Мирное небо над головой

Глаза синие. Возможно, вне течки голубые. Но вряд ли с серым оттенком. Дарьеш не любил свинцовые грозовые тучи. Даже пугался, когда гроза случалась ночью, потому что раскат грома напоминал взрыв. Он вздрагивал, подскакивал и стыдился того, что калека. «Пригоден к военной службе» — было отпечатано в военном билете. «Не» дописали вручную. Повторения Дарьеш боялся, потому что здоровые ребята продолжат погибать пачками, а он, инвалид (какое же гадкое слово), просидит задницу в крохотной квартирке, чувствуя себя бесполезным дерьмом. Нужен стал только синеглазому любовнику, который осмелел после — какой? второй? третьей по счёту? — случки и робко прикасался к груди, чуть решительнее поглаживал затылок. Дарьеш, памятуя неудобную первую сцепку, выбирал другие позы. Первоначальная похоть схлынула, и он не забыл ни о презервативе, ни о том, что у юноши стал первым, поэтому неспешно толкался. Поджарый задок уже легко принимал в себя отнюдь не маленький член, но трахать раздутым узлом всё ещё было боязно. Папа всегда говорил: за чередой бед обязательно повезёт, когда появится глубокое отчаяние. Дарьеш не верил в то, что перестанет быть одиноким. Но надо такому случиться, чтобы в его руки попался отзывчивый любовник, охотно принимавший ласки и даривший тело. Когда первый, самый сильный, порыв похоти прошёл, Дарьеш таки открыл окно и с наслаждением покурил, не забыв укрыть красивые узкие ступни. Обессиленный омега уснул. Ненадолго: ровнёхонько на столько часов, чтобы изнурённое сильным желанием и голодом, предшествующим течке, тело обрело хоть немного сил. Дарьеш спотыкался, когда шёл к умывальнику, чтобы плеснуть пригоршню в лицо. Опять слабый напор. Ну и пусть. Его ждут, а это немаловажно. Ждёт тот, из-за кого он почувствовал себя заезженным конём, кто пах не приторно и не грубо, а ровно так, чтобы кровь с головы оттекла и прилила к головке. Дарьеш целовал брови, довольно широкие, острый кончик носа и, несомненно, губы. И плевать на крохотную пенсию, на то, что не всегда получается заработать, вечный холод и частое отсутствие — да будь проклят центральный водопровод — воды. Ведь можно слиться воедино с милым пареньком, порой что-то шептавшим, иногда вскрикивавшим. Порой Дарьеш замечал осмысленный взгляд, поэтому торопился заласкать, зацеловать, чтобы увидеть синеву радужек и похотливую поволоку. В какой миг они разделись догола, не вспомнить уже. Ну и пусть. Ничто не мешало обводить языком коричневые, как ожидалось, соски, необычайно твёрдые, одновременно рукой лаская член юного любовника. Удобные позы не позволили погладить стопы, зато насладиться видом задка и раскрытого покрасневшего входа, из которого выделялась смазка, — сколько угодно. Дарьеш боялся, что презервативов не хватит с таким-то пылом. В этот раз он покрыл омегу, чьё имя не счёл нужным спросить, лёжа на боку. Он чуял: течка почти закончилась, эта вязка — последняя. Дарьеш насколько мог развернулся — застрявший в чужой заднице член не позволил встать — и подобрал упавшее одеяло, затем укрыл себя и вздрагивавшего от очередного экстаза омегу, крепко прижал к себе и зарылся лицом в жёсткие волосы, вдохнул уже знакомый запах. Если бы раньше мог позволить крыше съехать, а то ведь всегда начеку, даже когда кончал. Его сослуживцы именно так погибали — во время жаркого траха. Теперь можно не вылезать из постели, согревать друг друга и засыпать, слившись воедино. Прекрасно, когда не мучают кошмары. Только во сне и явь забылась, поэтому Дарьеш опешил, когда ощутил шевеление рядом. Редким любовникам он не доверял, провожал домой и не позволял уснуть рядом, ещё и с засунутым в задницу членом. В придачу омега дёрнулся. — Осторожно, узел! — напомнил Дарьеш, ощутив боль у основания члена. Его любовник замер. — Когда опадёт, тогда соскакивай. Презервативов хватило — и это главное. Учащённое дыхание. Заплакать собрался, дурачок? Не разревелся, только повернул голову и через плечо посмотрел. Дарьеш прижался левой щекой к подушке, чтобы не пугать юнца шрамом. Когда-то он, молодой солдат, гордился, что у омег едва ли не начиналась течка от одного его вида, да и беты, не терявшие от похоти голову, вздыхали. Накручивал себе немало, чтобы похвастать, потом сам в это верил. Но ведь успех имел куда больший, чем иные сослуживцы, прыщавые, коренастые или полные. — Вы… Не показалось. — Голос не слишком давно сломался, судя по тембру, у омег он долго оставался высоким. Парень решил, что всё сон. Молоденький, наверняка воображал, что первый раз случится не в прокуренной квартире с местами отклеившимися обоями, а в кровати, застеленной чистым, может, и шёлковым бельём. И вряд ли думал, что первым, чей узел раздуется в его заду, станет калека, старый для него. — Увы! — Дарьеш выдохнул в его шею, затем вдохнул, упиваясь пусть уже слабым, но таким приятным запахом. Он растерялся, не зная, как объяснить любовнику, отчего у него сорвало крышу. — Не бойся, последствий не будет. «Хвала Юреку!» — мысленно добавил, хотя сосед использовал его, чтобы помочь омеге с нездоровой течкой. Осталось убедить юнца, наверняка мечтавшего о первом разе с красавцем-сыном богатых родителей, который вытащит из детского дома и подарит сытую жизнь, что потеря невинности — небольшая на самом деле беда. Потом отвезти назад, в детский дом, ведь… — Тебе сколько лет? — уточнил Дарьеш. — Шестнадцать! — Омега не пошевелился. Голос дрогнул. Шестнадцать. Дарьешу тридцать шесть. «Проклятье, у меня сын старше мог быть!» — опешил он. Разница между ним и его любовником больше, чем в два раза. Почему юноша, на которых западал, когда сам был ненамного старше, встретился именно сейчас? Омега внезапно сел и стыдливо прикрылся одеялом. Грудь и тёмные соски спрятал, но не спину с обилием мелких родинок, выпиравшими позвонками и крохотными, заметными только вблизи волосками. Виднелась и верхняя часть ягодиц. Взгляд в окно, точнее… Дарьеш только сейчас опомнился и поджал ноги. Юнец вытаращился на его ступни. Трудно сказать, с ужасом или нет, однако оцепенел. Совсем крышу снесло, мозги не встали на место. Это же как можно не заметить, что расцепились, что полный презерватив почти сполз с опавшего члена? Нет же, первая мысль: напугал молоденького любовника левой ногой — той самой, на которой от стопы остался жалкий обрубок. Забыл, потому что культя не болела. Дарьеш почувствовал себя помолодевшим и здоровым. Ещё бы! Шестнадцатилетнего юнца трахнуть ухитрился, сам того не желая. Тот повернул голову и уставился прямо в лицо синими, ненамного посветлевшими глазищами, растерянно и испуганно. Рот, довольно большой (что как раз таки хорошо, чтобы обхватить далеко не маленький член) искривился, уголки губ дрогнули. Омега устыдился, что первый раз случился с чудовищем, чьё лицо теперь асимметричное, потому что всего лишь перебит лицевой нерв? Не заплакал, не попытался отодвинуться, потому что некуда, разве что в стену впечататься, но заметно растерялся. — Тебя как звать? — Дарьеш решил разрядить обстановку. Смешно и печально одновременно. Потому что шальная юность, когда он не спрашивал имена у любовников, вернулась. И довоенное время, сытое и спокойное. — К… Ка… Кар… — весь ответ. Дарьеш вздохнул и опустил ступни на облупившийся холодный деревянный пол. Оказавшись спиной к юнцу, который имя не назвал, но будто ворон раскаркался, стянул полный презерватив, не порванный. Юрек всегда ухитрялся разжиться качественными вещами. Жизнь парнишке не испортит, не придётся гадать, пронесло или нет. Юность и такая течка дали бы плод. — Ярий Дарьеш, — чтобы омега запомнил имя первого любовника, — только не называй Яреком. Терпеть не могу. А лучше по фамилии обращайся. — Молчание в ответ, что понятно: разрядить обстановку «знакомство» не смогло. — Туалет отсюда направо. Дарьеш поднялся и подобрал вещи, в пылу сброшенные на пол. Тёмно-синий свитерок неприятно пах, зато был очень тёплым. Ручная вязка. «Так-так, кое-какие увлечения есть!» — осенило. Вряд ли вязал кто-то посторонний для сироты. Дарьеш бросил вещи омеге и поднялся. Мочевой пузырь готов был лопнуть. Юнец даже не пошевелился. Забоялся, наверное, хромого голого чудовища с обрубком вместо стопы и изуродованным лицом. Дарьеш подобрал подштанники и натянул, чтобы не смущать его голым задом. И без того омега заметно напуган. Наверное, стыдно и горько оттого, что осознал, с кем спал. Воду не отключили. Во всяком случае пусть еле-еле, но побежала. Значит, можно выбриться, потому что щетина отросла так сильно, что уже не кололась. Дарьеш этим занялся, когда справил нужду. Тратить время и керосин на подогрев воды он не собирался, привык к ледяной. Краем глаза он заметил, как полностью одетый юнец прошмыгнул в туалет. Долго не возился и вскоре вышел. — Если хочешь душ принять — прими, — процедил Дарьеш сквозь зубы. — Холодной водой? Вот так раз! А ведь юнец не грязным попал сюда. Одежда заношена, свитер растянут, трусы посеревшие, однако всё чистенькое. Заговорил о холодной воде, а сам босой, поджал длинные пальцы, потоптался. Мерзляк нежный. А ведь ни разу не намекнул, что холодно во время соития, Дарьеш наглаживал горячую кожу, вминал пальцы в ягодицы, оставляя красные следы. Осталось сполоснуть лицо и смочить одеколоном. Когда и с этим было покончено, Дарьеш поднялся и уставился на растрёпанную макушку. Высок омега, они едва ли не одного роста. Разве что сутулится и потирает плечи. И смотрит затравленно. Придётся накормить, не отпускать же так. Потом подвезти до детского дома… А ведь рассчитывал поискать, у кого бы поработать, чтобы на сигареты, хлеб, керосин для примуса и мазут для рыдвана хватило. Руки-то целы. «До детского дома…» — мысленно повторил Дарьеш. Ублюдок старый, ладно бы трахнул молодого, но повидавшего жизнь омегу, а не этого, сжавшегося, по-детски наивного, не привыкшего к холодной воде. Успокоить бы, сказать, что с потерей невинности жизнь не кончается, только косноязыким был и остался, ещё и речь немного невнятной стала после ранения в лицо. — Всё же как звать? — Дарьеш поставил зеркальце на стол, стаканчик с помазком, безопасной бритвой, мыльницу и одеколон вернул на раковину. — Не маньяк я из газет и не ем юнцов на завтрак. — Карел! — Даже немного картавил, надо же! — Умеешь готовить, Карел? Глупый вопрос даже задавать не стоило. Но Дарьеш надеялся: а вдруг юнец порадует вкусным завтраком, приготовленным почти из ничего. Разумеется, тот покачал головой. В детском доме есть и повар, и кухонный рабочий, вне сомнения. Карел же, выброшенный к немолодому ветерану, совершенно не приспособлен к жизни, беспомощен, будто ребёнок. Дарьеш поковылял в комнату — холодильник не умещался на крохотной кухоньке — и, вспомнив кое о чём, открыл верхний ящик комода. Немного белья, чуть больше носков. Он достал пару, помял и сунул назад, затем вынул ещё одну, тёмно-серую. То что надо: плотные и тёплые. После сунул вошедшему, будто хвостик за котом, Карелу. Тот заморгал, но принял. — Не хочу быть виноватым, если разболеешься. — И так мерзко. Потому что Карел — не тот, чья задница вытерпела много узлов. Будь тот таким, совесть бы не мучила. — С-спасибо! — заикаясь, проговорил тот. Дарьеш прошёл к холодильнику — подальше от сохранившего запах похоти юнца и открыл дверцу. Яйца остались. Рассчитывал на два раза, но нужно накормить «гостя». Голодного выпроваживать станет только мразь. И без того светло. Получается, сутки прокувыркались. Есть хотелось ужасно. Наверняка и Карелу не меньше. «Должен был остаться кофе», — вспомнил Дарьеш. Напиток не такой прекрасный, как у Юрека, задёшево купленный, однако иного не предложить. — И примус разжигать не умеешь. Тишина в ответ, только шуршание и скрип кровати. Дарьеш обернулся. Карел один за другим надел носки. — Левый носок не протёрт, — заметил. Наивный юнец. Лучше бы Дарьеш до дыр заносил носки, но остался с двумя целыми ногами. А ведь не болит. Да и в теле лёгкость, хотя на душе гадко — за то, что попользовался молодым красивым, не без этого, телом. Сам Карел, за которым присматривать надо, кормить и греть воду, не нужен вовсе. Ощущение, будто с котёнком поигрался, а теперь выбросил, потому что осознал, что ни прокормить, ни блох вытравить не в состоянии. Дарьеш вынул лоток с яйцами и удалился на кухоньку. Он возился с примусом, когда раздался звонок, громкий, который смог бы поднять даже мертвецки пьяного. — Карел, открой, ключ в дверях!.. Наверное, — тихо добавил последнее слово. Вспомнить бы, закрылся ли вообще, а то занятую парочку легко обокрасть. Есть шанс даже не заметить этого. Гудение примуса приглушило щелчок двери. Дарьеш снял с вбитого в стену гвоздя чугунную сковородку и водрузил над огнём, чтобы прогрелась. О жире напрочь забыл, придётся вернуться. Он было сделал шаг, когда в дверном проёме показался Юрек, одетый во фланелевый домашний костюм в сине-голубую клетку. Волосы причёсаны, вид не заспанный. — Угадал с беконом. Сутки даром не прошли. — Вид свежий для того, кто ночью дежурил в больнице. — Зачем жадничать, правда? Дарьеш принял завёрнутый в бумагу, на которой проступили жирные пятна, кусок. — Не боишься, что смазливую морду раскрашу? Знал же, как он… — кивнул стоявшего за соседом Карела, — на меня подействует! Юрек знал всё, вплоть до даты, когда Дарьеш трахался в последний раз, а трахался тот давно. — Когда твои соседи сказали, что вы затихли, сразу пришёл его… — кивок взад, — осмотреть. Но всё в порядке, как вижу. Хотя пару вопросов всё же задам. Идём. Удрал. Просто подхватил пискнувшего Карела под руку и удалился. Угощением Дарьеш пренебрегать не собирался и развернул бекон. Солёный, в самый раз. Он взял разделочную доску, положил кусок и соскрёб кристаллики, затем принялся нарезать. — Фу, хоть бы кондомы убрал! — раздался недовольный возглас. Дарьеш позлорадствовал. Не подумал лекаришка о чужих душевных терзаниях? Пусть терпит валявшиеся на полу презервативы. Куски заскворчали, желудок жалобно заурчал, требуя насыщения. Хотелось одновременно и есть, и курить, но оставить сковородку не на кого. Да и беседуют о чём-то, Карел что-то испуганно лепечет. Дарьеш прислушался: — Тебе ничего не будет. Кто тебе принёс эти таблетки? — удалось разобрать. — Какие таблетки? — вскрикнул Карел. Дарьеш побоялся перевернуть куски — уж слишком занял его разговор. Юнец что-то принимал? Пришлось сосредоточиться на готовке, иначе всё бы сгорело. Бекон прожарился. Одно яйцо к нему, другое, третье… Дарьеш любил прожаренный белок и сырой желток, поэтому проследил, чтобы не передержать, и ровно вовремя снял тарелки — благо их было две. Сам поест со сковородки, не гордый. Он разделил яичницу с беконом на порции и гаркнул: — Готово! Когда-то он, старший, так звал к столу младших. Когда это было? Дружная семья: он, Бжен и Маргож, беты-близнецы, Эльбел, омега. Воротили носы от каш, зато жареный бекон поглощали только так. Теперь одинокий Ярий Дарьеш готовил для чужих людей. И то непривычно, потому что здесь крайне редко бывали посторонние, а тут вдруг двое. Отвлекли звуки шаркающих из-за тапочек шагов Юрека и одетых в носки ног Карела. Вскоре гости появились на кухне. Дарьеш хлопнул себя по лбу: табурета всего два, стул надо тащить. — Я только пришёл сказать, что не голоден. — Юрек исчез — только дверь хлопнула. — Тем лучше. Нам больше достанется. — Дарьеш разделил оставшуюся порцию на две и разложил по тарелкам. Карел не сдвинулся. — Набери воды в чайник. Команды раздаёт — совсем как в прошлом. Если бы Карел оказался чуточку расторопнее, а то пока нужное ищет, керосин впустую горит и смердит. Дарьеш вздохнул и снял чайник с подоконника — с весьма видного места. «Жрал какие-то таблетки. Какие?» — заело почти детское любопытство. Но Карел и так испугался, поэтому не начал есть, хотя слюну несколько раз сглотнул. Дарьеш набрал воды и поставил чайник на примус, затем сел. — Тебя, особу королевской крови, подвести к столу надо? — разозлился он не на шутку. Раздражали страх и горечь, ощущавшиеся почти физически. Это альфы счастливы избавиться от невинности — не сзади, разумеется. И беты рады хоть как. Они, бесплодные, на диво любвеобильны, взять того же Юрека с запасом презервативов. Омегам же стыдно. Втягиваются куда позднее, иных не пугает дурная слава потом. Карел сел и — о чудо! — даже вынул из банки вилку и нож. Дарьеш хмыкнул. «Приют благородных омег, а не место для сирот!» — это он озвучить не решился и взял только вилку. Вкусно, благодаря Юреку и голоду. Но мало: придётся потратить то немногое, что осталось, на яйца, да и сигареты почти закончились, и спички… Проклятье! Угораздило же снюхаться с течным юнцом! За то время, что они трахались, можно было бы подрядиться к кому-нибудь. Сегодняшний день угроблен. Зато завтрашний — свободен. Карел отправится назад, в детский дом, где ему самое место, а Дарьеш поработает. Чайник закипел, окно, не занавешенное, тут же запотело. О ненужных мелочах вроде штор Дарьеш не подумал. Рама цела — и хорошо, а пылесборник ему ни к чему. Примус наконец погас. Дарьеш занялся кофе. Неимоверно захотелось покурить, как бывало после еды. — Вымой посуду. Кипяток есть, — приказал он и удалился с кухни. В комнате Дарьеш сгрёб презервативы и швырнул в угол. Потом уберёт. Сейчас важнее одеться и выйти в коридор. Покончив с приготовлениями, он вышел на холоднющую лестничную клетку. Та встретила его давно сколотой плиткой и побеленными извёсткой стенами в жёлтых и серых потёках. И так убого, а тут ещё неумёха на голову свалился, точнее, на член насадился. Дарьеш курил и думал о странном повороте судьбы, подбросившей ему недавно вышедшего из детского возраста парнишку. Размышлял, пока дверь не открылась и не вышел Самат — сосед с вечно красными глазами и носом. — Здоро́во! — улыбнулся тот и протянул ладонь, демонстрируя нездоровые резцы и крепкие клыки. — Только вздохнул: наш подрастёт, и я наконец высплюсь, как ты надумал своего заделать. Будет орать! — В отместку за мои бессонные ночи! — отшутился Дарьеш. Соседа он не любил. Мешал спать не только крик ребёнка, но и брань, и звуки ударов. И ведь не вмешаться, потому что торговавший собой омега, которому посчастливилось найти альфу с квартирой, умолял, говорил, сам разберётся. Дарьеш знал: раз отговаривает, значит, всё устраивает, нравится ходить с разукрашенным лицом. Неприятности наживать ради того, кто не просил помощи, — себе хуже сделать. Его дело — предложить. — Бывай, спешу! — Самат приложил ладонь к козырьку серой кепки и, поправив красно-зелёный шарф, живо сбежал по лестнице. Дарьеш затушил окурок и бросил в стоявшую в углу жестянку, затем вернулся в квартиру. Вода льётся. Значит, Карел моет посуду. Так и оказалось: тот, засучив тёмно-синие рукава, водил тряпкой по тарелке. Хоть на это сгодился… Дарьеш невольно залюбовался тоненькими запястьями. Несмотря на рост, Карел казался хрупким. Встрёпанные волосы придали небрежности в облик. И запах от него шёл слабый, но мог взбудоражить чресла. Лучше выпить кофе, чтобы перебить привкус этого омеги. Вот что воздержание делает: едва тот успел здесь появиться, как член тут же встал по стойке смирно. Только одно дело трахаться в течном угаре и совсем другое — осознанно, неспешно наслаждаясь теснотой юного, до этого никем не разработанного задка. Второй вариант невозможен, потому что Карел напуган. И без того старался не смотреть на изуродованное лицо, отворачивался, вероятно, ужасался, что первый раз случился с калекой. Шестнадцатилетние юнцы хотят, чтобы альфа оказался с рожей помилее, от вида которой все омеги выпячивали бы ягодицы. Ничего удивительного: радость, что красавец выбрал его, пренебрёг другими, — своего рода триумф. Потом избегания назойливого поклонника, признания в любви и громкие заявления, что не будет жизни без любимого альфы. Преследования, якобы случайные встречи… Один из омег оказался таким. Дарьеш скрасил недолгие дни увольнения, а потом жёг письма — одно-второе-третье… Когда послания приходить перестали, облегчённо вздохнул. Тем лучше, что Карел боится смотреть на него. Он постарается забыть случившееся как кошмарный сон. Всего-то ничего осталось — отвезти в детский дом. Дарьеш допил. Пока его юный любовник возился с жирной сковородкой, спустился к Юреку и выпросил пальто. — В моих тряпках он утонет, — добавил. — Почему он вообще полуголый? — Одевали его наспех. На нём была только пижама, — последовал ответ. Юрек жадничать не стал и снабдил не только коричневым клетчатым коротеньким пальто, но и алым беретом. Дарьеш схватил вещи в охапку и, пообещав вернуть, умчался наверх. Карела он застал сидевшим на табурете, допивавшим кофе и морщившимся. Скорее всего, любит с сахаром, а не горький, но чего нет, того нет. Поблагодарил он за одежду холодно, в глазах — испуг, ещё и рот, большой, искривлён. Дарьеш был почти готов. Вычистив зубы и надев китель и любимую чёрную кепку, взял под руку наряженного в яркую одежду Карела, вышел и запер квартиру. Вот и всё, разнообразие, хотя от него горько и совестно, закончилось. Юнец вернётся в детский дом, всё встанет на круги своя. Подметавший площадку Натраш покосился на пару, улыбнулся, но не заговорил. Давно усвоил, что любопытство — порок. Всё как всегда, разве что выпавший снег стал неожиданностью. Покров тоненький, но всё же напомнил о потраченном времени и забытой погоде. Рыдван, как ожидалось, отказался заводиться. Карел изрядно продрог, спрятал лицо в воротник и подул на ладони. Дарьешу не хотелось садиться на автобус, потому что до детского дома от остановки далеко идти, что с его ногой мучительно. Поэтому он как никогда обрадовался, когда мотор зафыркал, а выхлопная труба выбросила чёрный, по сравнению со снегом, дым. Удивительно смотрелось, как и яркость алого берета на фоне тусклого города, в котором только площадь и улицу Крестеяка отстроили. Дома оштукатурили, они стали почти такими же, как до войны. Вывески, лавки. Даже мимо кафе проехали. Некогда в похожих Дарьеш угощал миловидных омег и бет мороженым. Неясно, продавали ли пломбир сейчас. Карел вряд ли бы отказался от сладкого. — Знаешь, кто такой Крестеяк? — завязал Дарьеш беседу, чтобы хоть ею сократить стянувшуюся дорогу. — Знаю. Чапер Крестеяк — герой Второй Великой войны, родившийся где-то на этой улице, — весь ответ. Что и ожидалось, потому что невинным детям никто не расскажет, что под предводительством того самого Крестеяка отряд омег обескуражил врага — в прямом смысле задницами. Помогли таблетки, созданные подавлять течку. Несколько месяцев приёма, резкая отмена в один день и час — и готово, враги головы потеряли, их, сцепленных, легче лёгкого оказалось перебить. Дарьеш посмеивался, когда дошли слухи, что после «Сцепной диверсии», как назвали самый, наверное, масштабный трах всех времён, противники бромировали своих солдат перед походом на эти земли. Половое бессилие — вот лучшая кара. Не останется ублюдков-полукровок. Народ, способный размножаться, не убить, потому что на место погибшего взрослого придут два ребёнка. Чапер Крестеяк страшно погиб. Его долго трахали перед смертью, не давали ни пить, ни есть. Напоследок поимели штыком, разорвали внутренности. Он был немолодым, но детей не оставил. Осталась только память. Вымощенная брусчаткой дорога сменилась грязью, когда рыдван подъехал к железным воротам с вывеской и одиноким фонарём. Дарьеш сжал руль. Всё. Карел уйдёт, расстроенный, что невинность отдана старому калеке. Нужно что-то сказать. — Карел! — Дарьеш уставился вперёд. В профиль не видна асимметрия. — Я хочу одного: чтобы ты не переживал. Ты же, как-никак, войну застал, вытерпел голод. Не отвечай, я знаю. Вот что страшно: взрывы, стрельба, смерть. Мирное небо над головой — вот что дорого, а не невинность. — Он не выдержал, открыл дверцу и закурил, после продолжил: — Ты страстный парень. Да по тебе с ума сходить будут и альфы, и беты! Лишнее, наверное, сказал. Или нет? Карел не пошевелился, не зашуршал одеждой. Только когда Дарьеш докурил и бросил бычок в снег, вылез из машины, снял берет и пальто, затем бросил на заднее сиденье. — До свидания! — прокричал и резво умчался по засыпанной снегом дорожке. Дарьеш поглядел ему вслед и отвернулся. Хотя дверцы были открыты, но пахло Карелом. Сиденье пропиталось, значит. И пальто могло сохранить запах. Ничего, всё со временем выветрится. — Мирного неба над твоей головой, Карел! — Дарьеш закрыл обе дверцы и повернул ключ в замке зажигания.