Мирное небо над головой

Дарьеш давался диву, почему в первую очередь появляются мысли о плохом. Марик не забрал сироту? Значит, наигрался и выбросил. В то, что умер, с трудом поверил. «Не признавал, что болен, обратился, когда уже было поздно… — Юрек вздохнул, когда говорил эти слова. — Лейкемия беспощадна. Он два месяца корчился от боли, а мы… Не смогли помочь. Только обезболивали». Вот откуда злоба. Болезнь её, затаённую, обострила. Не суждено Марику вырастить ни одного ребёнка, даже приёмного. Дарьеш узнал адрес — точнее, он его знал: Марик жил в той же квартире, что и в детстве — и пришёл на похороны. Он не узнал своего рыжика, бледного, исхудавшего. Только яркие волосы разметались на подушке. Родители Марика плакали не переставая, потому что потеряли единственного сына. Они не пожалели денег на бархатную обивку для гроба. Они постарели — за годы, что Дарьеш их не видел, или за последние дни. Провожавших Марика в последний путь собралось немного. Друзья, судя по возрасту. Соседи. Но не муж. Дарьеш не думал остаться на поминки, но не смог отказать несчастным, убитым горем людям, поэтому отправился в большую богатую, с паркетным полом мрачную квартиру. Они ни в чём не винили его, в отличие от Марика, но себя. Нужно было что-то сказать. Что? Что любил? Солжёт: похоть — это не любовь. Юношам только так кажется. С Карелом иначе. Дарьеш влюбился с той самой ночи, когда, одуревший от течки, входил раз за разом в невинный задок. Не думал он тогда, что дальше надо как-то жить. Похотью не насытить брюхо. Но это не имело значения. Весь мир с войнами перестал существовать. Дарьеш сжал в руке рюмку с коньяком, зажмурился и решился: — Я благодарен вашему сыну за то, что он вовремя появился в моей жизни второй раз. …иначе Дарьеш искалечил бы Карела. Все создают семьи, воспитывают детей. Мало обеспеченных людей, но они из кожи вон лезут, чтобы дети не нуждались. Карелу учиться и учиться, но он старался. С каждым днём у него получалось лучше. Готовил сносно, отстирывал въевшиеся пятна. Через годик сына можно отдать в ясли и отправить Карела поступать. Ничего невозможного нет под мирным небом. Главное — набраться терпения. Дарьеш кроватку соберёт. Не маленький. Пара самых крепких, без дыр, простыней уйдут на пелёнки. Он стиснул зубы, когда понял в очередной раз, что помощь Люслава пришлась бы кстати. Тот, как обычно, спрашивал про сына и бежал домой, потому что муженёк не был в состоянии, похоже, сам приготовить поесть. Безрукий лентяй, иначе не назвать. Он не работал, иначе Слав не тянул бы на себе семью. Каждый получил по заслугам. Кто-то — чистого, светлого душой юношу, кто-то — распускавшего кулаки муженька-дармоеда. Дарьеш вынырнул из воспоминаний, когда коньяк пролился на дрогнувшую руку. Все ждали от него слов, а он не знал, что сказать. Что род, как хотел отец, не прервётся? Несчастных родителей, не дождавшихся внуков, его слова могли расстроить. Он молча закусывал грибами, кисловатыми из-за маринада. Сославшись на спешку, покинул большую квартиру, некогда роскошную, теперь с потёртой износившейся мебелью, пожелтевшими обоями и местами обвалившейся лепниной. Некому родителям Марика завещать жильё. Достанется либо дальнему родичу, либо кому-то из родни верхов города. Такая роскошь надолго пустой не останется. В конуре, где жил Дарьеш, скоро станет тесно. Зато его сын появится на свет под мирным небом. Выпивший Дарьеш за руль не сел, отправился домой по улице Крестеяка, чисто выметенной к празднику, на своих полутора ногах. Бордюры и стволы деревьев побелены извёсткой, фонарные столбы украшены ленточками — сине-голубыми, будто безоблачное небо. Ко дню победы дворники постарались привести город в порядок на славу. Сегодня Дарьеш пил на похоронах, завтра пропустит рюмку-другую за отвоёванное в этих краях мирное небо. За свой праздник непременно выпьет. Туфли скрипели, левый норовил повернуть в сторону, несмотря на то, что носок был набит тряпками. Неудобная обувь, и за это Дарьеш не любил жару — время, когда рубашка неприятно липла к телу. Не спасал ни тонкий серый хлопок, ни короткий рукав. От жары развезло, раньше такая доза коньяка не ударила бы в голову. Юрек пригонит машину. Выругается, но пойдёт и заберёт, если ему понадобится отъехать к очередному больному. Приметив на пороге «Возрождения» старика, торговавшего кабачками и яблоками, Дарьеш купил несколько плодов, бережно завернул в протянутую газету. Кабачки он не любил с детства, взял для Карела. А вот яблоко с удовольствием сгрыз. «Белый налив» оказался на диво хорош. Дарьеш на ходу наслаждался кисловатой мякотью. Город на глазах возрождался. Прохожие приободрились после зимы. Гораздо меньше стало хмурых лиц. Возможно, Дарьешу так казалось, потому что он перестал себя чувствовать вышедшим из строя, никому не нужным оружием. Лето — на то и лето, что все радовались солнцу. У дома носились дети, в том числе и младший сын Натраша, чьи серые коротенькие штанишки перепачкались в песке. От их визгов хотелось отдохнуть в выходной день, но не судьба. В детском доме орава кричащих малышей, дома от них не продохнуть, потому что форточки всегда открыты. И в квартире скоро раздастся детский плач, от которого некуда будет деться. Дарьеш никогда не понимал, почему отец сгонял его, когда он норовил взобраться на колени, остальных крепко обнимал и щекотал. Солдата тот растил, отучивал от нежности сызмальства. Неясно, кто появится в семье Дарьешей. Натраш утверждал — альфа. По запаху он как-то определил, на что Юрек возразил, мол, не показатель это, запах меняется по другой причине и не связан с полом ребёнка. Если альфа, солдат вырастет. Дарьеш подарил мирное небо — задачей его сына станет беречь его. Слизняка растить он не станет и Карелу запретит нежничать. Иное дело — омега или бета. Но маленький Ярек — в раннем детстве Дарьеш спокойно воспринимал имя — хотел, чтобы отец крепко обнял, закружил, покатал на плечах, как братьев. Не испытал этого. Впрочем, об этом он подумает, когда ребёнок появится на свет. Пока выпьет чая и отдохнёт, приляжет рядом с Карелом. Чудовище вряд ли оставит его в покое, заурчит рядом. В квартире стояла тишина. Карел не вышел, как обычно, встретить. Загулялся? И на кухне его не оказалось, только задувавший в открытую форточку ветер шевелил шторы и кот сидел на подоконнике и смотрел на улицу. На столе стояла чугунная сковорода. Дарьеш поднял крышку и заглянул в неё. И закрыл: макароны с творогом он ел только с голода. Натраш научил Карела этому блюду, и тот с удовольствием готовил. Выпив крепкого чёрного чая, Дарьеш решил прилечь. Измученная культя ныла, ещё и Карела невесть где носило. Изменить тот не мог, не из той породы. Но в любом случае нельзя так: день хотя заканчивался поздно, но всё же вечер. Получит Карел, ой как получит, когда вернётся. Ведь руки целы, записку мог оставить. Теперь гадай, где он. Решив, что злоба не помощник, Дарьеш отправился к кровати, чтобы прилечь. Может, уснёт под урчание Чудовища, хотя вряд ли: слишком сильно беспокойство. Он замер. Некоторое время тупо таращился на кровать. Беспокойство мгновенно пропало. Задёрнутые шторы дарили комнате полумрак, поэтому он не сразу заметил Карела. Тот, подогнув ноги, спал, закутанный в просторную голубую рубашку, большую для него. Смешно: двоим из семьи носить одну одежду, но деваться было некуда. Дарьеш сел рядом с Карелом, прикоснулся к лодыжке и задрал длинную штанину. И замер: нога уже не такая тоненькая, как раньше. Отекла. Карел зашевелился, перекатился на спину и открыл глаза. — Ой, разоспался. — Он приподнялся на руках. — Они сегодня меня крутили-вертели, щупали, даже мерки сняли. — Речь шла не об ателье, но о врачах. Заботливый Юрек отвёл его к своим коллегам. — И даже… — Карел махнул рукой. — Ой, лучше не буду рассказывать дальше. Неприятно. Врачи частенько делали больно. — И? — уточнил Дарьеш. — Одно сердце бьётся, сказали. — А сколько их должно быть? Людей с двумя сердцами я ещё не видел! — глупость сорвалась прежде, чем Дарьеш подумал. — В смысле, не близнецы. — Уже легче, потому что у двоих вдвое больше потребностей. — И? — опять уточнил Дарьеш. — Всё хорошо, только посоветовали меньше пить. Но я так не могу. Очень жарко! — Порой врачебные рекомендации походили на пытки. Дарьеш сам не выдержал бы жажду. Куда уж Карелу, которому всего надо больше? — Но главного не сказали: кто будет. — Они этого не скажут. — Дарьеш выпрямил ноги Карела и устроил на своих бёдрах, затем принялся растирать лодыжки. Долго ещё ждать, пока они станут опять тоненькими и стройными. Но остались такими же чувствительными, как раньше. Карел глубоко вдыхал, на лице — довольная полуулыбка. Сильные потирания сменились лёгкими, почти невесомыми поглаживаниями по тылу стопы. Пальцы сгибались и выпрямлялись. Не остался Карел равнодушным к ласкам. Дарьеш лёг с ним рядом и потянулся к губам. Получив в ответ поцелуй, задрал рубашку. Карела теперь не обнять за талию, не сцепить на пояснице руки в замок. Хотя живот заметный, но огромным не назвать. Дарьеш погладил его снизу вверх — от пояса штанов до грудины. И соски очень тёмные и большие. Карел изменился. Года не прошло с их знакомства, как фигура стала другой, к тому же он повзрослел. Не тот пугливый юноша, что вышел из детского дома. Как знать? Может, оказавшись на улице, выжил бы, но наверняка бы обозлился на окружающий мир. Дарьеш ещё раз погладил живот — в этот раз сверху вниз. — Шевелится, чувствуешь? — шепнул Карел. — Угу! — Дарьеш ничего, кроме тёплой гладкой кожи, под руками не ощутил. Сорвав ещё один поцелуй, он повозился с пуговицами и сунул руку в ширинку, поддел пальцы под резинку трусов, перебрал густую поросль в паху и в конце концов нащупал возбуждённый член. Карел хотел его. Дарьеш сел и сдёрнул с него штаны, снял свои. Отбросив лишнее тряпьё, лёг, попросил Карела повернуться на бок спиной к нему, погладил бедро, помял ягодицу. Задок заметно раздался в ширину, но выглядел не уродливо. Омег в жизни Дарьеша было немало, но беременного он трахал в первый раз. Запах хотя и отдавал горчинкой, но от него стучало в висках, член твердел. Дарьеш придвинулся как можно ближе, провёл головкой между ягодицами, замер у входа и осторожно неглубоко вошёл в податливую горячую плоть. Было жарко. Оба взмокли, в висках стучало, но отступать на полпути Дарьеш не собирался. Он привык осторожно входить. Так и делал сейчас: замирал, ощущал, как горячо внутри. Карел поёрзал. Захотел, чтобы Дарьеш вошёл в него весь? Тот замер, затем погладил плечо, горячее, через ткань рубашки, поцеловал затылок. Пузо мешало обхватить член Карела и приласкать. Соски и те стали болезненными, не потеребить. Всё, что Дарьеш смог сделать — задрать рубашку и погладить живот, твёрдый и выпуклый, одновременно неглубоко, короткими толчками входя. Карел вздыхал и всхлипывал, пока не выгнулся и не задрожал. Внутри у него было горячо и необычайно тесно. Дарьеш, ощутив, как плоть обжимает член, глубоко, до самых яичек, толкнулся и замер, чтобы поймать ощущение, как узел раздувается внутри. Сильный экстаз не только в течку можно получить. В следующую — долго, ой как долго её ждать — он попробует трахнуть Карела раздутым узлом — не осторожно, но со всей страстью. Благо сможет это сделать, потому что вход после родов наверняка растянется. Пик экстаза прошёл, Карел расслабился, и Дарьеш подался назад. Застонал от сладострастия, когда узел вышел из тесной плоти. Сделав несколько неглубоких толчков, излился внутрь и замер. Удобная поза, чтобы полежать, не вынимая член. Дарьеш сминал надетую на Карела рубашку, целовал затылок и… был счастлив, хотя сегодня вернулся с похорон. Вернулся от смерти к жизни. Давно пора, ведь война закончилась, и мирное небо — его заслуга. Завтра праздник, и этому надо радоваться. — Чай будешь? — Дарьеш ещё не покинул тело Карела, но уже спросил про чай. — Да, — отозвался тот. Пришлось подняться. Дарьеш нащупал штаны, надел их и отправился на кухню. Со шторами в квартире стало уютнее. Юрек сделал хороший подарок. Разжиревшее Чудовище начало выпрашивать угощение, пришлось отпихнуть его, потому что молоко для него налито. Или нет? Дарьеш поднял посуду и понюхал. Скисло, поэтому кот отказался пить. Сполоснув жестянку, он достал из холодильника бутылку и плеснул ещё. Всё равно Карел не пьёт, хоть заставляй его, хоть нет. Творог полюбил с макаронами — и то хорошо. Благо сейчас появились свежие овощи. Даже вишней Дарьеш однажды разжился, но не сказал, что угостил Слав, как всегда, с просьбой не говорить ничего Карелу. Он поставил чайник на разожжённый примус и задумался. Люслав приходил сюда в последний раз неделю назад, но Карел отказался с ним разговаривать, одежду не принял и заявил, что ничего не нужно. Обижен, сильно обижен до сих пор. Не мог не понимать, что просторные вещи пригодились бы, но гордость взыграла. Когда чай был готов, он появился, как всегда, босой, в огромной измятой рубашке, взлохмаченный и пузатый. Жарко, но чай оказался в самый раз. Остатки тёплой воды Карел забрал, чтобы вымыться: город возрождался, но горячая вода — по-прежнему редкость. Спать он лёг у стены. Пока мог себе это позволить, потом придётся устраиваться с краю, чтобы подняться в любой миг. Уснули они, как всегда, в обнимку. Поднялся Дарьеш, несмотря на выходной, рано. Такой праздник он не смог пропустить и растолкал Карела. Тот сонно замычал и повернулся на бок. Растянутая майка сбилась, оголив тёмный припухший сосок и живот. Дарьеш сглотнул. Карел сейчас другой, но не безобразный. Хотя хотелось бы, чтобы лодыжки остались по-прежнему тоненькими. «Всё вернётся после родов, этим он в меня пошёл», — успокоил Слав. Дарьеш заметил, что неприязнь к нему прошла. По-прежнему недолюбливал Люслава, но былого отвращения не испытывал. Да, тот — дурак, который тянул на себе дармоеда, но ни разу не пожаловался ни на мужа, ни на усталость. Сильный, несмотря ни на что. — Хочешь проспать мой день? — напомнил Дарьеш. Карел сел и свесил ноги с кровати. Не хотел он проспать праздник. Началась будничная возня: походы по очереди к умывальнику, сборы и завтрак пушистым омлетом — у Карела прекрасно получалось взбивать яйца, причём вилкой, а не венчиком — и кофе. Жарко, но Дарьеш вырядился в коричневый твидовый пиджак с наградами и в брюки с отутюженными стрелками, после поглядел на себя в зеркало. Вид преобразился. Вояка он, заслуживший такой день. Пожертвовал здоровьем, но мирное небо того стоило. Карел, наряженный в голубую безразмерную рубашку, потому что белая на него не налезла, споро собрался. Штанины едва ли не волочились по земле, потому что он стеснялся отёкших лодыжек. Дарьеш взял его под руку, и они покинули квартиру. Улица была многолюдной с самого утра. Никому не спалось: ни старикам, ни детям. Натраш и тот притащил выводок. — Спасибо за мирное небо! — поприветствовал он. Приятно, когда благодарят. Увы, не вспоминают об этом в другие дни. Металл орденов сверкал. Дарьеш погладил их и, взяв Карела под руку, направился в сторону площади. У стелы сбор. Постамент скоро украсят гладиолусы — дань погибшим, которым не нужны ни цветы, ни что-либо другое. Прохожие наряжены, ленты, привязанные на фонари, трепал ветерок. Прекрасен город сегодня. Самые пёстрые краски — на площади. Даже дорожные знаки, запрещавшие въезд, не испортили красоту. Чтобы пройти к стеле, пришлось просить пропустить или расталкивать оглохшую толпу. Кто-то ругался, но, завидев награды, замолкал. Дарьеш волок за собой Карела. Он спешил пообщаться с сослуживцами, потому что хотя в году немало дней, но времени почему-то не хватает на это. Отпустил Карела он зря. Тот затерялся в толпе, и Дарьеш покрутился, гадая, как поступить: броситься на поиски или ждать. Карел знал, куда идти. Искать его придётся ровно с тем успехом, как и пулю в озере, поэтому Дарьеш сделал шаг в сторону стоявших у стелы людей, чтобы поприветствовать их. Карел быстро нашёл его. Он подбежал и взял за руку — крепко-крепко, чтобы больше не потеряться. Теперь можно слиться с толпой. Скоро парад пойдёт по площади. Дарьеш сделал шаг вперёд и замер. Потому что Карел не сдвинулся. Он смотрел куда-то в сторону. Дарьеш проследил за его взглядом. И опешил: Гольца Гаркаша он ожидал встретить в последнюю очередь. Потому что тот без посторонней помощи передвигаться не мог. Коричневые штаны выше колен подвёрнуты и скреплены булавками. Гаркаш сидел в коляске и глядел в небо. Культи рук покоились на подлокотниках кресла с колёсиками. Рукава серого, увешанного наградами пиджака, болтались. Гаркаш не любил имя, как и Дарьеш, потому что его родители захотели, чтобы так звался только он, поэтому дали иностранное. У него выспрашивали родословную, и он шутил: «Если бы на нас напали те, чьё имечко позаимствовали мои родители, то меня бы не было в живых». Он любил смеяться и делал это искренне. Сейчас лицо хмурилось. Мирного неба ой как мало, чтобы смириться, что стал обузой на чьей-то шее. У Дарьеша куска ноги нет. Радоваться надо, что не обрубки конечностей, бесполезные. Старик с тремя внуками, которого оттолкнул Гаркаш, накрыв собой, вряд ли поблагодарит. Вспомнит с теплотой, расскажет малышам, что они обязаны жизнью неизвестному солдату, не более. Дарьеш сделал шаг вперёд, потом ещё, пока не заглянул в зелёные, что трава сейчас, глаза. — Здоро́во! — поприветствовал он. — Здоро́во! — Гаркаш вздохнул. — И тебе не сдохнуть. Хотя не сдыхай. Ты не бесполезный кусок дерьма. Руки целы, — он уставился на Карела, — и не только руки. Он всегда был циничным, теперь стал невыносимым. Калеки все такими становились от ощущения бессилия и никчёмности. Тяжко его мужу, который катил его коляску, ещё и ребёнка простынёй привязал к груди. Дарьеш не задумывался, когда называл мужа Люслава безруким, что так оно и есть в прямом значении. Он услышал не то вздох, не то всхлип Карела. Ну и пусть, не до него теперь. Выбросивший ребёнка Слав не вышвырнул мужа из жизни, зарабатывал деньги, ещё и ребёнка они ухитрились сделать. Нанимал, наверное, человека, который ухаживал за Гаркашем, пока он в детском доме еду разносил. Никто его не бил, правду сказал. Ясно, почему нет коляски. Потому что денег мало у этой семьи. Карел стоял, опустив голову. Люслав смотрел на него не отрываясь. Ни один, ни второй не подошли друг к другу, чтобы сказать слова, возможно, важные. — Ага, как же — сдохнуть?! Мирное небо мы им подарили? Подарили. Их дело — вырасти людьми, а не мразями! — Дарьеш кивнул в сторону Слава, точнее, сына Гаркаша. Карел топтался, складывал руки на животе и терялся. От Люслава Дарьеш ничего не ждал. Но тот заговорил: — Помнишь, я тебе рассказывал про сына? Это он, мой Карел. — А, про того, которого наблудил до меня?! — Гаркаш ехидно усмехнулся, махнул культёй. — Живой, а наших четверых ты по кускам собирал. Мои в могиле, а твой жив. Несправедливо. Дарьеш взял всхлипнувшего Карела под руку и увёл. Прочь от не избивавшего, но издевавшегося почём зря над мужем Гаркаша и Слава, который натворил дел, но оказался неплохим, по-своему любившим брошенного первенца. Но Карел вырвал руку и удрал. Не потерялся бы! Дарьеш обернулся, посмотрел ему вслед. И замер: Слав и Карел смотрели друг другу в лицо. Не говорили, просто стояли и чего-то ждали. Дарьеш сделал шаг-второй в их сторону. Не догадался, не понял, не сопоставил факты. Гаркаш мял письмо и выл, когда получил известие, что четверых сыновей больше нет. Люслав поведал, что потерял четверых детей. Всё ведь сходилось! Гаркаш не хотел жить, просил убить, спрашивал, зачем его спасли и обрекли на муки. Утверждал, что никому не нужен. Оказалось, собственному мужу нужен. — Ну ты… — обратился Дарьеш к Славу. — Не бросил… Я восхищён… Он закурил, чтобы прогнать предательский комок, подкативший к горлу. Сделав пару затяжек, сунул папиросу в рот Гаркаша. Его давно ничто не трогало, а тут не просто созданная семья, но раздробленная войной и собранная заново из осколков. Слав и его муж смогли, потеряв дом и детей, начать жить, в то время как Дарьеш не знал, как поступить с Карелом, его истинным, и что делать с ребёнком. — Как его бросить? Я горжусь им! — ответил Слав. — Он герой. Гаркаш скривил рот. — Гордится, ха! Жалеет он меня. — Он ещё раз затянулся из протянутой папиросы. — Видно же сразу таких. Смердит за версту! Ненавижу жалость. Но хоть не гуляет, это да, — вздохнул. Дарьеш понимал его, потому что такой героизм — сомнительное удовольствие. Он предпочёл бы сдохнуть, но не быть обузой. — Но ведь… Сынка выбросил, меня не оставил. Тон поменялся, в голосе появились дрожавшие нотки. Невольно Дарьеш задумался, как бы Гаркаш поступил, если бы узнал раньше о сыне. Слав жаловался на постоянные упрёки, что не невинным достался мужу. «Прогнал бы, сам бы гнил теперь, потому что некому гордиться», — назрел сам собой ответ. Карел по-прежнему стоял не шевелясь, только рот неприятно кривил. Дарьеш выбросил окурок и толкнул коляску вперёд. — Пусть поговорят, — объяснил он свой поступок. — И вообще: мы с тобой давно в последний раз пили. Пройдёмся по площади — и к ближайшей лавке. Он направился в сторону колонны, пристроился позади всех и принял георгины, протянутые ребёнком почему-то Гаркашу. Вот почему Люслав не забрал сына из детского дома после войны: за мужем ухаживал. Ничто его не могло оправдать, но осудить Дарьеш больше не смог. Карелу решать, прощать горе-папашу за проступок или нет. В глубине души Дарьеш надеялся, что простит. Помощь Слава придётся кстати, когда появится ребёнок. Уж кто, а папка родной не откажет в ней. Дарьеш обернулся и посмотрел на них, говоривших. Увидев, как Люслав прикоснулся к сыновней пряди и поправил её, понял: лёд тронулся. Дальше будет лучше. Они с Гаркашем успели сделать круг по площади, а папа с сыном всё говорили. Неясно, о чём шла речь, но врагами, судя по выражениям лиц, не стали. И не надо. Врагов хватит со стороны, а родным людям, понюхавшим войну, потерявшим детей и евшим червивую крупу не стоило грызть друг другу глотки под мирным небом, подаренным теми, кто познал и настоящее предательство, и боль. Дарьеш не отдал коляску вернувшемуся Люславу, толкал сам. По левую сторону от него шёл Карел. Вместе они дошли до улицы Крестеяка и остановились, потом дружно посмотрели в голубое, без единого облачка небо, куда выряженные в белые рубашонки школьники только что выпустили белых голубей. Город возрождался, праздник в самом разгаре. Люди продолжали жить, верить в светлое будущее, мечтали дать всё лучшее своим детям. В войну Дарьеш сомневался, что страна воспрянет, потому что нелёгкая жизнь настала. Когда окончательно убедился в этом, будто в насмешку над ним судьба подкинула родившего на голой земле омегу, чьи глаза сияли посреди разрухи. Не зря подкинула. Дарьеш менее чем за год убедился, что тот омега был прав, что главное — мирное небо над головой. Остальное всё приложится.