Дурман

      От уже трёх выкуренных подряд папирос жутко кружилась голова, хотелось прилечь на валик софы, истёртый синий бархат с серебристыми флёр-де-лисами. Михайлов о чём-то переговаривался на кухне со своей бандой, с ядрёным акцентом отвечал ему япошка Асано. Звенели посудой, кажется, что-то разливали.       Затем Михайлов вернулся к Фисе с двумя бокалами какой-то бурой бормотухи.       — Фиса Сергеевна, вы не обижайтесь, что есть, то есть.       — Не буду, — наискось улыбнулась. Наверняка что-то подмешали, да и сама хороша — накурилась до одури. — Может быть, приоткроете форточку?       — Холодно же, — нарочито зябко поёжился Михайлов.       — Ничего-ничего, я потерплю.       Чекистский хвостик определённо должен был за ними проследить. Где-то, думается, подбирается уже Савелий со своим отрядом. Надо тянуть время.       — Как вам здесь живётся, не расскажете ли? — Фиса похлопала по засаленному бархату, предлагая Михайлову сесть.       Вспоминались улочки, по которым пронеслись в густо набитой пролётке, тут и там виделись и японские флаги, и что-то полуобгорелое, оставшееся от Антанты. Ехали мимо чайных с затейливыми иероглифами на приколоченных досках, где-то торговали искрящимися шелками и фарфором, вот здесь она покупала специи. Были лавчонки и европейские — немногочисленные книжные, аптеки, даже модные магазинчики кое-где оставались, на витринах красовались голые молочно-серые манекены.       Свернули, помнится, около заметённой крыши китайского храма с загнутыми углами, как у чудной шляпы, пронеслись по Светланской, по купеческой Алеутской и только там метнулись во двор. Зашли в непримечательный домишко, Михайлов учтиво помог Фисе снять манто, проницательно, со скользким одобрением оглядел её зелёное платье.       — Как живу, как… — усмехнулся Михайлов, поглядывая на неё своими чернющими зрачками. — Плохо живём, Фиса Сергеевна, выживаем, существуем… Прав был Достоевский, беда ждёт русский народ, коли бесы к власти придут…       — Бесы… — Фисины губы непроизвольно растянулись в улыбку, но тяжёлую, слабую. — Вы только поговорить со мной вздумали, Аркадий Владимирович? Или, может быть, могу надеяться на что-то большее? Неужто вы стесняетесь, пока в кухне ваши друзья?       — Какие они мне друзья… — надулся, будто пытаясь невидимо сплюнуть, Михайлов. — Так, сброд один. А вы, Фиса Сергеевна, снова напрасно думаете, что нужны мне для плотских утех. Когда погибла Нюрочка, я, можно сказать, дал обет целомудрия.       — Ваша жена? — мягко спросила Фиса, хотя уже знала ответ.       — Да. Всего-то ей двадцать два года было, осколок в шею попал. А она ребёнка нашего ждала.       Михайлов залпом осушил бокал, нырнул на миг в кухню, принёс бутыль и наполнил заново. Фиса нахмурилась. Может, там и не было яда, или только в её бокале… Но понятно было, они всё же играли, и каждый мечтал друг друга втащить в цугцванг.       — Так для чего я вам? Не хватает лишних рук?       — Ну что вы! — засмеялся глухо Михайлов. — Ваши руки, какими-какими, а уж лишними не были бы. Да и у наших… Гришке вон в прошлый раз три пальца оторвало. Бесится теперь. Вы уж простите за такие подробности, Фиса Сергеевна.       — Я уже на многое насмотрелась. Очень многое, — вздохнула, отставляя от себя подальше бокал с бормотухой. — Предложите мне, что ль, стать частью вашего славного союза?       Михайлов мялся, кусал нижнюю губу. От папиросного дыма воздух в комнатушке был очень спёртым, малость туманилось пространство между висящими на стене узкими и длинными спиралями косульих рогов. Часы пробили, вроде бы одиннадцать: тонк-тонк-ток…       Михайлов сразу отмер, молча полез в небольшой комод и, уже потроша его, приговаривал:       — Сейчас, Фиса Сергеевна, кое-что хочу вам показать.       Извлёк несколько надорванных пожелтевших писем и записок с лоснящимися уголками.       — Надеюсь, вам будет занятно, — положил на столик перед Фисой и почему-то сильнее отодвинул её бокал к краю.       — Что это? — вскинула брови.       — Я немного ограбил Овчинникова, ещё до того, как его кокнуть, — оскабился Михайлов. — Вёл он занимательную переписку с господином Демичем. Вам ведь знаком этот тип?       Фиса быстро пробежалась по каждому письму и каждой записке, почерки были сбивчивыми, однако каляканья Демича она уже научилась различать. Действительно, говорилось о так называемой «дани».       «О перевозчиках не волнуйтесь. Можно в расход», «пятнадцать мешков», «тринадцать» и почему-то «восемь»… Было и про их сгинувших предшественников, какие-то незнакомые фамилии. О неком господине, то ли Свиридове, то ли Свердленко, Демич писал, что тот даёт на всё добро. Значится, и сам в подчинении находился, можно было догадаться. Целая цепь, а для несчастных перевозчиков, одной из которых стала Фиса (и невинная Сонечка, чёрт возьми!) — каторжные оковы. Предатель Митрич в этих письмах прописан был, как «нужный человечек».       — Как же подло! — тихо вымолвила Фиса. — Как же подло…       И, наконец, в середине обнаружилось последнее, видимо, письмо, двумя бордовыми точками на нём заметились отпечатки крови. Демич насмешливо извинялся, мол, первое письмецо дурень-подручный уничтожил, пришлось искать другого. Что-то о том, мол, выходит из игры на время, должен скрыться и не знает, когда объявится.       Костичка, подумалось, Костик. С ним, что ль так, с полезным дурачком? Кто знает, вдруг и правда не хотел её убивать или силком тащить к Демичу с вокзала… Дешёвый апельсиновый парфюм, заварные пирожные, «Фиса Сергевна» его, благолепное… Пожалела бы, но сейчас совсем не до этого.       — Какая грязная история, какая грязная игра! — старалась, чтобы голос не дрожал, но тот соскакивал с ноты на ноту. — И вы ведь были частью всего этого, Михайлов, ах, пардон, Аркадий Владимирович!       Михайлов молча вернулся на софу, отпил из бокала, прижмурился.       — Все мы кровью, как миррой, помазаны теперь, видите, уже говорю, будто безбожник. Надо было в семинарию идти, а не в военное. Уберёг Бог в Германскую, а потом чёрте что началось. Кто ж поймёт, неужто и я в беса превратился, только иного…       — С белыми крыльями? — дерзко съязвила.       Михайлов так отставил бокал, что тот опрокинулся, остатки бормотухи буро закапали на пол.       — Вас не поймёшь, Фиса Сергеевна. Вам-то всё одно, кому продаваться, а вот мне, думаете, не совестно было с японцами в одной упряжи?! Хотя кто кого запрягает… — уже свистящим шёпотом. — Мог и в Харбин податься, и в Париж. А как уйти, если земля твоей кровью пропитана, как уйти, Фиса Сергеевна?       Глаза его расчернелись пуще прежнего, ладони потряхивало. Фиса, несмотря на убеждение, что от четвёртой папиросы станет совсем дурно, закурила.       — Мы с вами в одну ловушку попали, Аркадий Владимирович. Нас никто не ждёт в чужой стороне, а здесь… Да, слишком много крови в землю пролили, чтобы так просто с ней расстаться. Я ведь кто — богемная дама полусвета, но и это давно в прошлом. Муж-писака, уж как я его бранила, измывалась над ним, а он меня любил, жалел, спасал… Год назад хоть помирились, по-человечески разошлись. И друзья тоже были. Один — влюбчивый малый, искал, кто с ним ласков будет, кому своё сердце подарить. До «жёлтого дома» себя довёл. А выбрался ли, что с ним сейчас, нашёл ли себе кого ласкового — этого мне знать не дано. И кузина у него имелась, Женечка, прелестная девочка, актриса. До сих пор снится мне в голубом атласе платья. С фабрикантом была помолвлена, светлая-светлая девочка… Так вдвоём и сгорели, в чужом-то пламени. И любовник у меня был, поляк. Ах, сладкий любовник! Что мы с ним творили, какой же грех, в том числе, и свальный. Жёлтые стены, белый порошок, барханами… Понимаете же, о чём я? Дочку его малолетнюю жестоко отвадила, а она меня за подругу старшую держала, котов моих, знаете, тискала, я её какао угощала. Вот сколько грехов на мне! Почти ничего не отмолила, не в церковном смысле, в человеческом. Коли попаду в ад, мало что изменится — как горела, так и горю. За вами пошла, в том числе, по этой же причине. Слушайте меня, как я вас выслушала, я научилась слушать, Аркадий Владимирович. Вижу, человек вы хороший, где-то там, глубоко, в самом больном сердце, вас я кусать не стала, ха-ха… За письма спасибо, хоть и больно, больно.       Фиса выразительно вскинула взгляд на Михайлова — у того расплывались зрачки, молчал, но слушал. И вдруг скрипнул половицей, стрельнул глазами — что-то увидел за окном, в темени с небольшой искрящейся полоской снега, освещённого одной бледной луной. Напряг слух, прислушивался к шумевшей за приоткрытой форточкой вьюге, и чернющие глаза стали совершенно дикими.       С силой Михайлов пинком перевернул стол, Фиса подскочила, но тут же была удержана за волосы, больно натянул, свободной рукой отбросил её ридикюль, затем быстро расстегнул кобуру и приставил револьвер к Фисиной шее.       — Сладко вы умеете зубы заговаривать, Фиса Сергеевна. Что, думали, я совсем от опиума рассудок потерял? Да как бы ни так, — прошипел на ухо. — Как бы ни так! Мне терять уже нечего, а вы совсем себя не пожалели. В ад нам — значит, в ад. Но я немного повременю-с. А может, и вам повезёт. Да тихо! — сильнее дёрнул её за волосы и, подведя к окну, громко крикнул в форточку: — Эй, краснопёрые, только суньтесь, девка ваша без головы останется!       Переведя дух от этой жуткой перемены, от того, какими каменными стали недавно расслабленные и подрагивающие ладони Михайлова, Фиса в первую минуту даже не брыкалась.       Различился голос Савелия, непонятно было, где он стоял, возможно, за стеной дома.       — Не дури, поручик, не дури! Ты со своими мерзавцами в окружении. Отпусти женщину, покуда сам пулю не словил.       — Отпустить!.. — надрывая глотку, выпалил Михайлов. — Полагаете, не догадался, что подстилку свою мне заслали?!       — Подстилку? — вполголоса шикнула Фиса и, насколько могла, не думая, что сейчас может сама остаться с простреленным горлом или башкой, боднула затылком Михайлова в лоб.       Получилось совсем легко, но тот ослабил хватку.       — Савелий! — не своим голосом заблажила, не ожидая от себя до последнего чего-то настолько бабьего.       Раздались выстрелы, Фиса едва успела упасть на пол. Когда же приподнялась, до сих пор чувствуя противный запах пороха, пробирающийся в ноздри, увидела, как бежит небольшой жирный ручеёк крови по половицам. Михайлов полусидел, припав к софе, и держался за простреленное бедро. Кровь вытекала обильно, возможно, попали в артерию. Фиса не знала точно, наблюдала лишь когда-то, как удаляют аппендицит в затрапезной земской больнице.       Из разбитого окна в комнату заметало рассеянную снежную крупу, ветер выл скорбным плачем. Фиса, поёжившись, заметила револьвер Михайлова, к которому тот даже не тянулся и, быстро подобрав его, швырнула в окно, разнеся окончательно стекло. Вновь пригнулась — похоже, ворвались чекисты в переднюю, завязалась драка со стрельбой. Вспомнились слова Савелия: Михайлов нужен живьём.       Села на пол около него.       — Слушайте вы, разожмите-ка рука, я вас перевяжу.       Михайлов поднял на неё отчаянный взгляд, чернота его глаз стала потухать и сворачиваться, как тлеющие угольки.       — Зачем... — горьковато усмехнулся он. — Оставьте, Фиса Сергеевна, оставьте. С Нюрочкой увижусь поскорее.       — Не увидитесь! — Фиса сплюнула, оторвала от своего зелёного подола полоску и, разжав почти легко поддавшиеся пальцы Михайлова, подняла его штанину, начала бинтовать. Вроде бы выше раны надо перетянуть… Чёрт, и правда скоро кровью истечёт, хорошо Савелий стреляет, хорошо…       — Вы идиот, Михайлов, — бурчала Фиса. — Пусть и догадливый, а видно, хорошо отрава вам по мозгам прошлась. Я тоже думала, что свобода, от всех бед свобода дарована. А оказалось — та самая слабость, которую нужно в себе ненавидеть и давить в зародыше.       Михайлов больше с ней не говорил. После коротких выстрелов в комнату ворвались Савелий и двое его людей в подпоясанных полушубках. Подбежал к Фисе, виделся вовсе не тронутым, разве что лицо от мороза и драки раскраснелось да губа нижняя слегка растрескалась.       — Не сомневался в тебе, — заполошно протянул Савелий, поднимая Фису на ноги и бережно ощупывая — не ранена ли.       — Да живая я, живая! — фыркнула. — Этого вон товарища вам сберегла. Вы уж его там в ад не отправляйте, пусть поживёт, поразмышляет.        — Решим, решим, Фиса, — Савелий оттер пот со своей щёточки усов. — Долго вы, однако, с ним задушевную беседу вели.       — Тянула время, как просил, — Фиса пожала плечами. — И знаешь, мне действительно стало легче.

***

      О судьбе Михайлова не справлялась, Савелий что-то там говорил, мол, недавно допрашивал того уцелевшего япошку, выяснял про диверсии. Фиса уже без страха, пусть с бешеным биением сердца, ходила покупать на рынок специи, вместе починили велосипед, каталась в конце марта по талому пролеску, срывала в маленькие букетики трогательные голубоватые первоцветы.       Однажды Савелий вернулся совсем уставшим, молча позволил размять ему плечи.       — Что такое? — поцеловала за ухом.       — Начальство в Петроград возвращает. Говорит, и там я им нужен, и здесь большая опасность, что беляки, проклятые, Владивосток возьмут. Набрехали славно народу в уши — «закабалят они вас продналогом». А те и рады верить.       — Вернёмся так вернёмся. Слушай-ка, Савочка, может, мы с тобой у судьбы и выиграли. Мы живучие, как кошки, у которых девять жизней. Парочку, конечно, успели потерять, а сколько ещё впереди… Как думаешь, открыть мне в Петрограде своё фотоателье? Вроде бы эта ваша новая экономическая против такого ничего не имеет.       — Опять ты о своём, Фиса, — с улыбкой вздохнул Савелий, но всё же погладил её под подбородком и, склонив голову набок, крепко поцеловал.