Prefecture of vulnerability

— Мне казалось, вы более сообразительны, Ким Намджун, — приходилось мне как-то смотреть сериал, где главный герой нес на руках свою больную одноклассницу, вот только я не мог представить, что когда-нибудь окажусь на месте этой самой одноклассницы, — пойти под проливной дождь черт знает куда. Еще и отпустить свою сиделку. Похоже, пансионат на Вас плохо влияет. — Не посмотрел прогноз погоды, с кем не бывает. — С вами. Вы вообще подумали, что могло случиться, вы могли упасть с обрыва… — Замечательная смерть, правда? — Несмешно, — иногда старший медбрат Хикару своим брюзжанием так напоминал старую рыночную торговку, что я забывал о нескромных габаритах этого парня. — Хорошо, что госпожа Исикава оповестила меня, а то так бы и сидели в своем кресле под проливным дождем. — Ты же сказал, что я бы упал с обрыва. — Уже жалею, что спас вас. Хикару — в целом достаточно положительный персонаж: он исправно выполняет свою работу, к нему не бывает претензий, он безропотный слуга своей профессии. Насчет его личностных характеристик сказать особо нечего: был бы он офисным клерком в Токио, то достаточно быстро бы продвинулся по карьерной лестнице, но не за выдающиеся таланты, а, скорее всего, за потрясающую способность подхалимства. А я скажу, что в современном мире без этого никуда. Тем не менее, умом Хикару не блистал никогда, к тому же, он достаточно падкий на лесть, что собственно и сослужило нам с Исикава огромную службу. Эйко отлично отыграла свою роль и привела нужного человека. После моего оглушительного фиаско с Орой, вряд ли было бы хорошей идеей просить ее прийти за мной, однако перспектива торчать до утра у залива меня не прельщала. Проблема была лишь в одном — Тошими Ора была обязана находиться со своим подопечным каждую секунду своей смены. И доложи я о пропавшей из-за обиды сиделке, ее бы выкинули из пансионата с той же скоростью, с которой она ставит мне уколы. Дело в том, что Ора до сих пор находилась на испытательном сроке, и любой ее проступок расценивался как отсутствие компетенции и профессионализма. Хотя будь на моем месте отец, то выкинул бы ее из пансионата сам. «Человека, который платит тебе деньги, не должны волновать личные причины твоих ошибок», — так он, кажется, говорил, когда увольнял мою вторую сиделку, которая попросила отгул из-за болезни матери. — Где ваша сиделка, Ким Намджун? — за своими рассуждениями я и не заметил, как Хикару уже завалился с моим телом в пансионат, оставляя за нами грязную лужу и ошметки земли. — Тошими Ора! — Она готовит мне сухую одежду, можете оставить меня вон на том диване, — указываю пальцем на кожаную софу у кабинета Сато. Место выбрал поближе к батарее, только сейчас осознал, насколько сильно замерз под проливным дождем. — Вы не могли бы привезти мою коляску с залива? Без нее мне как-то сложновато передвигаться. — Но там проливной дождь. — Я замолвлю за тебя словечко перед отцом. — Хорошо. Вот и все, что нужно знать об этом человеке: готов и под дождь выбежать и землю сожрать, лишь бы про его подвиги знали вышестоящие. А если его еще и оценят, то это верх жизненного предназначения. Когда я был еще на ногах, часто ходил к отцу на работу, и там таких индивидов — каждый второй. Мне они казались жалкими: они тратили большую часть жизни на образование, которое им не нравилось, работу, которую они ненавидели, но так отчаянно пытались добиться одобрения, будто от этого зависела их жизнь. Будто они старались оправдать свою никчемность, и в начальнике они видели человека, который, наконец, им скажет: «Все это было не зря, ты не спустил в унитаз свою жизнь, ты все правильно сделал». Но чем дальше они пытались продвинуться, тем больше их опускали в этот самый унитаз. Работать только для того, чтобы работать — что может быть более жалким? Конечно, мой отец так не считал, он лишь говорил, что я не могу понять этих людей, потому что был обеспечен с детства, и не знаю, что значит зависеть от каждой копейки. Странный человек. — У тебя губы синие. — Что? — Губы, говорю, синие, — Исикава растирает своими ладонями кожу моих предплечий, но из-за вымокшей рубашки это доставляет лишь дискомфорт, — я сейчас принесу полотенце. — Ты хорошо справилась. — Конечно, я же дочь своих родителей, врать — у меня в крови, — что бы это ни значило. Полотенце она принесла почти сразу и принялась сушить мои волосы. Наверное, в этом есть что-то интимное, ну, по крайней мере, мне так кажется. У Исикава очень нежное касание, рука совершенно не тяжелая, это чувствуется даже через полотенце. Она медленно водит по волосам, и меня пробивает теплом. Буквально на долю секунды, словно ты впервые после трех месяцев зимы видишь солнце. Согревающее, лучи которого смешиваются с южным ветром и касаются твоей кожи. — Я сам, — хватаю ее за запястье, немного сильнее, чем нужно было, и она сразу отпускает полотенце и садится рядом, — спасибо. — Ты такая ледышка, не немой. — Так меня вообще-то только что из-под проливного дождя вынесли. — А я не про внешнюю составляющую, — ее ресницы более густые, чем мне казалось до этого. Исикава сидит в профиль, и я без труда могу разглядеть темную тягучую линию, которая обрамляет ее веко. — Это было правильно. — Что именно? — То, что ты не сдал Ору, но сидеть под дождем при твоем состоянии — немного слишком, — неужели, она обеспокоена? — Без веской причины, Ора как моя сиделка не имеет права оставлять меня. И то, что пациент — мудак, не является веской причиной. А вот сыграть на фантастически стереотипной слабости женского пола можно. — В каком смысле? — Когда в заливе начинается дождь, дороги размывает, тут даже легковушки с трудом проезжают, все это знают, — я все-таки немного отогрелся, и говорить, не стуча зубами, стало, как минимум, легче. — Коляска бы увязла в грязи, и Ора чисто физически не смогла бы меня тащить по этой жиже. — То есть, ты специально подгадал время для того, чтобы позвать этого недалекого? — У тебя фишка такая — называть всех не по имени? — Исикава только повела плечами. — Но в целом, да. Двадцати минут вполне достаточно, чтобы дорогу немного размыло. Это по факту и дало бы Оре алиби. Ну а что, не может же слабая девушка тащить по этой грязи своего нерадивого пациента, поэтому пошла готовить сухую одежду, пока царь зверей, это мы про Хикару, не забывай, спасает девушку в беде. — А девушка в беде это… — Ты этот шкаф видела? Даже я по сравнению с ним девочка. Исикава смеется, пожалуй, впервые так заливисто и искренне. Она хватается за живот, а после кладет голову мне на плечо, словно падает. Так делала мама, когда отец смешил ее до колик в желудке. От ее пронзительного смеха на выдохе начинаю смеяться и я, пусть не так громко, громко я никогда не умел, но по-своему, не менее искренне. — Эйко? Господин Ким? — Ора, — в один голос, но с совершенно разными интонациями произносим ее имя. — Почему Вы мокрый? — Ах вот ты где, Тошими! — весь мокрый и с бешеными глазами, конечно же, наперевес с моей инвалидной коляской, в пансионат буквально залетает Хикару. — Почему я должен таскаться под дождем за коляской твоего подопечного, а? Что это еще значит? — Не поняла, мы же, — Ора так и стоит с широко раскрытыми глазами и в упор смотрит на мокрого и запыхавшегося парня. В целом, если не знать контекста, можно подумать, что это сцена из «Гордости и предубеждения», да, та самая, где мистер Дарси, весь промокший от проливного дождя, признается в своих чувствах, — Хикару, почему у тебя в руках коляска господина Кима? — Ора, отведи не немого в душ, а то он откинется раньше времени, бедолага, — Исикава, подскочив к Хикару и крепко взяв его под руку, еле заметно нам подмигнула. — Ох, Вы совсем окоченели под этим дождем, наверное, так сложно работать в таких условиях. — Что? — не могу точно сказать от чего, от смены температур или резкого внимания Исикава, но щеки Хикару стали больше походить цветом на спелую вишню. — Оу, у Вас такие сильные руки, — мы с Орой смотрели на весь этот цирк с лицами вселенского непонимания, но моя сиделка, будучи, наверное, женщиной — другого, менее сексистского аргумента я придумать не могу — поняла намерения Исикавы быстрее меня. И уже через несколько минут я сидел в пусть насквозь вымокшей, но своей родной коляске. — Пойдемте, я Вас чаем угощу. — Угу, — все-таки непонимающих в этом помещении было двое. — Идите уже, — Исикава одними губами прошептала эти слова, и только после этого до меня, наконец, дошло. Прыснув легким смешком в руку, стараясь сдерживаться от открытого и явно неуместного смеха, я одним жестом показал Оре, что нам пора. Вот только все это веселье длилось исключительно до момента закрытия дверей лифта. Тишина, которая раньше мне так нравилась, сейчас лишь угнетала. Ора в непрерывном молчании искупала меня под достаточно горячим душем, а после, заменив мою одежду на сухую, начала складывать грязные вещи, чтобы отправиться в прачечную. Оставшись наедине с Орой, меня пробило чувство дискомфорта. Даже не столько пробило, сколько начало медленно одолевать, словно ты идешь по илистому дну, и чем глубже ты заходишь, тем отчетливее понимаешь, что не выберешься. — Ора. — Не надо, если Вы собрались извиняться, то не нужно этого делать. — Но я действительно ляпнул, не подумав, когда обещал себе, что вообще не буду в это лезть. — Так и не продолжайте! — все это время Ора была натянута, словно струна, но струны, если их сильно перетянуть, имеют свойства разрываться. Она стояла спиной ко мне, я не видел ее лица, не мог представить, что творится у нее в душе, но ее плечи дрожали так, будто не я, а она сейчас была под холодным дождем. — Не нужно начинать разговор, который никому не принесет ничего, кроме неприязни. — Я не хочу лезть к тебе в душу, я лишь хотел извиниться за свои слова. — Вы ведь не сможете не обращать внимания, верно? — она поворачивается ко мне лицом, но я не вижу ожидаемых слез или хотя бы намека на них, все, что я вижу — это пустые глаза. — Почему вы не можете не обращать внимания, как все остальные? Вам больше всех надо что ли? Я где-то читал, что у голосов есть цвет, но если придерживаться этой теории, то цвет голоса Оры сейчас абсолютно серый. Даже не цвет мокрого асфальта или красивый металлический, этот цвет — никакой: мимо такого пройдешь и не заметишь, его будто и нет вовсе. И самое страшное, что она вся покрыта этим цветом. — Каждый раз, когда у меня будут появляться новые синяки, а они будут появляться, Вы ведь будете это замечать. И молчать — не в вашем характере. И мне придется проживать не только сам факт того, что меня избивает мой муж, но и Ваше унизительное осуждение. — Сядь, Ора, — она мнет в руках мою рубашку, будто только она и держит ее в этой Вселенной. Разожми Ора руки, и у нее земля из-под ног уйдет. Она делает несколько шагов вперед и садится на край кровати. — Я не умею успокаивать и сочувствовать людям, по большей части потому, что считаю, что каждый человек сам виноват в своих недугах, но я умею слушать. Слушать и вникать, и уж точно я не стану осуждать тебя, ведь я не пример для подражания, чтобы ставить свою жизнь в эталон другим. — Я не хочу это обсуждать. — А еще у меня есть бутылка отцовского бурбона. И если ты на сегодняшнюю ночь забудешь о моей прогрессирующей болезни Аддисона, вколов мне завтра с утра вместе с кортизолом литра два физраствора, то я еще могу стать неплохим собеседником. — Это непрофессионально, — она немного улыбается, может, я не так плох в утешении? — Оставлять своего подопечного на берегу заливу тоже как-то не тянет на премию мира, кстати, Хикару сказал, что я мог свалиться с обрыва, как тебе такое? — Тогда бы мне не пришлось купать Вас и стирать одежду? Рай. — Врешь, тебе нравится мое тело, — оттягиваю немного рукав футболки, показывая изрядно обветшалые мускулы или то, что от них осталось, — разве не красавчик? — Где бутылка, Намджун? — Уходишь от ответа, неприятно, конечно, но ладно, зато Исикава оценила мой зад, выкуси. — Что за выражения, Ким Намджун? И не стыдно Вам? — Я еще и не такое умею, — немного улыбаюсь и указываю на прикроватную тумбочку, где еще со времен родительских визитов лежит бутылочка бурбона. — Может, тогда не стоит мне с Вами пить, — Ора достает крупную хрустальную бутылку, опустошенную ровно на отцовский бокал прошлой весной, и, за отсутствием нормальных стаканов, берет два колпачка от лекарств, предварительно помыв их, — Мало ли, что сможете вытворить. — Ну, с открытой дверью-то точно ничего не смогу. — Ой, точно, тогда я сейчас предупрежу заведующую, что Вы ложитесь спать, и сдам карту, а потом сразу к Вам. — Профессионализм выше всего? — Ага. Ора покидает меня буквально на несколько минут, что дает мне время обдумать мой поступок. Я собираюсь пить алкоголь при хронической недостаточности надпочечников, которая прогрессировала в частичный паралич. Даже капля алкоголя может спровоцировать рецидив, а тут бутылка. Но почему я не хочу об этом думать? Не скажу, что я соскучился по алкоголю настолько, что желание почувствовать горьковатый вкус для меня настолько важно. Тогда дело явно в другом, во мне пробудилось, как мне казалось, уже давно безвозвратно утерянное чувство азарта. Когда ты точно знаешь, что умрешь в скором времени, вкус ярких впечатлений притупляется, будто все начинает крутится вокруг твоей смерти. Она и становится этим самым азартом, на все остальное просто не остается сил. Но сейчас я будто чувствую, что смерть отступает, она не так близко, как раньше, она по-другому на меня смотрит. Словно спустила натянутые до предела поводки и дала отдышаться. — Если будете, как и всегда, уходить в себя, я пить с Вами не буду, — Ора заходит в комнату и закрывает на ключ дверь, в руках у нее небольшой графин, наполненный, по всей видимости, соком. — Пьешь разбавленный? — Нет, это пьете Вы, — она ставит на прикроватную тумбочку две так называемые рюмки из-под лекарств и поочередно наливает в них содержимое графина и бутылки. — Это вам. — Я что, должен пить яблочный сок? — Вы действительно подумали, что я позволю Вам пить алкоголь? — Ора улыбается и тут же осушает первую рюмку, попутно наливая себе уже вторую. Она немного щурится и с аппетитом выпивает вторую. — Упади Вы с обрыва — это одно, а вот становиться причиной вашей интоксикации и последующей смерти мне не улыбается, Ким Намджун. — А я уже взвесил все «за» и «против», — недовольно выпиваю рюмку, как оказалось, яблочного сока и в упор смотрю на Ору. — Вот когда встанете на ноги, тогда и выпьем. — Очень смешно. — Не без этого, — Ора выпивает еще одну и со словами о том, что ей жарко, немного открывает окно. Она дольше, чем нужно, стоит, облокотившись на косяк, и я понимаю, что Ора смотрит на уже освободившееся от дождевых облаков небо. Под теплым приглушенным светом ламп ее красота раскрывается по-новому. Она магически прозрачна, словно ускользающий мираж, не знаю, правильно ли я подбираю слова, но красота Оры проникающая и очень грустная: она увядает днем и расцветает ночью. — Вы когда-нибудь боялись возвращаться домой? — Я редко бывал дома. — Хотела бы и я так, — она скрещивает руки на груди и, переступив с ноги на ногу, тихо подходит обратно к кровати, наливая четвертую. — Глупый вопрос, но кто мешает? — Знаете, что означает невернувшаяся домой жена в таком маленьком городе, как наш? — Ничего хорошего, судя по твоей интонации. — Именно. — Неужели тебе во всём, даже пусть маленьком городе, не к кому обратиться за помощью? — У меня остался только муж, — она отбивает пальцами по коленкам понятный только ей ритм. — Поймите, Намджун, Япония — это не только Токио, Осака и Киото. Вы, наверное, заметили, что здесь жизнь течет совсем с другой скоростью: что приемлемо в столице, для нас считается самым страшным кошмаром. Инуи — хороший человек… — Хороший человек не стал бы бить женщину. — Вы не дослушали, — она снова пьет, но на этот раз уже из горла. Впервые вижу, чтобы женщина так бесцеремонно пила алкоголь. — Он помог мне, когда погибли мои родители, оплатил медицинский колледж и устроил в этот пансионат, можно сказать, что благодаря ему мы и познакомились, а я, к сожалению, не смогла выполнить единственную свою функцию, из-за которой женщина имеют свою ценность. — Ребенок? — Да, Намджун, я бесплодна. Представляете, какой позор. Мы не можем развестись, потому что здесь не принято такое, хотя нам двоим стало бы легче. И ему приходится жить с грузом мыслей о том, что у него никогда не будет наследника. И каждый раз, видя меня… Я словно бельмо в его жизни, но сделать с этим ничего не могу. — Ты просто оправдываешь его. — Я так и знала, что Вы не поймете, — Ора делает еще несколько глотков и спускается с кровати на пол. Запрокинув голову, она почти не дышит, похоже слезы подкатывают. — Я бы так хотела подарить ему сына, показать, что я ему благодарна. Что он не просто так женился на мне… — Откупиться от него ребенком, Ора? — подкладываю под поясницу подушку и двигаюсь немного ближе. — Не получится, проходили. — Что Вы имеете ввиду? — Никогда не думал, что скажу это, но я понимаю твои чувства. Но ты бы родила этого ребенка не по любви, не потому, что сама хотела, а лишь для того, чтобы показать Инуи, что ты не бесполезна. Это все равно, что отдать ребенка в уплату долга. Поверь, эта идея только поначалу кажется безупречной, но чем больше времени проходит, тем сильнее тебя начинает грызть чувство вины. Нет, не так. Вас всех начинает разрывать это чувство изнутри, а после, если вдруг такое случится, что ребенок не оправдает ваших общих надежд, это будет полным крахом. — Но почему? Почему ребенок должен чувствовать вину? — Ты ведь знаешь, что я приемный? — Да. — Я думал, что в этот вечер отрковенной будешь только ты, но, видимо, на меня действуют пары бурбона, ты позволишь мне тебе кое-что рассказать? — она не смотрит на меня и аккуратно кивает. Сейчас у нее своя печаль, и вряд ли она поймет мою, но все же. — Меня взяли взамен погибшего сына моих родителей. Кровного сына. — Намджун… — она тут же оборачивается, и вот снова этот жалостливый взгляд. — Не надо, как и тебе, мне не нужна жалость совершенно. Я вырос не обездоленным, и, поверь, в приюте намного хуже, чем в обеспеченной семье, пусть даже и имитационной. — У твоих родителей был сын? — Да, мы были с ним примерно одного возраста, и он умер из-за несчастного случая. Они с мамой поехали на время каникул в Асахикаву, повидать бабушку и дедушку. Не знаю всех подробностей, но мама не уследила за братом, и тот утонул в реке. Мама больше не могла иметь детей, а отец все винил ее в смерти Таширо, по рассказам бабушки, они стали очень часто ругаться, отец начал выпивать и гулять, у матери на постоянной основе укрепились нервные срывы. Где-то в то время, у нее и появилась мысль о том, что новый ребенок все исправит. Так она и решила усыновить меня, правда, отцу эта идея не понравилась. — Полагаю, он понимал, что Вы не сможете заменить ему сына. — И не только. Только представь, ты и твои предки выстраивали бизнес веками, а теперь его нужно отдать какому-то безродышу. Мы, японцы, все-таки очень практичные люди. Но мать не унималась, и в итоге отец сдался. Меня усыновили в возрасте пяти лет, и со временем холодность отца начинала немного спадать. Я прилежно учился, начал заниматься легкой атлетикой, в которую он так мечтал отдать своего сына, никогда ему не перечил. И на время мы действительно стали семьей. Ровно до того момента, как моя надпочечная недостаточность обострилась. Мне было одиннадцать, первые юношеские соревнования, и от выброса адреналина в кровь надпочечники подкосило. Я провалялся в больнице две недели, но с медалью. Как сейчас помню слова отца: «Одного угробила и второго инвалидом вырастишь». — Ваш отец — жестокий человек. — Это смотря что ты берешь за жестокость. Да, он давил на мать и психологически измывался над ней, но никогда и пальцем ее не тронул. Хотя я даже не знаю, что из этого хуже. Знаю одно, и мой отец, и твой Инуи, несмотря на все их достоинства, еще те мудаки. — Намджун! — Ну а что, я не прав? — Всему есть причина, Ваш отец, думаю, и сам винил себя в смерти сына, но не мог этого признать, поэтому и выливал всю злость на Вашу маму, а она лишь пыталась помочь. — Да, и загоняла этим себя в угол все больше, — от долгих разговоров у меня пересохло в горле и я, сделав несколько глотков сока, решил продолжить. — Моя мать не знала, что берет из детского дома больного ребенка, на самом деле, в тот момент я думал, что она сдаст меня обратно. Но моя мама отчаянно нуждалась в искуплении, как она сама думала, поэтому и оставила неполноценного ребенка у себя на попечении. Удивительная вещь — человеческое тщеславие, по общественным законам это плохо, но именно благодаря тщеславию своей матери я получал все, что хотел. — Это не тщеславие, Намджун, это любовь. Мне кажется Ваша мама любит Вас, иначе не заботилась бы так сильно. — Любовь не контролируется общественным порицанием, Ора. Как только моя мама поняла, что я не стану ее спасательным маяком в море ненависти отца, она потеряла ко мне интерес, но именно ее тщеславие, которое так удачно, в отличие от любви, и контролируется обществом, позволило мне остаться в их семье и стать частью наследственного реестра. Ведь как на тебя посмотрит твое окружение, если ты сдашь ребенка-инвалида обратно в детский дом? — Слишком материально мыслите, Намджун. — Не подумай, я питаю к родителям уважение и благодарность за все, что они сделали для меня, но не любовь. Это чувство давно утеряно между нами всеми. Родители живут вместе по привычке, а я им не мешаю. — И Вам не грустно от этого? Не представляешь, насколько. Потеряв свою родную мать, я надеялся, что госпожа Ким станет именно тем человеком, кто сможет заполнить мое одиночество, но я стал лишь неудачной заменой их сыну. Ты не представляешь, Ора, сколько ночей я бесшумно рыдал в подушку, пока отец в очередной раз говорил матери, что я бесполезен, что я никогда не стану, как Тоширо. Но я держался только потому, что она всегда была на моей стороне, она всегда защищала меня перед отцом. Я думал, она любит меня, она была для меня всем, пока я не увидел в ее глазах, что тысячу раз видел в глазах других взрослых — безразличие. Твоя ценность в этом мире определяется только тем, что ты кому-то нужен. Все хотят игрушку, которая есть у кого-то, но никто никогда не поднимет сломанную и выброшенную на помойку игрушку. — Нет, я научился с этим жить и неплохо справлялся. Тем более, в моей жизни появился Акаши. — Это тот милашка с бородкой? — хихикает Ора. — Даже не думай, Тошими Ора, у него замечательная жена и двое чудесных мальчуганов! — Ну вот, — она снова отпивает бурбон, которого осталось почти на дне, и мило икает, — говорила мне мама, хороших мужиков щенками разбирают. — Твоя мать — мудрая женщина, — немного шатаясь, Ора поднимается на кровать и пододвигается чуть ближе ко мне, — так что мою жизнь нельзя назвать грустной или печальной. Все идет своим чередом… — Намджун, — от света лампы ее румянец приобретает красивый персиковый цвет, — можно я тебя поцелую? — Да. Но я целую ее сам. Потому что ей это нужно. Ора нуждается в тепле, которого ее лишили, и пусть это будет самый постыдный поступок в ее жизни, о котором она завтра не вспомнит, но я целую ее, потому что никто другой не поцелует. Я хочу дать этой девочке хотя бы долю того тепла, которое она заслуживает. У нее текут слезы, надеюсь, это не из-за того, что я разучился целовать женщин. Отрываюсь от ее губ и смотрю в глаза. — Только поистине одинокие люди могут понять боль друг друга? — она говорит это шепотом, ее тело дрожит, но я впитываю каждое слово, ведь я, как и она, давно уже не чувствовал человеческого тепла. — Можешь сегодня поспать у меня. — Спасибо, — она укладывается рядом, накрывая нас двоих одеялом, ее волосы пахнут яблоками, и сейчас я глажу их, отдавая всю нежность, которая у меня есть. — Намджун… — Да? — Я уйду от него… — Надеюсь, не из-за меня? Еще клейма разрушителя семей мне не хватает, — она еле слышно смеется и почти на выдохе произносит: — Потому что я больше не хочу испытывать вину. Такой ответ меня устраивает. Перебираю руками ее волосы и, окончательно убедившись в том, что она спит, еле заметно целую ее в макушку. — Хороших тебе снов, Тошими Ора.