Дорогой Эван Хансен: Роман

Дорогой Эван Хансен Так начинаются все мои письма. Сначала «Дорогой», потому что именно так начинается любое письмо. Это стандарт. Потом имя человека, которому вы пишете. В данном случае, это я. Я пишу письма себе. Так что да, Эван Хансен. Вообще, Эван — моё второе имя. Моя мама хотела, чтобы меня звали Эваном, а мой папа — Марком, в его честь. Если верить моему свидетельству о рождении, папа выиграл битву, но мама выиграла войну. Она всегда называла меня Эваном, как и мой папа. (Спойлер: мои родители разошлись) Марк я только на своих водительских правах (которыми я никогда не пользуюсь), или когда я заполняю резюме, или в первый день учебного года, как сегодня. Мои новые учителя опять будут называть меня «Марком» во время переклички, и потом мне придется просить их, чтобы они называли меня только по второму имени, пожалуйста. Естественно, я подойду поговорить, когда все остальные уже выйдут из класса. Есть тысяча и одна вещь, ежедневно играющие на моих нервах. Некоторые из них меньше атома, другие же просто космических масштабов. Мои инициалы — одна из них. М. Э. Х. Как слово: мэх. По сути, «мэх» — это как будто кто-то пожимает плечами, а именно такую реакцию на себя я чаще всего вижу от общества. Как противоположность удивленному «ох». Или колеблющемуся «эм». Или смущённому «хах». «Мэх» — это чистое безразличие. Как хочешь. Не важно. Всем все равно. Марк Эван Хансен? Мэх. Но мне больше нравится воспринимать себя как «эх». Оно больше ищет принятия или ожидает одобрения. Вроде: «Эх, а что там с Эваном Хансеном?» Моя мама говорит, что я — настоящие Рыбы. Символ этого знака — две связанные рыбки, пытающиеся плыть в разных направлениях. Ей нравится все это астрологическое дерьмо. Я даже установил ей на телефон приложение с ежедневными гороскопами. Теперь она оставляет по всему дому записки вроде: «Выйди из зоны комфорта». Или вставляет особый посыл в наши разговоры: «Прими вызов». Новое совместное дело с другом выглядит многообещающе. Я считаю, что все это ерунда, но, думаю, для моей мамы гороскопы — источник надежды, будто они направляют её на правильный путь. В общем, всё то, что мне должны дать мои письма. Кстати. После приветствия идёт, собственно, основная часть. Моя первая строчка всегда одна и та же. Сегодня будет удивительный день, и вот, почему. Позитивный взгляд на вещи влечет за собой позитивный опыт. Это и есть основной смысл задания с письмами, которое мне дал доктор Шерман. Сперва я пытался отказаться. Я так и сказал доктору Шерману: — Я не думаю, что письма самому себе сильно мне помогут. Я даже не знаю, о чем писать. Обычно в ответ на мои слова он просто откидывался на спинку своего кожаного кресла. Тогда же он оживился и наклонился вперед. — Тебе и не нужно знать. В этом-то и смысл упражнения. В исследовании. Например, ты можешь начать с чего-то вроде: «Сегодня будет удивительный день, и вот, почему», — и уже от этого отталкиваться. Иногда мне кажется, что терапия — полная фигня, а иногда я думаю, что проблема во мне. Я не могу заставить себя полностью купиться. В тот раз я решил последовать его совету. Буквально. (Меньше придется думать.) А ведь дописать письмо не так-то просто. Первая строчка — только открывающий тезис, и дальше я должен подкрепить его своими словами. Я должен доказать, почему сегодня будет удивительный день, хотя всё указывает на совсем противоположное. Каждый день перед этим абсолютно точно не был удивительным. Так почему я должен думать, что этот будет другим? Сказать честно? Я и не думаю. Так что время призвать всё моё воображение и убедиться, что все до последней молекулы креативности во мне точно проснулись и активно работают. (Мне нужна целая куча таких молекул, чтобы написать удивительную речь.) Потому что сегодня всё, что тебе нужно делать, это быть собой. А ещё уверенным в себе. Это важно. И интересным. Идущим на контакт. Чтобы с тобой было легко заговорить. И ещё не прячься. Откройся другим. Только не вульгарно, как какой-то извращенец. Просто будь собой — настоящим собой. Будь собой. Будь честен с собой. Настоящий я. Что это вообще значит? Звучит как псевдо-философское клише из черно-белой рекламы одеколона. Но ладно, не важно, мы же здесь не для того, чтобы судить. Как сказал бы доктор Шерман, мы здесь, чтобы исследовать. Исследование: я предполагаю, что «настоящий» я лучше разбирается в жизни. И в людях. А ещё он не такой робкий. Например, он ни за что не упустил бы шанс познакомиться с Зои Мёрфи на концерте её джаз-бэнда в прошлом году. Он бы не тратил время, пытаясь решить, какое слово точно выразит его чувства после концерта и при этом не выставит его каким-то сталкером — хорошо, отлично, великолепно, превосходно, очаровательно, круто, — а потом, остановившись на «очень хорошо», он не стал бы в итоге бояться заговорить с ней из-за вспотевших от волнения ладоней. Какая вообще разница, потные они у него или нет? Она же не собиралась пожать ему руку. И вообще, это её руки должны быть потными после игры на гитаре. К тому же, мои ладони потеют только после того, как я подумаю об этом, так что если кто-то и заставил их вспотеть, то это был я. Очевидно же, что «настоящий» Эван никогда бы не сделал чего-то настолько жалкого. Шикарно, я опять заставляю свои ладони вспотеть. Теперь мне придется вытереть клавиатуру одеялом. А ещё я только что напечатал "уждкмь фдолкми флва". И теперь моё предплечье тоже потеет. В конце концов, пот соберется под гипсом, куда не попадает воздух, и скоро у него появится тот самый запах, а я не хочу, чтобы в школе кто-то учуял даже его тончайшие нотки, особенно в выпускной год. Черт бы тебя побрал, лже-Эван Хансен. Ты и правда выматываешь. Глубокий вздох. Я тянусь к прикроватной тумбочке. Я уже принимал «Лексапро» утром, но доктор Шерман сказал, что если на меня все навалится, я могу выпить ещё и «Ативан». И я выпиваю его, предчувствуя облегчение. Вот в чем проблема с этими письмами. Я начинаю свой путь на прямой дороге, а заканчиваю, свернув в тёмные кварталы, где никогда не происходит ничего хорошего. — Значит, вчера ты все-таки не ел? Это моя мама. Она стоит надо мной и держит в руке купюру в двадцать долларов, которую я так и не потратил вчера. Я закрываю ноут и сую его под подушку. — Мне не хотелось. — Ну же, дорогой. Ты должен уметь заказать себе ужин, пока я на работе. Теперь ты можешь сделать это онлайн. Тебе даже не придется ни с кем разговаривать. Но, видите ли, на самом деле это неправда. Вам придется разговаривать с курьером. Вам придется стоять у двери, пока он отсчитывает сдачу, как всегда, притворяясь, что у него недостаточно мелочи. Тогда вам нужно будет срочно решить, оставить ему больше чаевых, чем планировалось, или меньше. Если вы оставляете меньше, то он наверняка будет тихонько проклинать вас, пока идет назад, так что вы даёте больше и остаетесь с пустыми карманами. — Прости, — говорю я. — Не извиняйся. Просто вот над этим ты должен работать с доктором Шерманом. Разговаривай с людьми. Цепляй их, а не избегай. Не это ли я только что написал в своем письме? О том, что нужно открывать себя? А не прятать? Я уже знаю всё это. И мне не нужно, чтобы она без конца это повторяла. Это как с потными ладонями: чем больше ты думаешь о проблеме, тем хуже. Теперь она обходит кровать, скрестив руки, и осматривает мою комнату, как будто с её последнего визита что-то изменилось. Будто разгадка к великой загадке Эвана прячется в моей тумбочке или висит в шкафу, и она найдет её, стоит лишь внимательно посмотреть. Поверьте мне, учитывая, сколько времени я провожу в своей комнате, будь ответ в ней, я бы уже нашел его. Я свешиваю ноги с кровати и надеваю кроссовки. — Кстати о докторе Шермане, — говорит она. — Я назначила тебе прием сегодня вечером. — Сегодня? Зачем? Я же увижусь с ним на следующей неделе. — Я знаю, — говорит она, разглядывая двадцатку. — Но я подумала, что тебе бы не помешало встретиться с ним чуть пораньше. Просто потому, что я один раз решил не ужинать? Нужно было просто спрятать деньги в карман, чтобы она ничего не узнала. Но тогда я бы чувствовал себя вором, и карма надрала бы мне зад. Может, дело не только в непотраченной двадцатке. Может, я излучаю чрезмерную неуверенность, о которой даже не подозреваю. Я встаю и рассматриваю себя в зеркале, пытаясь увидеть то, что видит она. Вроде, все в порядке. Пуговки на рубашке аккуратно застегнуты. Волосы причесаны. Вчера я даже сходил в душ. В последнее время я довольно редко моюсь, потому что замотать гипс сначала пищевой пленкой, потом целлофановым пакетом и примотать все это скотчем — сущий геморрой. Да и непохоже, чтобы я сильно где-то пачкался. С тех пор, как я сломал руку, я весь день сычую в комнате. К тому же, в школе всем всё равно наплевать на то, как я выгляжу. Есть еще одна вещь, которую я замечаю только сейчас, в зеркале. Я грызу ногти. И грыз их все время. Ладно, если честно, то я со страхом думаю об этом дне уже на протяжении нескольких недель. После сравнительно спокойного уединения летом возвращение в школу всегда перегружено эмоциями. Вновь встретившиеся друзья со своими дружескими обнимашками и противными визгами. Группки по углам, которые как будто заранее всех предупредили о месте встречи. Заливистый смех в ответ на, наверняка, самую смешную шутку в мире. Сейчас я могу спокойно пройти мимо, потому что я уже знаком со всем этим. Незнакомое — вот, что по-настоящему пугает меня. Я и так едва справился со всем в прошлом году, а теперь придется принять столько нового. Новые гаджеты, машины, одежда. Новые прически, цвета, у некоторых новая длина волос. Новые пирсинги и тату. Новые парочки. Полностью новые сексуальные ориентации и гендерная идентичность. Новые уроки, ученики, учителя. Столько нового. Все так и ходят, будто ничего не изменилось, но для меня каждый год начинается с нуля. Мою маму тоже видно в зеркале. Из её кармана свисает именная связка ключей (за все эти годы я сделал много дурацких подарков — кружки, ручки, ключницы — просто прилепив к ним стикер «Мама» или «Хейди»). То, как скрупулезно она осматривает комнату, делает её больше похожей не на медсестру, а на судмедэксперта. Очень усталого судмедэксперта. Она всегда была «молодой мамой», потому что родила меня сразу после колледжа, но я не уверен, что этот титул всё ещё ей подходит. В её глазах видна постоянная усталость, которая всё меньше связана с тем, сколько ей удалось поспать ночью, и все больше — с тем, что она начинает выглядеть на свой возраст. — А что случилось с булавками? — говорит она. Я поворачиваюсь к карте на стене. Когда я только начал работать в национальном парке Эллисона этим летом, я увлекся и захотел пройти пешком по лучшим маршрутам страны: Обрывистая тропа в Мэне, Ангельская тропа в Юте, Калалау Трэйл на Гавайях, Закаленный Ледник на Аляске. Всех их я обозначил на карте разноцветными булавками. Однако, к концу лета я решил их убрать — все, кроме одной. — Я решил сосредоточиться на одной за раз, — объясняю. — Вест Марун Трэйл я надеюсь покорить первым. — Это тот, который в Колорадо? — спрашивает она. Она прекрасно видит это на карте, но ей нужно моё подтверждение, и я даю его. — Да. Моя мама слишком нарочито втягивает воздух. Её плечи сперва поднимаются чуть ли не до ушей, а затем опадают еще ниже, чем до этого. Мой папа живет в Колорадо, а «папа» — одно из тех слов, с которыми в нашем доме стоит быть поосторожнее. И так со всеми словами, которые напоминают о моем отце — например, «Марк», или, конкретно в этом случае, «Колорадо». Мама отворачивается от карты. Я вижу, как она пытается изобразить на своём лице храбрость и беззаботность, но получившееся эмоции — полная противоположность им. Она уязвлена, но держится. Так и живем. — Я заеду за тобой после школы, — говорит она. — Ты писал письма, которые от тебя требует доктор Шерман? С ободряющими словами? Эван, тебе правда стоит заняться ими. Раньше я писал письма каждый день, но за лето откровенно разленился. Уверен, мама пилит меня из-за писем так сильно именно потому, что доктор Шерман пожаловался ей. — Я как раз пишу, — отвечаю я и в этот раз, к моему облегчению, мне не приходится врать. — Хорошо. Не забудь, доктор Шерман захочет взглянуть на них. — Я знаю. Еще успею закончить в школе. — Эти письма очень важны, дорогой. Они помогут тебе стать увереннее! Особенно в первый день школы! Ах, да. Вот почему она решила, что сегодня мне особенно необходимо увидеться с доктором Шерманом. — Я не хочу, чтобы ты просидел за компьютером каждый вечер пятницы еще год. Ты просто обязан найти способ выделиться. Я пытаюсь. Разве похоже, что я не пытаюсь? Она замечает что-то на столе. — Эй, я знаю, — она вытаскивает из чашки-подставки ручку «Шарпи». — Почему бы тебе не попросить ребят подписать тебе гипс? Это же отличный способ познакомиться, правда? Ничего хуже и придумать нельзя. Это как просить милостыню, только вместо денег — друзья. Наверное, нужно еще посадить рядом с собой щенка, он точно вызовет больше сочувствия. Но уже слишком поздно. Она прямо перед моим лицом. — Эван. — Мам, я не могу. Она вручает мне «Шарпи». — Живи одним днем. Сегодня ты живешь одним днем. Звучит как гороскоп. — Не обязательно добавлять «сегодня». «Жить одним днем» уже означает «сегодня». — Какая разница. Не цепляйся к словам. Я имею ввиду, иди и достучись до них, а? Я вздыхаю и беру ручку, стараясь не смотреть ей в глаза. — Эх. Она направляется к двери и оборачивается ко мне с обеспокоенной улыбкой как раз в тот момент, когда мне кажется, что все уже закончилось. — Я уже горжусь тобой. — Ага. Хорошо. Её улыбка малость завяла, и она ушла. А что я должен сказать? Она только говорит, что гордится мной. В её глазах читается совсем другое. Для неё я словно пятно в ванной, которое она не может оттереть, какими бы средствами не пользовалась. Гордиться мной? Я не представляю, как такое возможно. Так что давай просто врать друг другу и дальше. Не то, чтобы мне настолько не нравились встречи с доктором Шерманом. Конечно, наши разговоры происходят четко по расписанию, и чаще всего они неестественные и односторонние, но есть что-то успокаивающее в том, что можно просто сесть и поговорить с другим человеком. Ну, знаете, кроме моей мамы. Она слишком занята работой или уроками, так что она редко бывает рядом, а еще она почти никогда не слышит, что я говорю, даже когда слушает (к тому, же она, все-таки, моя мама). Иногда я звоню папе, но только если есть действительно важные новости. Но он тоже часто занят. Правда, разговаривать с доктором Шерманом у меня тоже получается не очень. Я просто сижу, пытаясь выдавить из себя простые односложные ответы. Наверное, поэтому он посоветовал мне писать эти письма. Он сказал, что так мне может быть легче выразить свои чувства и научиться быть немного проще с собой, но, я уверен, так будет легче и для него. Я открываю ноутбук и смотрю, что я успел написать. Дорогой Эван Хансен. Иногда эти письма оказывают совсем противоположный эффект. Они должны держать мой стакан наполовину полным, и порой они действительно помогают мне смотреть на мир оптимистичнее, но вместе с тем они напоминают мне, что я не такой, как все. Больше ни у кого в школе нет заданий от психолога. Да что там, ни у кого в школе, наверняка, и нет личного психолога. Они не перекусывают «Ативаном». Никто не ерзает и не отодвигается, когда люди садятся рядом и разговаривают с ними, или даже просто смотрят на них. И глаза их матерей точно не наполняются слезами, когда они сидят и ничего не делают. Мне не нужно напоминать об этом. Я знаю, что со мной не все в порядке. Уж поверьте, я знаю. Сегодня будет удивительный день. Возможно. Если я просижу весь день в своей комнате, то это и правда может сбыться. Просто будь собой. Ага. Конечно. Ладно.