Дурман

      Это случилось. Случилось, но Агата подсознательно и так ждала странных перемен в своём теле. Илонка внушала, что беременность может прийти не сразу, да вот Агате повезло. Повезло ведь? Мучительно жалко было оставлять учёбу в академии. Борясь с тошнотой, кое-как ободряемая откровенно растерянным Тадеушем, который, с дозволения пани Эржбеты, теперь жил вместе с ней и Илонкой, в комнате вынужденно уехавшего к больной бабушке Давида, Агата продолжала ходить на занятия. Порой отпрашивалась из аудиторий под понимающие и липко-сочувствующие взгляды. Покалывала грудь, набухала и казалась чужеродной. Лицо каждую неделю покрывалось воспалёнными красными пятнами. Агата пыталась есть, Илонка через силу впихивала в неё кашу, которая каждый раз была безумно мерзкими приторными комками (Илонка терпеть не могла её без сахара), тут же постыдно выворачивало. Больше грызла яблоки, налегала на сочные помидорины. Думала: как же мама это всё терпела, как выносила муки за первородный грех?       Отец снова начал рисовать, даже что-то удавалось продать, что-то гротескное и аляпистое. До сих пор с трудом верил, что через несколько месяцев станет дедом. Видел в ней ещё ту маленькую Агатку, самую любимую девочку на свете, которой когда-то малевал кроликов и белочек, угощал ландрином в иллюзионе на дурных комедиях…       Уже в мае еле сдала экзамены, едва не упала в обморок на рисунке и упорно отказывалась от поставленной высшей оценки, из жалости, конечно, линии были до ужаса кривыми. Затем пошла к руководству и упросила её отчислить. Паны и пани, умильно глядя на Агату, как-то сразу вошли в положение, утешали, отпаивали чаем, говорили, что дадут возможность доучиться, как дитя подрастёт. Выйдя из кабинета, почувствовала охлаждающее облегчение. С Робертом и Юзкой долго обнимались, слёзно прощаясь.       — Не знаешь ещё, кто у тебя будет — мальчик, девочка? — спрашивала Юзка.       Агата пожала плечами:       — Как же это определить-то?       — Ну, может, ты сердцем чувствуешь… — благоговейно выпалила подруга.       Роберт лишь покачал головой.       — Там пан Базульский хотел с тобой поговорить. У него что-то важное. Да только не волнуйся очень, тебе вредно.       Кивнула, спустилась на этаж ниже. Пан Базульский, слегка осунувшийся после пережитой «испанки», встретил её с привычной располагающей улыбкой на толстых губах, поправил монокль, делавший его похожим не то на часовщика, не то на старорежимного надсмотрщика. Однако взгляд грязно-зелёных глаз был спокойным и доброжелательным. Агата немного дёрнулась, заметив, как Базульский окинул взглядом её фигуру, явно пытаясь рассмотреть под платьем намечающийся живот.       — Пани Агата, любезная моя, — как всегда немного панибратски начал он. — Мне сказывали, вы собираетесь отчисляться.       — Я уже отчислилась, — Агата старалась, чтобы голос не дрожал. — Мне и правда сейчас немного тяжело.       — Вам бы лучше уехать в деревню. Здесь такая суматоха, к сожалению… — покровительственно сказал Базульский. — Я как раз хотел вам посоветовать одно местечко под Варшавой, Яблонна называется. Школа маленькая в ней есть, деревенских детишек, в основном, грамоте да арифметике учат. А вот мой бывший ученик два года назад взялся там рисование преподавать. Только кишка у него оказалась тонка, решил уехать из нашей Польши подобру-поздорову. Верно, знаете, что молодчик Тухачевский наступление ведёт. Пани Агата, вы, однако, вижу, не из слабого десятка… Мда… Могу порекомендовать вас на его место. Дети, конечно, шумные, но чувствую, вы с ними поладите. Научите их всякие натюрморты и пейзажи рисовать, домики там, деревца с цветочками. Как считаете, справитесь? В Яблонне свежий воздух, вам явно должно стать лучше. Поработаете пару месяцев, а рожать, конечно, вернётесь в Варшаву.       Агата замешкалась. С младшими ребятишками у неё опыт был. Вспомнила, как брала с Тадеушем шефство над самыми маленькими из мальчишеской банды, обрабатывала им коленки йодом, учила, как кормить котят-найдёнышей, с улыбкой поправляла их неумелые рисунки на заборах и тротуарах. В варшавской суете действительно чувствовался какой-то неуют, Базульский, как всегда проницательный, был прав. Но согласится ли Тадеуш, тщетно пытающийся найти хоть какую-то работёнку в окрестностях?       — Я должна всё обсудить с мужем.       С мужем. Агата чуть не поморщилась от того, насколько статусно это звучало. Пани Шафраньская… Ей всего-то девятнадцать лет, а уже так солидно, так высокопарно…       Тадеуш, однако, встречая её и помогая расшнуровать ботинки (новость услышал прямо в передней), не испугался, напротив же, сказал:       — Яга, это замечательно! Правда, я бы, конечно, не хотел, чтобы ты себя перегружала, но действительно, толк в этом есть. Я бы с удовольствием уехал отсюда, пусть даже недалеко. Яблонна… Никогда о ней не слышал, но, должно быть, деревенька тихая. И я там к какому-нибудь столяру устроюсь подмастерьем, а? И ты в деревне сможешь отдохнуть… Правда, вдруг понадобится врач, а там, разве что, какой-нибудь недоучка будет.       — Нет, ничего, — Агата храбрилась. — Мне сейчас намного лучше.       Про обморок на экзамене она, разумеется, умолчала. Илонка тоже почти всплакнула, прощаясь с ними, как будто бы навек. Всё опасалась, что большевики подберутся к Варшаве.       — Не должны, не должны, проклятые! — с вялым задором отвечал Тадеуш, помогая Агате складывать платья в чемодан.       Вдруг Агатина рука натолкнулась на лежащего около матраса плюшевого котика, подаренного Марианом, холщовые штанишки, проволочные усики… Хоть что-то мягкое и пушистое будет под рукой, Эмилека, всё лижущего руку и трущегося о ноги, с горечью оставляла на попечение Илонке.       — Таджё, милый, — почти промямлила. — Давай возьмём это с собой. Я понимаю, ты можешь быть недоволен, но для меня он дорог… Да и нашему ребенку будет, с чем поиграть.       Тадеуш выразительно посмотрел на игрушку, потом на Агату, нахмурился на мгновение, но его лицо быстро просветлело.       — Яга, ну что я, зверь какой-то? Разумеется, бери. Прелестный котик.       Он словно что-то хотел добавить про Мариана, однако деликатно замолк. Агата бережно уложила котика между своей тёплой кофтой и пуховым платком.

***

      Яблонна оказалась не так далеко от Варшавы, всего-то несколько десятков вёрст. Проехали сквозь забор из дубовой рощи, средь которой проглядывали буки, сосны и ели. Местные встретили с настороженностью, кто-то даже с предрассуждением, как показалось. Одеты были бедно, но лица гордые, с той живописной простотой, которую Агата сразу же захотела зарисовать.       Поселились в домике у пани Марты, женщины ещё не пожилой, довольно прижимистой. Лишь за выложенные Тадеушем и Агатой злотые согласилась потерпеть соседство. Во второй же день заставила покрасить старый забор и боковую стену дома, что совсем облупились. Носили вёдра с краской меж сливовых деревьев, срывали порой полуспелые плоды и лакомились ими, Агата была бы почти что рада, если б не мутило от удушающего химического запаха дешёвых белил. Тадеуш порывался отобрать у неё кисть, единолично заняться покраской, а Агата противилась, выбелила целых четыре доски и четверть стены дома, прежде чем стало окончательно дурно. Тадеуш, несколько мешкая, будто чувствуя вину даже за свои искрашенные руки, от которых так же разило, отвёл Агату в сторонку, под сень шумящих слив.       — Наша баба вообще сдурела. Пожалуй, не надо нам батрачеством этим заниматься. Давай-ка я докрашу, а ты сходи пройдись, только осторожно, не слишком ускоряй шаг.       — Хорошо, Таджё, — кивнула Агата, поправляя шляпку.       Живот проглядывал сквозь платье совсем уж явно и, боясь смутить соседей, Агата всегда набрасывала на себя лёгкий бежевый плащик. В нём и отправилась гулять, рисовать не хотелось, но картофельные ростки с мелкими бутонами сиреневых цветочков, успевшие отцвести яблони, высокие травы, колосящиеся вдалеке поля пшеницы и ржи — жёлтое- прежёлтое море, завораживали. Дышать было легче, распахнулась клетка, сдерживающая лёгкие. Домишки хоть и были в основном старые, с жухлой соломой на крышах, а всё равно вызывали умиление.       В школе, кажется, построенной без единого гвоздя, бревенчатой, удушающе сладко пахло древесиной. Первое время боялась даже коснуться стен, чтобы не подцепить заноз. Уроков было немного, два раза в неделю приходила, пыталась объяснить полуграмотным ребятишкам, что такое композиция. А те стрелялись жёваными промокашками через самодельные трубочки, дёргали девочек за косы… Агата не знала, как успокоить учеников, не повышая голоса. Укротить их удалось лишь, когда раздала листы бумаги и предложила нарисовать всё то, что придёт в голову. Перебирая рисунки с непонятной мазнёй, которая иногда походила даже на авангардную живопись отца, нашла наконец более-менее талантливого ученика. Звали его Томаш, девяти лет отроду, почему-то любил выводить польских гербовых орлов и крупномасштабные сражения с не так уж и плохо проработанными человечками, пушками, лошадьми и саблями.       — Татусь мой сейчас на войне. Хочу ему в письме послать, — говорил Томаш, когда Агата оставила его после урока и попыталась разговорить.       Его непропорциональная голова, похожая на кочерыжку, клонилась куда-то к плечу, губы дрожали.       — Тут у тебя немного не прорисована шея, как будто бы голова из плеч растёт. Давай я тебе покажу, как правильно, — твердила Агата, но и у самой всё внутри содрогалось.       По большей части мужчин в Яблонне и не было — ушли на фронт. Между большевиками и поляками разыгрывалось сводящее с ума кровавое действо. Вот уже были оставлены Минск, Бобруйск, совсем недавно, судя по шепоткам (газет тут не водилось вовсе), случилась мясорубка под Бродами. Поляки с остервенением пытались выбить красных подальше от незалежного государства. Агата не знала, что и думать. К русским до сих пор не было той ненависти, что ярче раскрывалась в Тадеуше по мере узнавания сводок. Агата не верила в объективное добро и зло, каждый грешник может заслужить прощение, даже самый страшный…       В середине июля в Яблонне накрыли столы на улице, отмечали День Святой Марии Магдалины. Разодетые девчины в расшитых красными нитями платьях и веночках запевали песни, из которых Агата узнала «Липку» и про «Огрудечек». Тадеуш с азартом принял приглашение на праздник от местных парней, соблазнился плодовыми настойками, хоть на третьей рюмке Агата выразительно хлопнула его по руке. Сама же пила отдающий пышным хлебом квас, заедая его журеком, хрустела нарезанной морковью. Расслабленные после службы жители деревни во всю тостовали, шутили, что не грех напиться в праздник прощённой блудницы. Тадеуш же завёл оживлённый разговор с горбоносым парнем, Владеком, чуть постарше их, стриженный под горшок, взлохмаченный, он пил мутный самогон и что-то быстро втолковывал. Затем подошёл к Агате, поцеловал ей руку.       — Пани Агата, очень рад быть вам представленным. Вы замечательная, и муж у вас замечательный. Но знаете ли, что красная погань к нам подходит? Мы тут с ребятами, пани Агата, готовим им отпор, коли придут. Небольшой складик у нас имеется в подполе. Вы не бойтесь, не бойтесь, мы с моей Касей случайных людей не пускаем. Узнали тут, что вы в люблинском подполье были. Какая же вы смелая, пани Агата! Пусть и дитя ваше таким же вырастет!       Агата смутилась, покраснела, не нашла, что ответить. Уже в комнате, выделенной пани Мартой, спросила Тадеуша:       — Во что ты снова ввязался?       — Яга, ну пойми, они нацелились на Варшаву, кажись, через пару дней будут здесь. А у Владека винтовки, револьверы, даже парочка гранат есть. Дадим им отпор.       — Ты готов убивать? — побледнев и во второй раз почувствовав толчок в животе, Агата осела на стул.       Тадеуш метнулся к ней.       — Яга, милая, прости, я не хотел пугать. Но должен же защитить тебя, нас, нашу Польшу! Мы не можем снова оказаться в подчинении у русских! Не знаю, из-за чего всё началось, но в одно верю — мы им ещё покажем! Верь мне, Агата, я от своего не отступлюсь.       Минула неделя. Агата успела научить своего подопечного Томаша рисовать людей с растущей не из плеч головой, смогла кое-как угомонить расшумевшихся в очередной раз ребятишек, отправившись вместе с ними на пленэр к пшеничному полю. У некоторых получилось совсем недурно. Вот только пани Марта паниковала, пани Марта спешно зашивала свои полудрагоценные серьги в наволочку. Большевики подступали, и этого нельзя было отрицать.       Агата, некогда воодушевлённая, не мучившаяся последний месяц тошнотой, даже после съеденных полузрелых слив из сада, вновь поникла головой. Тадеуш всё чаще пропадал с Владеком, под конец даже принёс ей «Смит и Вессон», как у Шерлока Холмса. Велел спрятать его в этюдник.       Агата тихо плакала ночью, чтобы Тадеуш не увидел, сильно ведь переживал за неё, хоть и горел своей оголтелой борьбой. Радовался минувшим вечером, вот, что Люблин красная погань не тронула.       А как-то утром началось. Проснулись от выстрелов и двух затяжных хлопков. Агата спешно ополоснула лицо, оделась, но, когда вернулась из умывальной, обнаружила одну лишь побледневшую пани Марту.       — Муженёк-то твой убежал! — с горькой ехидцей произнесла.       Агата охнула, выскочила на улицу и увидела марширующий по их проулку батальон, да, судя по численности, это был именно он. Большевики, в униформе цвета хаки. Тадеуш, где же Тадеуш, он сейчас вполне может натворить глупостей! Закружилась голова.       Кинулась к дому Владека и его жены. Владек выглядел совершенно напуганным, заламывал руки почти что истерично.       — Агата… — свистяще зашептал. — Тадека твоего схватили. Я только всё оружие закопал, возвращаюсь, а его уже ведут. Кинулся на них, видно, али что…       — Закопал, закопал, — Агата прикусила губу, а затем едва сдержалась, чтобы не встряхнуть Владека за плечи. — Это ты его задурманил, а сам… Закопал! Где он?!       — Вроде бы на главную повели, — потупился Владек. — Агата, ты меня прости. Половина наших со мной идти отказалась, так, поплевали им под ноги и всё. А Тадек полез на рожон.       Пока бежали до более-менее облагороженной улицы в центре Яблонны, Агата чуть не упала, думала, что может даже начаться кровотечение, потому как жарко было внизу живота.       Перед импровизированной виселицей, некогда освещавшей угол с расписной кондитерской лавкой, собралось человек сорок. Тут были и новоявленные друзья Тадеуша, и соседи, и стервятники-зеваки. А ещё красные волки — буанзу в будёновках. Дымили самокрутками, пихали друг друга локтями, посматривая, как пенька наматывается на фонарный изгиб и вяжется петля.       Агата чувствовала себя онемевшей куклой в этой гиньольной пьесе. Она молча глядела, как затаскивают на табурет Тадеуша, державшегося за разбитую прикладом бровь: красивое его лицо было залито кровью, но во взгляде — ни капли страха, тот же нагловатый прищур, как и утром, когда они ещё надеялись уйти с миром. В этюдном ящике так и остался лежать «Смит и Вессон», но Агата, как пить дать, дрогнула бы сейчас размозжить голову этому мордастенькому бойцу, что пристраивал петлю на шее её Тадеуша. Да и что она могла против целого батальона?       Рядом маячил Владек, придерживающий Агату за плечо и заведённо повторяющий: «Звери… Звери…»       На голову Тадеушу начали было надевать холщовый мешок, однако разбитые губы отчеканили по-русски: «Не надо».       — Хочешь, чтоб весь честной народ увидел, как ты язык свесишь? Воля твоя, — усмехнулся мордастенький. — Последние слова говорить будешь?       Тадеуш задрал голову, глазами нашёл Агату и с едва заметным кивком улыбнулся ей. Он будто снова стал прежним сорвиголовой, что насмешливо распевал «Bolszewika goń», рисовал с ней на печке карикатуры на Будённого и целовал нежно перед сном.       — Польша будет свободной! Да здравствует маршал Пилсудский! — на польском крикнул Тадеуш и тут же получил прикладом уже по спине.       — Да здравствует! — отчаянно подхватили товарищи Владека и парочка зевак. У Агаты лишь шевельнулись губы, но с непомерной верой она смотрела на гордеца Тадеуша, глаза начало пощипывать, подгоняя непрошенные слёзы.       — А ну заткнулись! Zamknijcie się! — гаркнул командир батальона и, встав на цыпочки, схватил Тадеуша за подбородок: — А Пилсудского твоего мы скоро шлёпнем, гнида пшецкая! Вздёрнете-ка его, ребята!       Из-под Тадеуша выбили табурет, и у Агаты перехватило дыхание. По толпе прокатились оханья и аханья. Стало теперь ясно, отчего говорят «сплясать пеньковую джигу». Ноги Тадеуша зашлись в жутком ритме, ладони мелко задрожали, глаза закатились. Даже не пробовал разжать петлю, схватившую шею смертоносным кольцом. Тадеуш, её Тадек, что тёплыми, пахнущими хлебом пальцами гладил её сегодня утром по щекам, Тадек, с которым накануне спорили, кто будет готовить кашу-размазню и смеялись над заполошным дедом Янеком, прятавшим своих гусей в подпол.       — Только б не обмочился, милок, — прошептала стоящая рядом торговка фруктами. — Это ж какой позор…       Владек шикнул на неё, а у Агаты вместе с языком онемело всё тело, ноги словно превратились в погнутые стебельки, которые вот-вот подкосятся. Нельзя. Тадеуш бы такого не позволил.       Сколько времени прошло? Минута, две, три? Ей бы отвести взгляд, но смотрела, окаменевшая, потому что выбора не было. Глаза закрыл. Почти уже не бился.       — Не плачьте, гражданочка, — усмехнулся какой-то боец, заправляя рыжий чуб под будёновку. — У нас в батальоне такие орлы, хотите, познакомлю? — и потянулся было к её локтю.       Жаркая ярость перекрыла полуобморочность, Агата со всей силы толкнула «утешителя», так, что будёновка слетела красной звездой вниз.       — Лярва! — боец замахнулся, но раздавшийся вдруг грохот заставил всех обернуться.       Тадеуш сорвался. Обезглавленной змеёй болталась на фонаре верёвка, а он лежал, ткнувшись в землю лицом. Повисло страшное молчание.       — Мишка, говорил же тебе, крепче вязать надо было! — первым ожил командир. — Откуда руки у тебя растут, сокол мой ясный?       — Виноват, товарищ Гришин, — потупился мордастенький. — Да этот сучонок, поди, уже коньки отбросил, вон, сколько продрыгался.       — Проверь.       Мордастенький перевернул Тадеуша на спину и пощупал пульс на шее. Бросил досадливо:       — Жив, гадёныш. Прикажете его это… Снова в петлю?       Командир присел на корточки рядом с телом, скептически повертел его голову.       — Мозги ему точно повредило. Или окочурится к сегодняшнему вечеру, или дурачком останется. Хрен с ним. Можете забирать его, пани… Как там тебя, глазастенькая?       Агата, распихивая толпящихся, кинулась к Тадеушу, упала на колени, подцепила петлю ножиком, которым точила карандаши, слабо поддавалась даже под недавно наточенным лезвием. Лицо Тадеуша было разбито ещё больше, по подбородку текли розовые слюни, губы приобрели сиреневатый оттенок. Наконец, верёвка лопнула, обнажив сочащееся кровью пеньковое ожерелье. Нельзя было медлить: дрожащими руками Агата засунула его запавший язык обратно, набрала воздух в лёгкие и припала к окровавленному рту. Раз за разом вдыхая в Тадеуша такой нужный ему кислород, она молила Марию, что делает всё правильно. «Давай, мой хороший. Живи. Только живи». Припала к груди — тишина.       — Дай-ка я, Агатка, — Владек мягко отстранил её. И крикнул товарищам: — А вы принесите какую-нибудь доску от прилавка!       Агате оставалось бессильно наблюдала, как друг пытается завести сердце Тадеуша, сильно надавливая ему на грудину.       Прошли долгие минуты, и, наконец, губы немного шевельнулись. Неуверенно, но Тадеуш задышал. Опустившись рядом с ним на дорогу, Агата прижалась губами к его щеке.       — Таджё…

***

      Когда Тадеуш наконец успокоился, перестав вздрагивать в своём полусознании, Агата выбралась из дома на воздух, прошлась огородами до маленькой развилки, остановилась и стояла столбом, чуть не плача, минут так пять. Там её нашёл командир, тот самый Гришин.       — Ну что, гражданочка, неужто, оклемался ваш?       Агата молча кивнула.       — Живучий он у вас оказался, однако. А мне тут рассказывали, что вы учительница местная. Что преподаёте?       — Рисование, — тихо сказала.       — Ух-ты, ух-ты, а речь у вас действительно чистая. Откуда же? Не шпионка ли вы, по лесам не бегаете? — спрашивал чуть смешливо Гришин.       В другой момент Агата тут же бы вспыхнула, но сейчас, чувствуя, как смертельно бледнеет, лишь ответила:       — Я родилась в Петербурге. Петрограде, точнее. Там училась, потом мы с матерью уехали от отца, перебрались в Люблин.       — А отец ваш кто?       — Был рисовальщиком вывесок, потом стал продавать свои картины…       — А, мелкобуржуазный элемент, — хмыкнул красноармеец, что стоял позади Гришина.       — Тихо ты, не видишь — гражданка на сносях, нельзя её волновать, нельзя! И так уже поволновали… А скажите-ка, хорошо ли вы рисуете?       — Мой отец никакой не мелкобуржуазный элемент, — невпопад отозвалась Агата. — В Петрограде он рисовал агитационные большевистские плакаты, но уехал в Польшу, чтобы меня разыскать.       — Плака-а-аты… — протянул Гришин, почесав лоб. — Это хорошо. Это очень хорошо, гражданочка. А можете ли вы нам часа за два быстро намалевать плакат с таким вот лихим красноармейцем, штыком пронзающим такого вот польского буржуина? Я искусства не знаток, но вы понимаете, наверное, к чему я. Нарисуете, а?       Агата побледнела ещё сильнее, не знала, что и сказать. Что ждёт её, что ждёт Тадеуша, коли откажется? И Агата кивнула.       — Бумагу и карандаши мы вам предоставим, если что.       — Не надо, у меня всё есть, — резковато ответила.       И действительно, сидела потом над широким листом, хотела было вывести самого что ни на есть карикатурного красноармейца со взмыленной краснущей рожей, всё ещё гневалась за чуть было не повешенного любимого Таджё… Но теперь понимала, что и Тадеуш сильно погорячился, бросившись невпопад на целый батальон. Теперь лежал с перевязанным горлом и мокрым полотенцем на лбу, разметавшись на постели, а Агата, сама того не осознавая, начала выводить гордый, каменоломный, как на плакатах отца, профиль, статную голову которого украшала будёновка с ярко-алой звездой. А польский буржуин почему-то получился похожим на пана Подульку — надутым, плешивым, со скользкими бегающими глазками.       Было странно, но предательницей себя не чувствовала. Вернулась потом к Тадеушу, который уже сидел, потирая забинтованное горло. Кашлял, а взгляд его был удивительно живым.       — Яга, — очень хрипло произнёс. — А они меня не добили, не добили, ты представляешь?       — Таджё… — принялась зацеловывать его лицо, а он зацеловывал её в ответ разбитыми губами.       — Они скоро уйдут, недолго им осталось. Пилсудский задаст жару, я уверен!       — Таджё, тебе надо отдохнуть. Таджё, зачем ты вообще туда полез? Ты же понимаешь, что с тобой могло статься, что могло статься со мной, с нами?..       Тадеуш упёрся глазами в пол, дрогнули его плечи. Обхватил голову руками, а спустя мгновение вскинул на Агату взгляд, полный слёз.       — Ягодка, я такой дурак… Всегда им был. Ну правда же, вдруг они с тобой бы что-то сотворили, я должен был тебя защитить, хоть что-то да сделать. Вот и полез, один, как дурак… Странно, что они меня не прикончили, помиловали, черти! В благородство, что ль, сыграть вздумали?       — В людях всегда остаётся какая-то часть души, даже на войне, — ответила Агата и чуть не поперхнулась от своей пришедшей вдруг высокой философии.       — Наверное… Глаза б мои их больше не видели. Мне такое снилось, Агата, такое!.. Но лучше рассказывать не буду, поберегу. Должен был тебя сберечь, а не смог. Ты, думаю, страсть, как волновалась, когда я там дрыгался.       — Конечно, волновалась, — Агата нахмурилась, и тут же её лицо разгладилось. — Но это всё в прошлом, Тадеуш. Не думай ни о чём, не думай.       Агата ещё долго размышляла о природе зла в последние дни пребывания Гришина и его батальона в Яблонне. С ним почти не пересекались, а коли случалось, прятала глаза, сдерживалась от того, чтобы не заткнуть уши. А однажды проснулась на рассвете в объятьях Тадеуша, всё еще немного кашляющего и вздрагивающего от дурных снов, и узнала от пани Марты, что большевики час назад деревню покинули. Да и сама могла догадаться — слишком уж тихими были улицы старой Яблонны. Сливы совсем уж созрели, заборная доска, лично закрашенная Агатой, вновь облупилась и была надтреснута. Но это не страшно. Лишь потом, по пересказам деда Янека и местных сплетниц, узнали о чуде на Висле. Тухачевского надули польские шифровальщики, разгадали все планы. Много пролилось крови, как у Лермонтова, которого изучали в петербургской гимназии, смешались в кучу кони, люди, единым мясом… Не хотелось всё это представлять, думать об этом. Так странно и страшно, когда война становится твоей обыденностью, и ты уже не удивляешься каждодневным жертвам — вот ещё один, одни, сотни, тысячи, как бы не миллионы…       В сентябре Агата, с горестью оставляя своих подопечных, что цеплялись за её юбку, особенно Томаш, рыдавший в три ручья, уехала из-за Яблонны вместе с Тадеушем. У того продолжался случаться нервный тик, дёргалось правое веко, тяжело дышал во сне, чуть ли не задыхался. Агате невольно вспомнился Мариан, тогда ведь его как раз отвергла именно из-за этой жуткой травмы, которую бессердечно нанесла война. Но Мариан… Мариан, несмотря ни на что, пожелал ей быть счастливой. А Тадеуш… Его она любит, его она никогда не бросит. И в очередной раз, пока ехали в поезде, в животе толкнулось дитя.

***

      Ребёнок рождался в муках, более страшных, чем при беременности. Но так и должно было быть после первородного греха. Больничная акушерка сновала вокруг полуголой Агаты, почти что не орала, по ногам бежала кровь, казалось бы, уже который час. Агата задыхалась, а акушерка приговаривала: «ну, потерпи, милая, потерпи». Удерживала её за плечи, Агата, с потными и грязными волосами, разметавшимися по сальному лицу, изнемогала, билась головой о кушетку, словно бы всё естество рвалось на части. Пару раз теряла сознание, но возвращали в муку терпким запахом нашатыря.       И вот, спустя многочасовую пытку, ног коснулось что-то живое и тёплое, шевелящееся. Тут же послышался надрывный плач.       — Сын у тебя! — радостно провозгласила акушерка.       Сын… Живой. Её и милого Таджё. Агата посмотрела на ребёнка, увидела крепкое окровавленное тельце, кивнула, улыбнулась и погрузилась в долгий сон.

***

      Спустя пару месяцев, всё опасаясь, не станет ли Яреку худо в поезде, приехали в Люблин. Ярослав, её Ярослав. Имя как-то синхронно с Тадеушем придумали, просто показалось очень красивым, даже немного старинным. Тадеуш продолжал ворочиться во сне, как и Агата, проводя бессонные ночи и боясь лишний раз услышать плач Ярека. Шла, кормила его грудью, благо, молока было достаточно. Тело виделось чуждым мешком, но это ничего. Тадеуш так же целовал в губы, в шею, близости с ним больше не было, да и будет ли скоро? Неважно и не хотелось, честно говоря. Всё равно утешит после кошмаров, прижмётся сильно губами к макушке.        Вот и Флорианская, на стыке с Калиновщизной, заснеженные и вечные, какими были в день их с Таджё свадьбы. На вокзале встречали так и не ушедший на фронт Лёлек и родители Тадеуша, умилялись внуку, гладили по узкому лобику Ярека, завёрнутого в плотное одеяло. Агата улыбалась, прижмуривая припухшие веки.       А дома был отец. Недавно закончил возиться с козой и теперь, убрав подальше пахучие краски, с осторожность, будто держал в руках хрусталь, принял внука. Присматривался, щурясь, говорил, что глаза у них одинаковые. «Мирек, Агатка, Ярек», — что-то такое произносил, не верил. Был жутко растроган.       С Тадеушем прошли в комнату, когда-то принадлежавшую Агатиной маме. Мама, если бы ты только знала, если бы ты была рядом… Да и бабушка, строгая, а любящая, пахнувшая камелией, герленовскими духами... Нет, всё не зря. Польша была отвоёвана, но той пылкой радости, горчившей одиннадцатого ноября, давно не ощущалось. Оставался лишь безответный вопрос: что дальше?       — Дальше будет только лучше, Яга, — глаза Тадеуша были печальными, но губы его улыбались.       И Агата, качая засыпающего Ярека на руках, ему верила.