Мирное небо над головой

Завтра похолодает. Удивляться нечему: к зиме, как-никак, идёт. Размытые проливными дождями дороги покроются лёгоньким белым покровом, который недолго продержится и растает, едва взойдёт солнце. Гадать долго не нужно: из года в год одно и то же. Что погода изменится, безошибочно подсказала ступня — куда правдивее любого синоптика. И бренди не помогло, не позволило безмятежно забыться без сновидений. Небо безоблачное, судя по светившей в окно полной луне. Значит, Дарьеш ошибся. Не бывать снегопаду, полнолуние дарило и кошмары, и боль разом, возвращало к недавним событиям. Недавним? Раз-два-три… Резко согнутый мизинец хрустнул. Не стоило считать, сколько времени прошло, как наступил мир. Мало ещё совсем. Дарьеш проснулся от звука пулемёта и свиста пуль. Падение лицом в грязь, кровь с содранных ладоней смешалась с осенней грязью. А ведь не понял, почему на ровном месте споткнулся… Он откинул китель и тоненькое шерстяное одеяло, затем поёжился. Дрова в топке, видать, давно прогорели, кочегар безмятежно спал в пьяном угаре. В старое окно с треснувшим стеклом со свистом задул ветер. Холодно, а ведь ещё зиму пережить. Дарьеш нащупал сапог и вдел ногу. Вторую оставил необутой: ощущает ступня холод пола — и хорошо. Пока чувствует, нога здоровая. Обувшись и проковыляв к стене, нащупал язычок и потянул его, после зажмурился от вспыхнувшего света. Левый глаз заслезился, хотя одинокая лампочка подарила тусклый жёлтый свет. Придётся ужраться, чтобы уснуть. Дарьеш проковылял к столу и снял плоскую бутылку из тёмного стекла, приложился к горлышку губами и… Пусто. Стук в стену. — Эй, потише! — ясно послышалось. Кирпичей пожадничали, квартиры разделяла тонкая перегородка. Часто доносился пьяный смех, порой — стоны и вздохи. Позднее кутежи прекратились, но крик младенца мешал уснуть. Тише не получится — не тогда, когда нога невыносимо ныла, а последняя таблетка аспирина не смогла унять боль. Придётся тащить зад к Юреку, если тот дома, а не на дежурстве. «Сначала покурить», — решил Дарьеш, затем снял с холодильника пачку сигарет, лежавшую у накрытого колпаком теплообменника, вытряс одну и сунул в рот. Спички пришлось поискать. Наверное, в кармане штанов. Дарьеш проковылял к стулу, снял их со спинки. Коробок вывалился от лёгкого встряхивания. Одетый в одну майку и кальсоны Дарьеш поёжился от холода, затем снял с крючка зелёный — напоминание о прошлом — китель и набросил на плечи, после вдел и вторую ногу в сапог. Со штанами заморачиваться не стал и как был — в подштанниках — вышел из комнаты, миновал тёмную прихожую, затем повернул ключ и оказался на лестничной клетке. Темно, что не удивило: лампочки частенько выкручивали. Или перегорела. Или проводка подмокла. В любом случае поглядеть, в чём причина, придётся не сегодня, среди ночи, но завтра. В придачу нога… Дарьеш стиснул зубы от приступа. Бумажный фильтр размок от слюны, пришлось его скусить и сплюнуть. В лучшие времена можно было бы швырнуть испорченную сигарету и выкурить новую, сейчас время поменялось. Крохотная пенсия не позволяла разбрасываться табаком, в придачу далеко не всегда завозили любимую марку… Опять приступ… Дарьеш едва сдержал стон. Ступню точно заживо кто-то отрывал. Сера зашипела, когда он чиркнул по коробку. Мало света, чтобы разогнать тьму. Только собственные пальцы, шершавые, толстые, удалось разглядеть. Мгновение — и во мраке появился красноватый огонёк, то разгоравшийся с каждой затяжкой, то затухавший. На душе стало легче, будто сигаретный дым отправил призраков в иной мир — туда, где покоятся души. Только ногу выкручивало по-прежнему сильно. Натраш, омега с первого этажа, папа троих детишек, включая грудничка, наверняка завтра разноется, что ему приходится выметать бычки с лестничной клетки. Всё бы ничего, но он и мужа не смог приучить сбрасывать мусор в жестяную банку от консервов. — Не забыть… Вымести! — Дарьеш слизал никотиновую горечь с уголка рта, затем затушил окурок и швырнул на лестницу. У Натраша сегодня кроха долго не мог уснуть. Пусть лучше поспит. Сам завтра выметет. Бывшему солдату не привыкать ни к метле, ни к тряпке. Всякое случалось. Омег-то в армии нет, беты — и то далеко не всегда: секретари и прочие кабинетные рабочие, протиравшие штаны изо дня в день. Или врачи… Приступ боли — да такой, что ногу свело судорогой. Дарьеш развернулся. «Спит, наверное», — догадался он, но всё же спустился этажом ниже и упёрся в дверь на той же стороне, что и его квартира. Нечего жалеть соседа, который какую-то клятву давал — помогать в любое время суток кому угодно. Раз дал, пусть держит. В ночной тишине слабый стук показался очень громким, но никто не отозвался. Значит, сегодня Юрек, сосед, ночует в больнице. С надеждой, что тот всего лишь крепко спит, Дарьеш разошёлся и загрохотал в дверь. Он было приготовился к тому, что дверь рядом откроется и возмущённый глава большой семьи, ютившейся на жалких квадратах, выскажет претензии, когда внутри звякнула цепочка и заскрежетал ключ в замке. Лестничная площадка осветилась слабым светом свечи. Юрек берёг электричество, будто ему выставят меньший счёт. Лицо с провалами вместо глаз, зато крупный нос хорошо различим в полумраке. — Опять ногу рвёт? — сонно спросил и зевнул. Огонёк дрогнул, когда он выдохнул. — Ногу рвёт, — повторил Дарьеш и запахнул китель, будто тот мог спасти от осенней промозглости. Вздох в ответ, причём такой, что свеча погасла, только крохотный огонёк тлел на фитильке. — Нет у меня ничего. Проверку ждём. Каждая ампула на счету. Не вовремя всё. Дарьеш знал: его сосед ухитрялся приторговывать лекарствами, продавал втридорога. Не судил, потому что каждый в это проклятое время выживал как мог. До войны у Юрека был и дом двухэтажный с садиком, и «Пьятреш» с откидным верхом. Где это всё? Бомба упала и похоронила его родных под обломками. — Конечно, лучше когда ору и я, и ребёнок… — Дарьеш кивнул в потолок, — визжит. — Мне — и привыкать к бессоннице? — Юрек отступил в квартиру и всё же щёлкнул рубильником. — Всё равно звонят по ночам всякие… Проходи, кстати. «Проходи»? И это Дарьеш усвоил: если приятель пригласил внутрь, значит, что-то понадобилось. Но сейчас-то ночь глубокая. Холод пробирал голые голени и бёдра, укрытые только подштанниками, но в квартире не дуло. Мерно гудел примус. — На чай некого позвать? — съехидничал Дарьеш и шагнул на крохотную кухоньку. Как всегда, тарелки на застеленной газетой полке: самые большие — снизу, стопка увенчана крохотной фарфоровой мисочкой. Ручки чашек повёрнуты в одну сторону. Педант. И ведь ни единой щербинки, ни единого скола. — На кофе. — Юрек снял пресловутые чашки. — Варко Марьяш пообещал кофейные привезти из столицы. Дарьеш не знал, кто такой Варко Марьяш, и не хотел это знать. Его сосед, врач, обзавёлся связями. Далеко не все могли заплатить, но отблагодарить ненужной мелочью вроде крохотных кофейных чашечек — вполне, не говоря уже о том, чтобы поделиться обедом, пусть и небогатым. Хорошую профессию выбрал Юрек, которая прокормит. Дарьеш не сел, но подошёл к зеркалу, старенькому, со сколотым краем и царапинами. Раковины в крохотных квартирках приспособили не только мыть посуду, но и приводить себя в порядок. На левой стороне полки стояла мыльница и стаканчик с зубной щёткой и помазком, а также зубной порошок. На другой — стеклянная банка с содой, чтобы мыть посуду. На крючках висели полотенца и тряпка, чисто выстиранные. При всей своей тяге к аккуратности Юрек не смог победить непогоду. На побеленных стенах жёлтые разводы, в углах — чернота. Явно оставил обработку медным купоросом до лета. Вода едва потекла, хотя кран пришлось покрутить до упора. Когда появилась вожделенная тоненькая струйка, Дарьеш набрал пригоршню и плеснул в лицо, затем поднял голову и взглянул на отражение, погладил подбородок, на котором проклюнулась жёсткая русая щетина. Завтра нужно греть воду и бриться. Когда-то отец гордился, что «младший Дарьеш», как называл он сына, унаследовал его черты, правильные. Подбородок не острый, но и не квадратный, округлый, без ямочек. Овал лица идеальный… Дарьеш прилизал короткие светло-русые волосы, затем провёл по левой щеке. На келоидном рубце щетина не отрастала. Но и это не всё: после ранения он мог улыбнуться одним краешком рта, отчего окружающим казалось, будто презрительно ухмылялся. Лицо стало асимметричным в довершение ко всему. «Перебит лицевой нерв. Ничего не сделать, привыкай», — такое заключение вынес Юрек. Да уж, пришлось, никуда не деться. Зеркало запотело от дыхания, и Дарьеш отвернулся. Для них, альф, внешность не должна играть значения, а поди ж ты: омеги и беты пугаются. Даже если стараются не подать вида, то отшатываются, иные жалеют. Зачем она нужна, жалость эта? — Кофе стынет, — позвал Юрек. И правда: в кухне витал вкусный аромат. Дарьеш сел и жадно, не боясь обжечься, отхлебнул из чашки. Горьковато, вкусно. Он любил именно так — без сахара. Юрек — тоже. Некоторое время они пили в молчании. Здесь хорошо: нет дурацких советов вроде тех, мол, возраст приближается к пятому десятку, а семьи не видать, и это при всём том, что немало альф сгинуло на войне. Сосед был выше дворовых сплетен, если и открывал рот, то по делу, разговор начинал с: «Мы с тобой друзья». Этот раз не стал исключением, на что Дарьеш безразлично ответил: — Выкладывай. Юрек отодвинул кружку, поставил локти на застеленный — и не лень же стирать — белой, вышитой голубыми цветами накрахмаленной скатертью стол, затем вздохнул. — Звонил Варко Марьяш. — Ради кофейных чашечек Юрек пошёл на сделку. — Договорились на утро, потому что его тележка сломалась, а мне, кроме автобуса, добраться не на чем. «Пьятреш» погиб, сам знаешь. Так вот я подумал: зачем тянуть, если можно сейчас? Прояснилось: соседу понадобился старый рыдван, коптивший горевшим дешёвым мазутом, зато крытый, что хорошо в такую непогоду. Бурая машина с вмятиной на крыле и треснувшей фарой частенько капризничала. — Если услышишь, что дверь хлопнула, выходи. Я соберусь! — Дарьеш отставил кружку и поднялся. Он мог бы отказать, солгать, но не захотел: приятель его выручал сильными обезболивающими. Просто так выручал, потому что война научила ценить друзей. Научила и давать что-то взамен. Юрек буркнул напоследок что-то вроде благодарности и закрыл дверь. Дарьеш, осторожно ступая, пошёл по тёмной лестнице, на ощупь держась за перила. В любой момент безжалостно болевшая нога могла подвернуться. Вернувшись в квартиру, подошёл к стулу и взял первые попавшиеся рубашку и штаны, после сел. Матрац тут же просел от тяжести далеко не тщедушного тела. Разленился. Когда-то раз-два — и одет, обут, вытянут по струнке. Теперь сидит и таращится в стену с пожелтевшими, местами отошедшими обоями. «Надо бы у Юрека купорос попросить», — мелькнула мысль, когда взгляд упал в почерневший угол. Только неловко: за каждую ампулу бы рассчитаться. Хоть не навсегда, но на сутки Дарьеш забывал о сильной рвущей боли. Отвезти куда нужно — малое, чем он мог расплатиться. Он медленно стянул сапоги с ног. Раз-два — и Дарьеш, вспомнив прошлое, оделся, накинул китель, зачем-то нацепил серую кепку, которая свалилась, когда он возился с сапогами. Далеко не быстрое это дело — обуть левую ногу. Прихватив фонарь и закрыв дверь на ключ, он дождался Юрека и спустился. Чтобы выйти из подъезда, всё же пришлось разбудить Натраша. Тот, ворча, кутаясь в пальтишко и держа на одной руке ребёнка, отпер дверь. Холодно, но не сыро и зябко, а морозно. Грязь под ногами замёрзла. Луны оказалось мало, и Дарьеш, подсвечивая фонарём, подошёл к машине и открыл дверцу. Юрек, зябко закутавшийся в пальто, юркнул в салон, будто там мог согреться, и пристроил чемоданчик на коленях. Удивительно, но автомобиль завёлся быстро. Пару раз чихнув, задрожал и, освещая едва успевшую возродиться после войны улицу, поехал в сторону площади, откуда, будто лучи, шли дороги во все стороны. Завидев высоченную стелу, возведённую как дань погибшим солдатам, Дарьеш выругался. Будто от памятника мёртвые воскреснут. И это при всём том, что живым деньги и тот же камень нужнее. А награды посмертно? Смешно — орден для покойника. Звание героя, о котором мало кто вспомнит, кроме родных… Если остались. — По улице Крестеяка — и прямо, — отвлёк Юрек. Гнев начал отступать. Дарьеш вдохнул пропитанный мазутом воздух в салоне и задумался. Всё же важна хоть такая память, иначе бы не разглядывал награды, забыл прошлое. Триумф, что выдержали, отстояли, ни с чем не сравнить. Улицы в это время, как правило, бывали пусты — настолько, что тройка ночных гуляк удивила. Те, распевая похабную песню, шатко шли. Одного так шатнуло, что едва не угодил под колёса, благо Дарьеш вывернул руль. — Ай! — Юрек зажал лоб, ударившись о щиток. — Ах, да, им, дуракам, можно под колёса прыгать. Врач же едет, спасёт сразу, как же! Он порой отпускал странные шутки. Чтобы заткнуть ругавшихся пьяниц, пришлось выйти из машины и заехать одному из них, заломить руку и холодно предупредить, что ссыкунам с понюхавшим порох воякой связываться более чем нежелательно. Один взвизгнул, вымаливая прощение, остальные двое попятились. Ничего сложного, бывало хуже. Второй раз обиженный остановкой рыдван отказался завестись. Дарьеш высказал всё, что думал об этой вылазке. Юрек пропустил оскорбление мимо ушей и только сильнее закутался в пальто, пусть шерстяное, но холодное для морозов. Машина вздрагивала, когда ключ поворачивался в замке зажигания, и тут же замирала. Когда завелась, зубы Юрека громко клацали. Дарьеш не понимал друга, который ради приличного внешнего вида жертвовал теплом и удобством. Заболеть не боялся, и это при всём том, что врачей точно так одолевал недуг, как и всех остальных. Решил бы, что медиков болезни боятся, если бы не видел Юрека с хлюпавшим покрасневшим носом и опухшими глазами, не слышал раздиравшего грудную клетку кашля. Болеют все, ещё как болеют, ещё и привычка у соседа дурацкая — легко, но элегантно одеваться. Улица Крестеяка оказалась пустой, не считая давешних пьяниц и одинокого полицейского. Дарьеш настроился выехать за город, поэтому никак не ожидал, что согревшийся Юрек попросит остановиться у детского дома. Одинокий фонарь осветил надпись над железными воротами. — Тебя точно здесь ждут? — Дарьеш немало удивился. — Сироты не болеют, по-твоему? — Юрек толкнул дверцу. — Ждут, я позвонил Марьяшу. «Этот Марьяш, получается, работает в детском доме. Директор, не иначе, потому что наезжает в столицу», — рассудил Дарьеш. Фарфоровые кофейные чашечки покупает. Обворовывает сирот, наверное. Этим озадачиваться глупо, всё равно что осудить Юрека за кражу пары ампул лекарства. Некогда юный Ярий Дарьеш по неопытности презирал за подобное, теперь ему самому смешно от собственных в те времена убеждений. Чтобы выжить, каждый волен взять всё, до чего может дотянуться. Дарьеш искренне гордился новыми погонами, потому что смог заслужить. Слушавший тычки и оскорбления старших, сам со временем смог раздавать команды салагам. Юрек наверняка задержится, можно подремать, тем более усталость взяла своё. Дарьеш откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. И проснулся от жуткой тряски. Грузовик опрокинулся, сбитый взрывной волной. Дарьеша будто кокон спас. Вспомнился полный боли взгляд. Баранка врезалась шофёру в грудную клетку. Чёрные, украшенные длиннющими ресницами глаза уставились пустым взглядом, когда Дарьеш выстрелил в голову, чтобы оборвать не жизнь, но мучения. Позднее терпел взгляд родителей погибшего, тяжёлый, обвиняющий. Возможно, так казалось, только родители — на то и родители, что приняли бы сына любым, выхаживали до последней минуты, продлевали мучения. А ещё умоляющий взгляд синих глаз, и тонкая рука, не по-омежьи сильно вцепившаяся в запястье. Дарьеш вздрогнул и поднял голову. В шее хрустнуло, и он поморщился. За руку потрясли. — Как по ночам, так ко мне шляешься, — упрекнул Юрек, — но когда нужен, не добудиться. — Он откинул переднее сиденье и кому-то приказал: — На заднее кладите! Холодный воздух ворвался в салон, лицо закололо. Запахло морозом. И не только. Дарьеш вышел, вынул сигарету и чиркнул спичкой, после затянулся и сплюнул. Даже табачная горечь не перебила чужой запах. Даже слюна обрела незнакомый, но приятный привкус. И заштормило, будто от глотка не разбавленного содовой виски. И в паху томление. Бывало, Юрек просил подбросить. Случалось, забирал больных, потому что дожидаться обозначенной крестом перевозки мог вечность. Но такое — в первый раз. — Да ты сдурел — течного тащить сюда! — Дарьеш смог различить только неясные очертания в слабом свете фонаря. — Доро́гой объясню, — сухо отрезал Юрек. — И он не просто течный. Поехали уж! Ехать, когда в машине сильный запах, будораживший кровь, вызывавший видения, такие сладкие: худая лодыжка, узкая ступня? Сосредоточиться, когда вообразил, как врезается в задок, как омега вздрагивает и в экстазе сгибает длинные пальцы? Докторишка определённо издевается. Дарьеш выбросил окурок и, проводив взглядом удалявшихся по дороге людей, сел за руль. Выдержит как-нибудь. Мог же до этого подавить приступы желания надёжной рукой, если течный омега оказывался рядом. Научился: на что не пойдёшь, лишь бы не пить бром! Приходилось закусывать губу, терпеть и мечтать, как бы стянуть ставшие тесными штаны и яростно подрочить в укромном месте. Привык сдерживаться, а Юрек, наверное решил: сосед — импотент, не иначе. Только вежливо молчал. Зря решил. Дарьеш — отнюдь не импотент. Руки подрагивали. Управлять автомобилем однозначно нельзя. — Садись за руль! — Юрек только протяжно замычал, но всё же обошёл машину. — Я пешком как-нибудь. — Ага, как же! Ты кто, только созревший альфа, как кобель бросающийся на течного, или вояка старый?! — Умел же пристыдить, врачишка поганый. — А мне потом с тобой, лихорадящим, возись! Он прав, не та погода, чтобы гулять пешком. Хотя не привыкать, но всё же лучше вытерпеть. Дарьеш даже не взглянул на заднее сиденье. Никто не стонал, не ёрзал. Осталось надеяться, что одежда омеги плотная, иначе потёртая обшивка впитает запах, вон какой сильный, что вот так, сразу представилась картинка согнутых на ногах пальцев. Некоторые омеги пахли приятно, были красивы, но отчего-то не вызывали отклика. Долгое воздержание сказалось, поэтому в штанах стало жать. К удивлению, одновременно — и к счастью, непослушный рыдван завёлся сразу. Рука врача вылечила и машину. Юрек внимательно следил за дорогой и молчал. Дарьеш прислушался. Ни стона, ни ёрзанья — никаких спутников течки. Он только хотел спросить, жив ли лежавший на сиденье паренёк, когда услышал: — Вколол ему… А, ты всё равно не знаешь! Чтобы он спал. — Это было что-то новенькое. Так запросто можно развеять мифы о непорочном зачатии. — Как чувствовал, когда решил не тянуть, хотя Варко сказал, что один из воспитанников всего лишь плохо переносит течку! Кретин! Удар по рулю. — Осторожно… — простонал Дарьеш и высунулся в открытое по дороге окно, чтобы сильный запах — явно пик течки — выветрился. Из порывистых эмоциональных слов Юрека стало ясно: омега — воспитанник детского дома, только что созревший. Натраш поведал, как боялся наступления первой течки — весточки, что он взрослый, может работать и дать жизнь детям. В конечном итоге остался доволен: муж быстро отыскался — благо воинская часть рядом, альф много — с крохотной, но квартирой в придачу. «С таким запахом долго не гулял бы на свободе», — задумался Дарьеш о лежавшем на заднем сиденье, затем вытряхнул ещё одну сигарету. Лучше покурить, успокоиться, а то будто ровесник парнишки — настолько сильно́ томление в паху. — Ну течка, ну плохо переносит. Обязательно было сюда тащить? — Дарьеш облизал нижнюю губу, поймав себя на том, что язык стал заплетаться, хотя первоначальное желание, казалось бы, схлынуло. Небо начало розоветь, на улице Крестеяка стали различимы силуэты не только домов, но и окон, и балконов. И дорога выложена брусчаткой. Значит, близко к площади. — Не понимаешь ты ничего! — Юрек, несмотря на болтовню, аккуратно вёл. Что и говорить? Прирождённый водитель. — Судороги у него на фоне течки, а это совсем не хорошо. Он может травмировать себя… Ай! — отмахнулся. Он объехал стелу и по привычке свернул не в сторону больницы, а домой. С заднего сиденья раздался стон. Живой он, омега этот. — Проехали поворот! — Дарьеш был уверен: Юрек устал не меньше его. Когда голова не варит, руки делают сами. — Правильно мы едем! — В рассвете стало легко различить как удивление, так и блеск чёрных глаз. И нос, само собой. Судя по словам, котелок более чем варил. — Больница забита, а ты предлагаешь туда тащить того, кому всего лишь нужен член с крепким узлом? Идиот! Ответить на оскорбление, как и подумать, зачем Юреку понадобилось тащить сюда омегу, Дарьеш не смог, потому что кровь схлынула от головы к паху. Он никогда не был так рад видеть далеко не изящный, наспех отстроенный после бомбёжки кирпичный дом. Сейчас ворвётся в холодную квартиру, заберётся под тоненькое одеяло и подрочит. Не впервые. Только не бросать же приятеля, у которого чемодан тяжеленный. Дарьеш откинул водительское сиденье. Рассвело, и он различил тёмные волосы, достаточно длинные, и не менее тёмный свитерок с белой полосой поперёк груди. Даже куртку на сироту не надели не то в спешке, не то пожалели. Омега пискнул и вяло задёргал ногами, когда его подхватили под руки и потащили. — Тихо, иначе кто учует… — Дарьеша самого трясло от близости, от прикосновения к колючей шерсти. И ревности. Его омега, его, ничей больше. Никому не отдаст. Смутно он расслышал ругань Натраша и спокойный тон Юрека, который объяснил причину ночной поездки. Запах, острый, бил в нос. Дарьеш глядел под ноги, чтобы не споткнуться. Омега вяло перебирал ногами, обутыми в далёкие от изящества полусапожки. Пришлось подхватить его, лёгонького, как выяснилось, на руки и юркнуть в подъезд. Пролёт, второй-третий. Вот и долгожданная деревянная дверь с металлическим номером «6». Ключи в кармане кителя не нашлись, будто назло пропали. Дарьеш прижал омегу лицом к двери и порылся в кармане изрядно натянутых, хотя просторных, штанов. И там не оказалось. Нет, невыносимо: откляченным задком омега, нарочно или непроизвольно, потёрся о его пах. Ещё и скрип двери. Явно же соседи выглянули, чтобы узнать, что происходит. Дарьеш выругался бы, излил на них злость за препятствие к уединению, если бы не Юрек. — Рыдван твой я закрыл, — отозвался тот, затем бесцеремонно отвернул полу кителя и залез во внутренний карман. Достав связку, сунул ключ в скважину и повернул. Дарьеш втолкнул «гостя» в квартиру, подвёл к кровати и отнюдь не бережно уложил. Тот свернулся калачиком, обхватил ноги и неожиданно зашёлся в рыданиях. Юрек щёлкнул выключателем. Желтоватый свет залил комнату. Непривычно, когда здесь кто-то есть, тем более такой молоденький, славно пахнущий, из-за кого грубая ткань подштанников натирала головку. Кисти тоненькие, пальцы длинные, волосы тёмно-русые, а не чёрные. Только нос припухший, подушка, «одетая» в пропитанную по́том наволочку, намокла от слёз, губы искривились. — Больно! — пожаловался омега и задрожал. — Самый надёжный способ при патологической течке… Сам знаешь, не маленький. — Дарьеш сжал в руке бумажный пакет. — Презервативы, — Юрек, конечно, всё предусмотрел, — иначе не столько поможешь, сколько беды наделаешь. Не забудь! Всё продумал, сучонок. Не спросил, одурачил, будто маленького. Использовал как лекарство для течного. Вот и верь друзьям. Омега протяжно застонал и закусил губу, и так синюшную. Искусал за день, бедняга, до крови, вон как по-щенячьи смотрит синими глазами, затуманенными желанием. Не испуганно. Стук вывел из оцепенения. Дарьеш бросился к двери и повернул ключ. Юрек ушёл, никто не помешает трахнуть парнишку, тем более этого хотелось — настолько сильно, что руки сами потянулись к ширинке. Рвануть бы, чтобы пуговицы посыпались, однако пришивать потом надо. Пришлось дрожащими пальцами нащупать петли. Шаг за шагом — и Дарьеш со спущенными до колен штанами и подштанниками подвинул омегу и улёгся рядом на тесную для двоих кровать, затем всмотрелся в лицо. Молоденький, лет шестнадцать, может, чуток больше. На лбу пот, в круглых навыкате глазах — похоть. На лице можно рассмотреть все поры. Кожа розовая, пышущая жизнью, а не мертвецки-бледная. Дарьеш видел похожую, но погубленную красоту. Тому пареньку вряд ли было больше лет, чем этому. Свихнулся от течки, не понял, что отдался врагу, за что получил пулю в низ живота. Опять стон, снова закушенная губа и короткое слово: — Больно! — Потерпи! — Трахнуть парнишку всё же надо, вон как корчится. Дарьеш припал к губам и получил горячий, сладкий, но робкий, несмотря на желание, ответ. Он поддел ладони под свитерок, оказавшийся тёмно-синим, а не чёрным. Нащупав майку, выдрал из-под пояса широких коричневых, заметно с чужого плеча, точнее, задницы, штанов. И кожа горячая. И дрожь от прикосновений. Соски мгновенно затвердели под пальцами. Наверное, коричневые. У темноволосых они такие. Шумный выдох в ответ. Приласкать бы юное тело, но успеется: течка не может вот так взять и закончиться. Нечего терзать паренька, лучше взять, пока желание неистовое. Возиться с ремнём долго не пришлось. Коричневые штаны легко сползли, открыв взгляду посеревшие от многочисленных стирок трусы. Дарьеш легонько погладил небольшой выпиравший бугорок, затем поддел пальцы под резинку, спустил их и в конце концов забросил ноги почти-любовника себе на плечи. Ноги обуты. На сапожках засохшая грязь. Дарьеш встал и сдёрнул их. И замер: омега ещё и без носков. Ноги — вот от чего оторвать взгляд трудно. Ступни узенькие, пальцы длинные, второй не выделяется, как у многих. Ещё и лодыжки тоненькие. Дарьеш опомнился и поблагодарил провидение за заминку, иначе бы забыл про презервативы. Пришлось подняться. Одной рукой он размазал выступившее предсемя по члену, второй полез в пакет и вынул прозрачную упаковку. Не то, для бет, судя по размеру. Второй оказался тем, чем нужно. Впечатления смажутся, но отцом становиться более чем не хотелось. Дарьеш не сомневался: этот раз у паренька — первый. Он осторожно натянул злосчастную резинку и пошёл к извивавшемуся омеге. Тот задрожал, учуяв любовника, потёрся задком о постель. — Будет неприятно, но потерпи! — Трение резинки могло доставить боль, однако смазки много. На простыне влажное пятно, штаны и трусы, упавшие у кровати, насквозь мокрые. Дарьеш сбросил один за другим сапоги и спустил штаны так, чтобы не мешали, затем взобрался на кровать и забросил ноги омеги себе на плечи. Икры слишком хрупкие для грубой ладони. Волоски и те мягкие и нежные. Но как же приятно прикасаться к ногам! Не до любования, потому что омегу начало трясти. Юрек говорил о судорогах, не хватало их сейчас. Дарьеш, не раздумывая и приподняв ягодицы, тугие на ощупь, придвинулся вплотную, затем провёл членом вдоль расщелины. Ощутив вход, приставил головку и вошёл. Горячо, влажно, жарко. И тесно: никто задок не разрабатывал, парнишка сдавленно вскрикнул и сжался. — Чш-ш, всё хорошо! — Дарьеш погладил тыл его стопы, затем сдвинул пальцы к лодыжке. Он ласкал ногу, таращился в потное лицо с припухшими губами, в синие глаза со слипшимися ресницами, на часто вздымавшуюся грудную клетку, отчего белая полоса на свитере, казалось, шевелилась, будто змея. Когда дыхание выровнялось, а мышцы уже не так туго обхватывали член, засадил глубже, медленно. Ни вскрика, только вздох. Дарьеш короткими толчками вошёл на всю длину. Если бы не проклятый презерватив, то всё могло быть куда прекраснее. И за то Юреку «спасибо». Ублюдок, несомненно, «удружил», но позаботился о последствиях. Только ведь давно утех не было. Дарьеш упивался близостью юного течного тела, запахом и откликом. Омега вздрагивал при каждом толчке, его мышцы туго обхватывали член, в заду хлюпало. И это было прекрасно. Точно юность вернулась, разве что более беззаботная. Узел раздувался до такой степени очень давно. «Дурак старый!» — обругал себя Дарьеш, почувствовав, как его любовник дрожит, как сжимает собой член. Неудобная поза для вязки, причём для обоих, попытки вытащить узел невинный до этого паренёк отнюдь не с нежностью вспомнит. Сам дурак — сам виноват. Придётся сидеть, пока не опадёт. Дарьеш зажмурился и сдержал стон, когда его накрыло волной экстаза. Омега часто дышал и порой подрагивал, иногда открывал глаза и что-то неразборчиво говорил. — Потерпи немного, — умолял его Дарьеш, хотя терпеть неудобную позу приходилось ему. Он подробно рассмотрел и небольшой член с неожиданно крупной розовой головкой, и тёмные завитки волос в паху. И тонкие ступни. Длинные пальцы сгибались, когда омега корчился в экстазе. И это было красиво. Смотрел бы не отрываясь, благо в придачу к желтоватому искусственному свету присоединился дневной. Только и осталось — разглядывать, изучать каждую линию на ступнях, ждать, когда похоть схлынет и можно будет встать и покурить.