Попкорновое послевкусие

«В голове гулко тарабанило сердце: скорость пульса взлетела до невообразимости. Я и забыл, как долго «оно» заставляет меня в панике бегать по вечно замкнутым лабиринтам канализации, в попытке наткнуться на лучик света. Я голодно глотаю затхлый воздух, пытаясь восстановить дыхание. Бегать дальше не имеет никакого смысла — уже 10 минут слышны только мои хлюпающее шаги, что дает мизерную надежду на спасение. Но спасения не будет, так как «оно» никуда не ушло. «Оно» здесь, рядом, громко дышит тебе в спину, пока ты пытаешься глотать воздух менее громко, в попытках расслышать посторонние звуки, предупреждающие об надвигающейся смерти. Но инстинкты берут верх, и ноги сами начинают бежать. Твой разум уже смирился с участью, а твое тело нет. Оно боится боли, боится почувствовать, как душа покидает его, превращая его в бесполезную гниющую кучку мертвых тканей. И все же я опять бегу, потихоньку начиная осознавать, что уже 15-й раз пробегаю этот поворот. А когда я слышу настойчивые тяжелые шаги в мою сторону, поворачиваясь на шум, мне все еще хочется верить в то, что при повороте я увижу такую родную фигуру Кристиана, а не размытое пятно страха и боли. Но когда мое тело сделало резкий поворот на 180 градусов, мой расфокусированный взгляд зацепился за …» — Билл, а что ты делаешь? — эта фраза прозвучала так громко и неожиданно, что Билл дернулся, нарисовав огромную и некрасивую кляксу на фоне каллиграфически ровных букв. Он так долго сидел в одном положении пытаясь придумать интересный и жуткий поворот в своей истории, что даже такое мизерное движение дало толчок стае мурашек, которые будоражили все онемевшие конечности. Обычно Билл привык слышать звон каблуков о кафель кухни и скрип половиц на лестнице, и мать всегда сначала стучит, а только потом заходит, но в этот раз, видимо, он был слишком погружен в историю персонажей и проблематику, что даже не заметил этого. — Опять пишешь свои жуткие рассказы? — Е-есть немного…- пробормотал Билл, разминая затекшую шею. — Мне опять н-нужно отвести Джорджи на прогул-лку? — Не опять, а снова. И что в этом такого ужасного, что ты говоришь это таким страдальческим голосом, разве тебе не хочется немного развеяться на улице? Там ведь такая замечательная погода, м? По началу Билл хотел огрызнуться, мол на него только-только снизошла муза, а он опять должен выходить в реальный мир, но потом коротко и понимающе произнес: «Конечно, мам». — Только не ходите на северную площадку, те еле живые качели могут быть опасными, хорошо? — напоследок крикнула мама, выходя из комнаты, оставляя Билла наедине со своими мыслями. Тот отложил ручку и закрыл тетрадь, подошел к окну и вдохнул жаркий летний воздух, до конца прогоняя жуткие мысли. Прогулка обещает быть жаркой. И каково было удивление старшего из братьев, когда, выйдя на улицу, его лицо обдало не горячим воздухом и глаза не слепило палящее солнце, а достаточно теплый ветерок легонько пощекотал его легкие, а приятный рыжий закат расплылся по всему вечернему небу. Запах остывшего после жаркого дня асфальта, и однотонная картина вечернего города освежила его разум, расслабляя, заставляя освободиться от навязчивых мыслей. Смотря как оранжево-красные тона окрашивают верхушки домов и деревьев, Биллу хотелось улыбаться. Все-таки лето для него было одним из вдохновляющих сезонов в году. Билл любил гулять с братом, младший особо ничего не требовал, просто катался на качелях, редко когда просил купить ему сахарную вату или попкорн, рассказать ему страшилку. Иногда Билл задавался вопросом: «Зачем вообще выгуливать его, если тот ничего не делает?!», но родители всегда коротко отвечали: «Потому что надо». И Билл слушался, покорно выполняя все их просьбы. Даже после тяжелого школьного дня в конце учебного года, Билл молча соглашался проводить с братом часы, гуляя на улице, прекрасно осознавая, что он опять будет допоздна делать уроки, чтобы повысить оценку в табеле. При этом делал он это только исключительно ради себя, потому что знал, что родителям не особо то и важна его успеваемость. Нет, ну конечно их заботили его оценки, но они никогда не уделяли ему достаточно внимания, в плане учебы. Да и не только учебы, а в принципе в плане всего. Но Билл не жаловался. Он всегда молча проглатывал ком в горле, когда отец равнодушно и сухо отвечал ему: «Молодец», когда Билл приносил домой хорошие оценки. Он привык к такому обращению и не жаловался, потому что понимал, что это глупо, ревновать родителей к младшему брату, ведь он же младше, ему нужно больше внимания и заботы нежели вечно страдающему подростку. Хотя Билл таковым вовсе не являлся. Билл не был привередливым. Ему всегда хватало дружеской поддержки со стороны Лузеров, и маленькой интрижки с россыпью веснушек и копной рыжих и кудрявых волос. Этого было вполне достаточно. А теперь, когда пришло лето, прогулки с братом даже начали приносить пользу. Сидя на лавочке под деревом и смотря как небо окрашивается всеми оттенками оранжевого, он находил желанное вдохновение, что приносило свои плоды. Он писал, очень много писал, не только страшилки, но и всякие маленькие новеллы, которые в основном основаны на раздумьях мечтательного подростка, и какие-то незамысловатые рассказы с красивым описанием природы или красоты настоящей людской дружбы. В этом есть что-то волшебное, ведь с помощью листка бумаги и ручки, Билл давал возможность выплеснуться всем своим мыслям, рассказывал секреты, делился впечатлениями за день. Для Билла блокнот с записями являлся самым лучшим слушателем и хранителем секретов, ибо какой бы крепкой дружба не была, иногда появляются на столько интимные мысли, которые можешь доверить лишь человеку с сшитым ртом или блокноту, который Билл всегда хранил в тайном отделении своего шкафа. Этим то Билл Денбро и отличался от других подростков. Его не интересовал ни алкоголь, ни сигареты, ему не нравилось лазить по заброшенным зданиям и включать музыку на колонках, ему не хотелось грубить учителям и родителям. Все, что его интересовало — это тихое местечко, где он мог записать что-нибудь или порисовать, и вдохновляющие вечерние прогулки с его младшим братом. Вот, что ценил Билл Денбро.