Мирное небо над головой

Пять выходных дней! Варко Марьяш отпустил Дарьеша, чтобы тот смог официально связать себя узами брака. Вздохнул только: — После таких событий понимаю, что старею: когда очередной ребёнок уходит во взрослую жизнь. Неплохой он, Марьяш. Брал деньги, списывал на строительные материалы. Крыша по документам покрыта черепицей, но на деле текла. Дарьеш не был наивным, чтобы полагать, что хоть один руководитель на своей должности делал всё по совести. Таких никогда не существовало. Некого позвать на собственную свадьбу, кроме Юрека. Варко Марьяш отказался, потому что у него работы прибавилось, Люслава Карел не думал приглашать. Верный друг — вот кто случайно не оказался на дежурстве. Дарьешу было неуютно. Ордена и медали позвякивали при ходьбе. Не хотел он надевать этот пиджак, но Карел настоял, а Юрек добавил, дескать, пусть все видят, кто подарил мирное небо этой земле. Под их напором Дарьеш сдался, тем более немало денег ушло на кожаные туфли для Карела. Тот надел их на босую ногу и подкасал штанины чёрных брюк. Хороши лодыжки, ой как хороши! Стрелки отглажены, ворот белой рубашки наглухо застёгнут. — Кольца есть? — услыхал Дарьеш. До войны кольца были обязательным атрибутом. После неё — как у кого получится. — Нет. — Вряд ли кольца появятся. К тому же метка — вот что сплачивает, а не бесполезная побрякушка. Дарьешу хотелось спать, но он заставлял себя смотреть на стену с бледно-зелёными обоями, заметно недавно переклеенными, поэтому в зале и запах, и вид свежий. Регистратор, одетый в чёрный костюм, состоявший из жилета и брюк, зачитывал из картонной папки. Дарьеш не вслушивался, пялился на стену и несильно сжимал в руке тёплую ладонь, ощущал напряжение. Волновался Карел, заметно волновался, что не удивило: у него это впервые. У Дарьеша — тоже. Но немолодого солдата не сравнить с юношей. — Согласны ли вы, Ярий, взять… — Дарьеш скрипнул зубами. Ему не нравилось данное родителями имя. Надо было статься такому, что точно так звали учителя-омегу. Одноклассники задразнили, даже убеждение, что такое же носил один из генералов, не смогло их убедить. Куда позднее Дарьеш узнал: родители наставника хотели альфу, но ничего не вышло. Омега носил альфье имя, а не наоборот. Но ненависть успела взрасти, поэтому Дарьеш представлялся только по фамилии. «Если бы не был согласен, то притащился бы сюда?» — хотелось задать ему вопрос, но вышло сухое: — Да. Карел согласился более эмоционально. Облегчение испытал, потому что боялся, дурачок, остаться один с ребёнком на руках. Не понимал, что роспись еще ничего не значила. Духовные и природные узы гораздо надёжнее каракулей на бумаге. Единственное приятное в церемонии — поцелуй. Карел, никогда не делавший этого на людях, засмущался и покраснел, но робко ответил. Дарьеш, напротив, не хотел отрываться от своего омеги. Карела Дарьеша с сегодняшнего дня. Покончив с бюрократическими мелочами, все вышли. Юрек, выряженный в алый жилет, заявил: — Давно я тебя не колол. Раньше частенько бегал и стенал. Такое лечение — лучшее. Дарьеш не был мальчишкой, чтобы стенать, но спорить в такой день, когда всё зелено, когда на деревьях распустились цветы, не стал. — Какое? — уточнил он. — Налаживается личная жизнь — и всё проходит! — Юрек широко улыбнулся. — Это мы можем до смерти жить в одиночестве и не тосковать, потому что в нас с рождения заложено: потомство дать не можем, получается, семья не нужна. Но трахаться он любил, это Дарьеш знал, помнил, как Юрек подмахивал ему в тот первый и единственный, ни к чему не обязывавший раз. Улица Крестеяка жила. Кто-то спешил, кто-то прогуливался. Калеки смогли, наконец-то, вылезть из домов. Немало солдат война изувечила. У многих либо штанина подвёрнута, либо рукав. Они улыбались, махали здоровыми руками и тепло приветствовали, интересовались, где Дарьеш служил. Небольшой компании он даже купил бутылку водки и попросил выпить — не за себя, за мирное небо, потому что всё остальное можно создать. И даже сделал глоток из протянутого складного стакана. Потом ещё один. Карел топтался, ему было неуютно от присвистываний и недвусмысленных взглядов. От спиртного скромно отказался. — Брось, от глотка ничего не будет, — попытался уломать альфа, черноволосый, с обгоревшим, будто оплавленным лицом и двумя дырками вместо носа. Карел не испугался жуткого вида. — Оставьте его в покое! — вмешался Юрек и отобрал гранёный стакан, затем сделал глоток и закусил протянутым сухарём. Они смеялись, пили и делились военной победой. Кто-то откровенно завидовал, мол, повезло Дарьешу отхватить юного красавчика. Альфа с опалённым лицом не порадовался и заявил при Кареле: — Вот именно, молоденький. Как бы не загулял! — Судьба искалечена, сразу видно. Это подтвердили следующие слова: — Все они… Гулящие, потому что молодых да красивых подавай! Карел от этих слов побледнел и открыл рот. Юрека бы попросить поговорить, но тот, выпив ещё, начал заигрывать с мордастым одноруким альфой, бледным и светловолосым, словно малокровным. — Не обращай на него внимания, слышишь? — Дарьеш обнял Карела за плечи. — Он такой, потому что от него ушли. — Ушли! — выдал обожжённый. — Забрал сына и усвистал. Я-то, наивный, думал, с мелким чего, раз не навестил, когда я на больничной койке с замотанной бинтами мордой отдыхал. Раз пришёл, спросил, буду ли я таким, как прежде, потом — всё! Он выпил больше остальных, поэтому поделился болью. Из щёлочек без ресниц, в которые превратились его глаза, скатилось две слезы. Обозлился солдат, но чувства не растерял. Остался одиноким. На всю жизнь или нет, большой вопрос. Дарьеш был уверен: останется до старости одиноким, но судьба развернула, заставила его пойти в другую сторону, принять и Карела, и Чудовище. Фантомные боли появлялись куда реже. Ни разу не понадобилась ампула с заветным лекарством. Если нога и ныла, то у неё ложилось Чудовище и урчало. Странно, но проходило. Не зря поговаривали, будто коты забирали боль на себя. Вояки пили, Карел стоял в обнимку с Дарьешем, ходил с ним в магазин, когда выпивка и папиросы заканчивались, когда съедалась нехитрая закусь. Прохожие побаивались трогать ветеранов, подошедший полицейский, узнав причину веселья, понимающе кивнул и больше не трогал, только попросил не «чинить беспорядки». Один глоток, второй-третий… Юрека не видать, похоже, уединился со своим блондином. Дарьеша развезло — настолько, что он не вспомнил, как добрался домой. Голова раскалывалась, на недавно побеленный им вместе с Карелом потолок было больно смотреть, во рту будто Чудовище нагадило. Оно улеглось у изголовья и урчало. Мурлыканье в этот раз не принесло облегчения. Дарьеш пошевелился… и свесил голову с кровати. Его тошнило. Рвало вчерашней колбасой, хлебом и килькой. Во рту сушило, но стало легче. Дарьеш начал воспринимать действительность. Осмотревшись, понял, что не один. Карел закутался в его рубашку и испуганно вытаращился. — Воды, — затребовал Дарьеш и откинулся на подушку. — С-сейчас! Может, Юрека позвать? — Карел сделал шаг к двери. Не сразу Дарьеш сообразил, что наивный паренёк никогда не видел похмелья. Никто в детском доме не выпивал, а если и пили, то отлёживались дома. — Не надо. Поищи уголь — такие, чёрные таблетки — и аспирин. В верхнем ящике лежали. Карел закопошился. Возня отозвалась болью в голове. Дарьеш стиснул зубы, чтобы не застонать. С трудом, но память начала возвращаться. Кажется, его вели под руки. Кажется, он видел отчаяние, смешанное с осуждением, в синих глазах. Могло показаться спьяну, но Дарьеш, зная Карела, был уверен: не показалось. Тот нашёл драгоценные таблетки и принёс воду. Дарьеш съел аспирин и осушил кружку до дна, после откинулся на подушки. Стало легче. Карел принёс тряпку и вытер заблёванный пол. — Ты есть будешь? — уточнил. От мысли о еде затошнило. Отлежаться, отпоиться — и готово, Дарьеш станет как огурчик. Благо несколько дней свободных впереди. Варко Марьяш дал безоговорочно, узнав, в каком положении бывший воспитанник детского дома, чтобы тот расписался без пуза. Дарьеш согнал урчавшего кота, повернулся на бок и закрыл глаза. — Легче? — участливо спросил у него Карел. — Я просил остановиться, но твои дружки… — Дарьеш этого не помнил. — Варко Врошевич говорил, что лучшая наука — испытать на собственной шкуре последствия. Юн, но говорил взрослые вещи. Кровать прогнулась, когда Карел сел. Дарьеш открыл глаза и посмотрел на его профиль. И тут же закрыл: дневной свет невыносим. Даже курить не хотелось — так сильно было плохо. От запахов готовившейся еды затошнило. Карел, судя по всему, варил суп. Не так много пройдёт времени — и вырастет картошка, лук. Перья уже появились, Дарьеш охотно их уплетал. Не отказывался от них и Карел, и это устраивало обоих: можно целоваться всласть и подолгу. Надо встать. Стыдно перед юнцом, который, наверное, раздел, потому что больше некому. Карел притащил домой тяжеленное тело, уложил в постель, а Дарьеш, будто маленький, подняться не смог. Стыд согнал с кровати. Пошатываясь и держась за стену, потому что голова кружилась, Дарьеш пошёл в туалет. Справив нужду, отправился к крану и стал жадно глотать воду — ржавую, но холодную. Намного лучше. Можно и покурить, тем более осуждающий взгляд терпеть более невыносимо, чем открытую ссору. Хоть бы наорал, что ли! Надев штаны и рубашку, Дарьеш вынул папиросу и вышел. «Альзон» с синим домом на пачке — не то, что он курил. Трудно вспомнить, отобрал у кого-то курево или купил, потому что ничего другого не было. Сколько он денег потратил? Трудно вспомнить, Дарьеш до такой степени напивался очень давно. Дверь в квартиру напротив хлопнула. Немного времени прошло, как в неё въехали новые жильцы — с виду порядочная семейная пара и двое их отпрысков-подростков. И это при всём том, что Самат в тюрьме, но не умер, да и малец его до сих пор в детском доме. Почему-то Марик до сих пор не забрал малыша. Раздумал? Наигрался в заботливого папочку и выбросил? Дарьеш этого предпочёл не выяснять. Не появляется, не бросает упрёки — и хорошо. Ребятёнок лишился жилья, потому что — не надо расследовать — кто-то из городской верхушки приходился либо роднёй, либо добрым другом той семье. Дарьеш покурил и, запахнув полы голубой рубашки с коротким рукавом, развернулся, но звук шагов на лестнице отвлёк его. Кого-то сюда несёт? Или гости к соседям пришли? Скорее второе. Разглядев, кто пришёл, он понял — к нему. Юрек, как всегда, элегантный — в бежевой рубашке, вокруг шеи повязан зелёный платок, — держал в руках большой бумажный пакет. Он остановился и присвистнул: — Вот это ты вчера да-ал! — Кто бы говорил? Сам водку стаканами жрал, — огрызнулся Дарьеш. — Во-первых, не стаканами, во-вторых, я не пил, а делал вид, что пью. Это надо уметь, никто не обижается на отказ. Всё-то он умел. Дарьеш впустил его и хмыкнул: платок сбился набок, стало ясно, зачем он понадобился. На шее красовалось несколько засосов. — Судя по твоей помятой роже, брачная ночь не состоялась. — Юрек сунул пакет в руки. — Как обещал, шторы на свадьбу. Варко Марьяш навёл на нужного человека. Дарьеш подарок взял. — Судя по следам на шее, ты с лихвой потрахался за нас, — не остался он в долгу. На шум вышел Карел. — Было дело, — ответил Юрек таким будничным тоном, словно такое событие превратилось для него в обыденность. — Они так хороши, м-м-м! — Он закатил глаза. — Они? — удивился Дарьеш. — Ну да, они. Ольвек и его муж! — от этих слов Карел открыл рот и вытаращился на Юрека. — Ух, давно так не было — паровозом! Даже навидавшийся всякого Дарьеш опешил. Трахаться ему нравилось, но не делить любовника с кем-то ещё. — Юрек, — осадил он соседа. — Самые незабываемые ощущения: я толкаюсь в омежий зад, альфа — в мой. Экстаз феерический! — Юрек! Лицо Карела побагровело. Забавно: ребёнок появится, а всё туда же — смущается. — Кстати, неплохой способ: если началась течка, но детей не хочется, поставьте посередине бету. Никто никогда не понёс после такого. Главное — найти чистого. Я-то всегда резину прошу надеть… — Да заткнись ты! — Дарьеш разозлился. Другие пары могут зазывать в свою постель кого угодно, но он своего омегу никому не позволит трогать, пока жив. Он швырнул пакет на кровать и отправился на кухню. Кофе — в самый раз, станет легче после похмелья. К тому же вкусно пахло супом. От угощения не отказался даже Юрек. — Неплохо, — оценил он. — Делаешь успехи, но крупу надо перебирать и промывать. — Будто учитель ученика похвалил с серьёзным видом. Не верилось, что в таком нутре столько страстей. — Кстати, творог завезли свежий. Купи, ему на него надо налегать. От этих слов Карел скривился. Он не любил творог. — Если деньги остались, — вздохнул Дарьеш. — Ох! Поев и выпив кофе, Юрек поднялся и направился к выходу. Дарьеш закрыл глаза в неге. Ему после супа, заботливо сваренного Карелом, стало гораздо легче. Кофе привёл в чувство, но вытянуться в постели всё равно хотелось. Желанию сбыться было не суждено: Карел не удержался и развернул подарок, разложил тонкую сетчатую белоснежную ткань на кровати. Тюль. Красиво будет смотреться на окнах, но пройдёт немного времени — и посереет. Такая роскошь — не для облупившихся рам. — Повесим? — предложил Карел и развернул коричневый большой тяжёлый лоскут. Штору. Дарьеш вздохнул. — Сначала покрасим окна, — пообещал. То есть неясно когда, потому что денег нет, да и краски в продаже он не видел. Варко Марьяш заказывал где-то. Можно его упросить помочь в счёт заработка. Дарьеш сел и обхватил голову руками. Трат много — гораздо больше, чем прибыли. Вчера много денег пропил, но не каждый день собственная свадьба случается. У Дарьеша она вообще в первый и — он не сомневался — в последний раз. Тем не менее, он собирался насладиться выходными днями, «медовыми». Родители после пышной свадьбы уехали на море, но в первые дни не искупались, потому что не вылезали из постели, смогли окунуться, когда течка закончилась. Дарьеш был зачат именно в этот период. Отец говорил: сыну во флот податься стоит, с такой-то историей, но тот не тяготел ни к кораблям, ни к солёному воздуху, не мечтал о лазурной воде и волнах. Дарьеш море помнил смутно. Его семья летом каждый год выезжала. Маленьким, он голенький окунался, разбрызгивал воду, особенно любил боявшегося прохлады братца, поэтому щедро поливал под визг и брань папы. Когда подрос, когда в паху выросли волосы, а ночами начал видеть эротические сны и кончать, надевал трусы. Карел, вне сомнений, моря не видел вообще. И не скоро увидит, если вообще увидит. С воспоминаниями Дарьеш лёг на кровать и усмехнулся: они с Карелом в официальном браке, но на супружеский долг не осталось сил. Похмелье не вечно, оно пройдёт, и Дарьеш не вылезет из постели, но спать не будет. Затрахать Карела до изнеможения не сможет, а вот ласково залюбить — сколько угодно. Заинтересовало, кончит ли тот, если ласкать только ступни. На следующий день Дарьеш так и сделал. Он посасывал каждый палец, лизал тыл, целовал пятки, поглаживал лодыжки. Карел не кончил, хотя возбудился до предела. Пришлось пальцами и ладонью легонько сжимать, поглаживать член, пока в руке не стало влажно. Потом Дарьеш уговорил одновременно друг у друга взять в рот. Карел даже не смутился, навис над ним. Его пах был перед глазами. Дарьеш посасывал багровую головку, вбирал член как можно глубже, наслаждался омежьим, почему-то с горчинкой вкусом. И получал подобные ласки в ответ. Карел не научился глубоко брать, но несмелые прикосновения понравились не меньше, чем заглот. Тёмные волосы щекотали кожу. Когда Дарьеш был на пределе, попросил: — Поцелуй узел, пожалуйста. Место не менее чувствительное, чем головка. Карел послушался, его губы были тёплыми, прикосновения — бережными. Дарьеш не хотел кончать первым, поэтому сжал член у основания и потребовал прекратить, на что получил: — Я так плох? Нет, тысячу раз нет! Дарьеш прошептал ободряющие слова и снова взял член в рот. Здорово. Не противно — сглатывать эякулят. Но самым сладким, будто десерт, стало проникновение. Карел по просьбе встал на четвереньки, и Дарьеш сначала неглубоко вошёл. Распалившись, решился медленно, с осторожностью протолкнуть раздутый узел (благо края входа после экстаза были податливыми). Получилось, и он замер, наслаждаясь ощущением, как тугая плоть обжала его член. Слишком хорошо — настолько, что не вспомнилось важное. — Ты как? — Дарьеш засадил слишком глубоко. Позабыл, дурак, про беременность. — Хорошо, — с придыханием ответил Карел. — Люблю, когда ты весь… Признание приободрило, и Дарьеш медленно подался назад. После он не рискнул входить так глубоко. Карел подавался навстречу, насаживался, его тело подрагивало. Мало времени понадобилось, чтобы он кончил второй раз. И ещё меньше, чтобы развязка наступила у Дарьеша. Тот отстранился. Карел ещё был раскрыт, белёсая струйка вытекла из него, проложила дорожку по бедру… Сил долго трахаться не хватило, и в оставшееся свободное время Дарьеш сводил Карела в парк. Аттракционы не работали, зато появился духовой оркестр. Кто-то слушал музыку, иные парочки, молодые и влюблённые, под неё танцевали. Безногий калека на коляске дирижировал. Некогда Дарьеш мог пуститься в пляс. Теперь — увы, поэтому они с Карелом постояли, после удалились. Мороженщиков в парке не нашлось, поэтому пришлось потопать до «Возрождения». Пока Карел уплетал угощение, Дарьеш сидел, вытянув нывшую от долгой ходьбы ногу. Туфли он не любил, сапоги куда удобнее, но в них жарко. Воротивший нос от молока и творога Карел уминал за обе щеки мороженое. Посетителей было много. Дарьеш приметил, что на бежевых обоях появились пятна и дырки, на деревянных, покрытых лаком столиках — царапины, бордовая обивка на резных стульях местами прорвалась, появились потёртости. Полюбилось горожанам кафе. Полюбился и предельно вежливый улыбчивый Мервик, как обычно, пергидрольно-белобрысый. Домой Дарьеш едва дошёл. Ногу будто рвало, но лекарство у Юрека он просить не стал, просто упал в постель и задремал. Краем уха он услышал, что Карел разговаривал с котом. Вскоре пришёл крепкий здоровый сон. Без сновидений. Без танков, стрельбы и мёртвых сослуживцев, с которыми вчера ещё делили галету и отпивали воду из фляги, с кем Дарьеш делился патронами. Свободные дни подошли к концу. После выходных тащиться работать — мука. Вдвойне мука — выбор: пожертвовать обедом, но не видеть Люслава, не портить зыбкое ощущение счастья, испытанного с Карелом, или терпеть конопатую физиономию, но насытить брюхо. Дарьеш поесть любил, поэтому выбрал второе. Он выбрал время, когда в столовой полно детей. На скуле Слава красовался начавший желтеть синяк. Что случилось, Дарьеш задаваться вопросом не собирался. Избил муж? Поделом. Сам дурак, раз готов терпеть унижения ради члена с узлом. Не все такие, как Крес Дарьеш, который водил мужа под руку, потому что тому тяжко было носить близнецов. «Поднимая руку на омегу, удостоверьтесь, что он не носит ребёнка. Может, даже вашего ребёнка, — слышал маленький Ярек — какое всё же мерзкое сокращение имени! — от отца. — Относиться с уважением — не то же, что позволять сесть себе на шею». Последние слова запомнились. Можно осадить зарвавшегося наглеца и не махать кулаками. А ещё отец советовал выбирать равного себе противника, тогда победа в драке сладка. Дарьеш дрался только с альфами. Бывал бит. Макали — всякое в детстве бывало — его голову в унитаз, заставляли пить тёкшую из бачка воду. Но победу ни с чем не сравнить. Дарьеш долго ходил павлином, когда смог избить старшеклассника — непослушного, не желавшего учиться драчуна-грозу школы. Потому вернулось чувство гадливости, что Слав выбрал не сына, а член с узлом, ни во что его не ставивший. Кончит, как муж Самата. Дарьеш поел и покинул столовую вместе с сиротами, но от Слава никуда не делся. Тот, приставучий, сам его нашёл. — Чего тебе? — Дарьеш лебезить не собирался, удивлённо посмотрел на корзинку, плетёную вручную, прикрытую вафельным полотенцем. Слав посмотрел под ноги, после подняв голову и заглянув прямо в лицо, ответил: — Хотел Карелу передать. — Он снял полотенце. В корзинке лежали разноцветные клубки ниток, в один из них воткнуты спицы. — Он любит вязать. И ещё: ему понадобится просторная одежда. Мы с ним одинаково сложены, я бы отдал свою. И детские вещи, пелёнки… — Вручи сам. Захочет — примет! — Дарьеш быть посредником не любил, но вещи пригодились бы. — Не примет, — голос дрожал, — потому что не простит. Вы можете сказать, что купили ему подарок. Виноват в этом только Люслав Белец, или как его по мужу. Более того, принял сына за дурака. Дарьеш не так уж и долго знал Карела, однако был уверен: тот не поверит, что он пойдёт покупать нитки со спицами. — Твои трудности! — Он отвернулся, макнул кисть в извёстку и повозил по бордюру. Слав не уходил. Дарьеш чувствовал пронзительный взгляд, ощущал кожей. Хотелось пихнуть, чтобы не топтался и не пялился в спину. — Я мужу рассказал про Карела, — донеслось. Перепачканная известью рука замерла вместе с зажатой в ней кистью. Это интересовать не должно, но желание позлорадствовать взяло верх. Дарьеш хохотнул: — Поэтому фонарём светишь? — Нет, я ударился об угол стола. Димек не спал ночь, плакал. Зубки у него лезут. Я вымотался, на ходу уснул… — Все они, избитые, «падали» сами. Дарьеш знал эти байки. — Всё оказалось не так страшно, как я думал. Не верилось, но в последних словах сквозило облегчение. Тон и тот поменялся, стал не таким тяжёлым, как раньше. — Стало легче! — Дарьеш не спросил, но утвердил. Кивок он почувствовал. — Стало, — отозвался Слав, — хотя я не верил, что тот, кто годами попрекал, что я не невинным достался, простит мне Карела. Наверное, он повзрослел. Правильные слова сказал, но повзрослел только муж. Люслав остался юнцом возраста Карела, пугливым, хотя и приспособленным к жизни. Дарьеш не мог взять в толк, зачем связывать судьбу с омегой, к которому претензии. Ведь не мог не учуять, что тот не невинен. Вспомнился Гаркаш, боявшийся, что его омега загуляет, потому что до брака с кем-то переспал. Ему быстро вправили мозги на место те, кого не дождались. Служба в армии — настоящая проверка отношений. Вот где становилось ясно, что невинность и верность — разные понятия. «Простил. По морде двинул, остыл. Можно и простить!» — задумался Дарьеш. — Почему у вас ребёнок появился так поздно? — спросил он вслух. — Потому что… — вздох, — четверо до него погибли. Я оставил их с дядей, а сам ушёл, чтобы заработать хоть крохи и сунуть им в рот по куску хлеба. Бомба упала, я хоронил их по частям. — Опять вздох, тяжёлый. И еле слышно: — Карела худо-бедно, но кормили в детском доме, а у меня крыши над головой не осталось, поэтому в войну не забрал его. Нелёгкий рассказ. И по Люславу война проехалась гусеницами танка, забрала детей, родных и дом. Но жалости Дарьеш по-прежнему не испытывал. Война закончилась, Слав живёт в квартире, но и туда не забрал сына. Было бы куда честнее, если бы признался, что не хотел, что не нужен ему рождённый невесть от кого сынишка. Правильно Карел сделал, что не захотел его признать и простить. Слав молчал. Обернувшись, Дарьеш увидел, что его нет, не услышал, как он ушёл. — Ха, наглец! — Он усмехнулся и покачал головой. — С чего взял, что заберу? На дорожке стояла корзинка с нитками и спицами. Мотки яркие, радость для глаз. Жаль, если кто-нибудь унесёт. Не хотелось прикасаться к подачке, но Дарьеш сделал шаг вперёд и сжал в руке берестяную дужку.