Дорогой Эван Хансен: Роман

Я уже закончил рыться в шкафчике, но я все еще стою возле него, делая вид, будто что-то ищу. До звонка остается слишком много времени, и если я закрою шкафчик сейчас, мне придется тусоваться где-нибудь поблизости, а я это совсем не умею. Чтобы тусоваться нужны уверенность, правильная одежда и крутая, но небрежная поза. Робби Оксмэн (ака Рокс) — король тусовок. Он вечно смахивает волосы с лица и держит ноги на ширине плеч. Он даже знает, куда деть руки: четыре пальца он сует в карман джинс, а большой засовывает в петельку ремня. Блестяще. Я хочу делать, как говорят мне доктор Шерман и мама, — общаться — но это просто не в моей ДНК. Сегодня утром, когда я зашел в автобус, все или говорили с друзьями, или сидели в телефонах. А что делать мне? Интересный факт: однажды я загуглил «как найти друзей», кликнул на одно из всплывших видео и, клянусь, я до самого конца не понимал, что смотрю рекламу машины. Именно поэтому я предпочитаю поворачиваться ко всему миру спиной. К сожалению, сейчас мне нужно идти в класс. Я захлопываю шкафчик и отдаю своему телу приказ развернуться ровно на 180 градусов. Я опускаю голову ровно настолько, чтобы не встречаться ни с кем взглядом, но все равно видеть, куда иду. Кайла Митчелл выпендривается своим инстраграмом перед Фрэдди Лином. (Я мог бы попросить подписать гипс кого-нибудь из них, но, без обид, мне не нужны подписи от ребят, которые по уровню популярности пали так же низко, как я.) Я прохожу мимо Близняшек (на самом деле они не родственники, просто одеваются похоже) и Русского Шпиона (по крайней мере у меня нет клички — или я о ней не знаю). Ванесса Уилтон разговаривает по телефону, скорее всего, со своим агентом. (Она снимается в местных рекламах.) Впереди два качка дерутся на полу. А перед классом мистера Бэйли стоит Рокс. Большой палец одной руки у него в петельке штанов, а другая рука на талии Кристен Кабаллеро. Я слышал, что Кристен была с Майком Миллером, но он выпустился в прошлом году. Видимо, уже переключилась на следующего. А теперь они целуются. Очень влажно. Так, не пялиться. Я останавливаюсь около питьевого фонтанчика. Я уже успел забыть о плане: Дать людям заметить меня. И как я должен это сделать? Носить с собой бенгальские огни? Раздавать всем бесплатные презервативы? Я точно не тот, кто будет жить одним днем. Сквозь плеск воды до меня доносится голос. Думаю, есть вероятность, что этот голос обращен ко мне. Я перестаю пить. Конечно же, рядом со мной стоит человек, и имя этого человека Алана Бэк. — Как прошло твое лето? — говорит она. В прошлом году Алана сидела передо мной на алгебре, но мы никогда не общались. Да и общаемся ли мы сейчас? Я не особо уверен. — Мое лето? — Мое было очень продуктивным, — говорит Алана. — Я поработала на трех работах и занималась общественной работой девяносто часов. Я знаю, вау. — Ага. Это вау. Это… — Даже несмотря на то, что я была так занята, я завела пару отличных друзей. Или, скорее, знакомых. Например, девочка по имени Кларисса или Ка-рисса — я не расслышала. И еще Брайан через «й». И мой консультант в Национальном Совете Тренировки Лидерства Темнокожих Женщин, мисс Пи. И еще… В прошлом году единственными моментами, когда я слышал голос Аланы, были её вопросы и ответы, а она задавала их без конца. Сперва мистер Суотчайлд игнорировал её поднятую руку, но потом понял, что её рука была единственной на весь класс. У него просто не было выбора, кроме как вызвать её — опять. У неё есть та напускная храбрость, которой у меня никогда не будет, не говоря уже о её полной энтузиазма улыбке. С другой стороны, у меня и Аланы Бэк много общего. Несмотря на активное участие во всех уроках и огромный рюкзак, которым она постоянно цепляет людей, в школе она остается такой же, как и я: незамеченной. Живи одним днем, говорит мама. Ладно, вперед. Я поднимаю гипс. — Может, ты хочешь… — О Боже, — говорит Алана. — Что случилось с твоей рукой? Я расстегиваю рюкзак и роюсь в нем в поисках маркера. — Я сломал её. Я… — Ой, правда? В июле моя бабушка сломала бедро, пока забиралась в ванну. Доктор сказал, что это было начало конца. Потому что потом она умерла. — Оу… Это ужасно. — Я знаю, ладно? — говорит она со все той же уверенной улыбкой. — Хорошего дня! Она разворачивается, и её рюкзак выбивает маркер из моих рук. Я опускаюсь, чтобы поднять его, и когда я поднимаюсь, на месте Аланы стоит Джаред Клейнман. — Странно быть первым человеком, сломавшим руку от дрочки, или ты этим гордишься? — говорит Джаред, пожалуй, слишком громко. — Давай, опиши мне эту картину. Ты у себя в спальне. Темно. На фоне играет легкий джаз. А на твоем стремном старом телефоне инстаграм Зои Мёрфи. У нас с Джаредом есть своя история. Его мама продает недвижимость. Это она нашла нам с мамой новый дом после того, как папа бросил нас. С тех пор мы на протяжении нескольких лет были в летнем плавательном клубе Клейнманов и приходили к ним в гости, один раз на Рош ха-Шану. Я даже был на бар-мицве Джареда. — Хочешь, расскажу, как все было на самом деле? — Не особо. Что-то заставляет меня рассказать, поделиться с кем-то, возможно, чтобы разъяснить ситуацию. Нет, я не сталкерил инстаграм Зои Мёрфи. Не в этот раз. — На самом деле я лез на дерево и упал. — Упал с дерева? Ты что, желудь? — Ты знал, что летом я работал учеником рейнджера в парке? — Нет. Откуда мне знать? — Так вот, я теперь типа эксперт по деревьям. Не думай, я не хвастаюсь. Но я видел невероятный двенадцатиметровый дуб и начал карабкаться на него, а потом просто… — Упал? — спрашивает Джаред. — Да, но это смешная история, потому что после падения я валялся на земле минут десять и ждал, пока кто-нибудь придет за мной. «В любую минуту», — говорил я себе. — «Они придут в любую минуту». — И они пришли? — Нет. Никто не пришел. Как раз это и смешно. — Господи. Он выглядит так, будто ему стыдно за меня. Но, эй, зато я пошутил над собой. Я знаю, насколько жалко это звучит, но я правда лежал на земле и ждал, пока кто-то не придет и не поможет мне. Я пытаюсь пошутить над своей неполноценностью, но подача, как всегда, хромает. Сейчас в моей голове происходит столько всего. Бабушки умирают, у меня на рубашке до сих пор темные пятна воды, а я все еще не прошел первую часть дня, когда по крайней мере сорок пять минут мне придется отзываться на «Марка». Вот что я получил за то, что попытался заговорить с Джаредом Клейнманом, который однажды засмеялся во время урока про Холокост. Мне кажется, я почти поверил ему, когда он клялся, что смеялся над чем-то, совершенно не связанным с ужасающими черно-белыми фотографиями, от которых у всех перехватывало дыхание. Но я все равно уверен, что у него нет совести. Джаред еще не успел уйти, так что я задаю вопрос, украденный у Аланы Бэк. — Как прошло твое лето? — Ну, моя пробежка помогла мне получить флаг, и я добрался до второй-базы-под-лифчиком той бабы из Израиля, которая типа скоро пойдет в армию. Это считается ответом на твой вопрос? — Кстати, — маркер все еще у меня в руке. Я не знаю, почему я так беспокоюсь о подписях на гипсе, но все равно предлагаю. — Хочешь подписать мой гипс? Он смеется. Он смеется мне прямо в лицо. — С чего бы это? — Не знаю. Потому что ты мой друг? — Я друг семьи, — говорит Джаред. — Это разные вещи, и ты это знаешь. Разные вещи? Я играл в видеоигры на диване в его подвале. Я даже переодевал перед ним плавки. Это он сказал, что носить нижнее белье под плавками — ненормально. Ладно, может, мы больше не проводим так много времени вместе и встречаемся только когда с нами наши семьи, но эти воспоминания все еще считаются, да? Технически, друг семьи — это все равно друг. — Скажи своей маме, чтобы сказала моей маме, что я подбодрил тебя, иначе мои предки не оплатят мне страховку на машину. Джаред хрен, но он мой хрен, — я имею ввиду, не в том смысле. Просто он не так уж и плох. Он притворяется дерьмом, но получается не слишком убедительно. Его роговые очки и пляжные рубашки не особо ему подходят, а наушники, которые он носит на шее, велики ему и даже никуда не включены. В общем, его образ гораздо круче моего, как бы я ни старался. Я добираюсь до класса по звонку и сажусь. (Я предпочитаю сидеть за последней партой в самом близком к двери ряду, вне зоны видимости и рядом с выходом.) Заняв свое место, я чувствую себя так, будто чего-то достиг. На моем гипсе еще нет имен, но я уже пообщался с куда большим количеством людей, чем за весь первый месяц школы в прошлом году. Это ли не жизнь одним днем? Кто знает? Может, этот день все-таки будет удивительным.