенок стеклянной банки нугу, сейчас больше походила на старуху. Положив голову на руки, она пару раз встряхнула черные волосы и как-то по-звериному замычала. — Меня бесит это. Бесит, что люди, неважно, кто они, не ценят такой подарок, как жизнь. Постоянно ноют. Постоянно жалуются и сравнивают свое существование с чьим-нибудь. Эти, пронизывающие все человеческое естество, лень и скука убивают нас. Я вижу это каждый день, смотрю в глаза людей и вижу, как они ненавидят этот мир, как ненавидят свою жизнь и тех, кто рядом. — Ты не думаешь, что иногда в жизни случаются моменты, в которых ты беспомощен? Не думаешь, что не каждая жизнь подарок, и некоторым людям было бы легче умереть? — Каждая жизнь — подарок, не немой. — А как же больные дети. Как же те, кого бросили еще в детстве, и они вынуждены скитаться в нищете и всю жизнь пахать за копейки? Как же те, кто подвергся насилию или попал в катастрофы. Ты мыслишь целым, я мыслю единицами. И честно могу тебе сказать, что не каждая жизнь есть благословение. — Все, что ты перечислил берет истоки от той же самой хандры, ненависти к своей жизни, нежеланию делать что-либо, чтобы спасти себя или другого. У всех есть, ради чего жить и наслаждаться этой жизнью, просто мы настолько уже привыкли ныть и жаловаться на каждую херню, что нам трудно поднять свою задницу и найти хотя бы маленькую зацепку для счастья. — Ты снова говоришь обобщенно. — Ты бы хотел смерти больше, чем жить такой жизнью? Хотел конкретики? Держи. — В разные периоды жизни, разное в голову приходило. Первые месяцы после паралича я только и думал о суициде. Мне глаза с утра открывать не хотелось, не то, что жить. Но я слишком труслив для суицида и боюсь боли, если честно. Так что, пришлось идти на физиотерапию. Кто же знал, что она окажется еще больнее. Потом уже было стыдно сдаваться, так и дожил до сегодня. Точнее, до залива Вакаса. Там мне действительно хорошо, ты права. — Вот и я о чем. Поверь, не немой, ты здоровее большинства населения земли, несмотря на свою неказистость. — Значит, хочешь сказать, что этим и определяется здоров человек или нет? — Да. — Интересно. В чем твое здоровье, Исикава Эйко? — Думаю, в арахисовом масле и теперь в разговорах с тобой, не немой. — Меня зовут… — Я сказала — не нужно! — она чуть ли не швыряет в меня банку из-под пасты, от чего я неудачно изворачиваюсь и ударяюсь виском о поверхность стола. Тут же приходят тошнота и приливы головной боли. Исикава скачет вокруг меня в непонятных танцах, а я не слышу ничего, кроме свиста в ушах. В комнату меня, похоже, относят санитары, промывают желудок они же. Есть не хочется совсем, да и не смогу я сейчас этим заняться. От всей ситуации смешно до коликов в животе. Здоров, потому что счастлив. Интересное заявление. Видимо, ты и будешь делать меня здоровым Исикава Эйко, если только не убьешь раньше.