Дорогой Эван Хансен: Роман

Вот двуспальная кровать, на которой спал Коннор. Деревянный пол, вытертый его ботинками. Белые стены, которые он пытался разбить. Среди постеров с фильмами и группами, поделок, рисунков и шуточной награды «Сегодня я надел штаны» выделяется фото руки с поднятым средним пальцем. Сам палец покрашен в черный с крошечными белыми буквами на нём. Только если приблизить лицо к фотографии, можно прочитать: «Бу!» Хорошо, я испугался. Но я был напуган ещё до того, как зашел в комнату Коннора. Синтия сказала мне подняться сюда, пока она закончит готовить ужин. Получается, что, паникуя, я пришел на час раньше назначенного времени. Я предложил остаться с ней внизу и помочь ей накрыть на стол, раз она делает всё сама, но она настояла, чтобы я пошёл и «провел время наедине с Коннором». Снаружи почти тридцать градусов, но в доме Мёрфи я дрожу. Женщине внизу вот-вот вновь разобьют сердце, и сделать это должен буду я. Она снова сказала мне, как много для неё значит моё общение с Коннором и как они помогают Коннору оставаться живым. Сегодня я вижу в ней легкость, и вот я собираюсь в который раз оторвать от неё Коннора и показать, что я ужасный, ужасный человек. Я не хочу это делать, но разве у меня есть выбор? Продолжать рассказывать ей сказки про мою дружбу с её сыном ещё хуже. Как бы мучительно мне ни было находиться в личном пространстве Коннора, сейчас я, наверное, ближе всего к его настоящей жизни. Несмотря на очевидные отличия от моей спальни — моя кровать в два раза меньше, у меня на полу ковер и стены покрашены в светло-зеленый — есть и поразительное сходство. В комнате нет намека на что-либо, относящееся к спорту. Я всегда чувствовал себя неуютно по сравнению с ровесниками, потому что абсолютно не интересовался ничем, связанным со спортом. А ещё книжный шкаф Коннора забит книжками, как и мой. Я вижу «Автостопом по галактике», «Над пропастью во ржи», «Великого Гэтсби» и «Тайны Питтсбурга». О чем-то я слышал, о чем-то нет. Я вижу школьный экземпляр «Макбета» с первого года старшей школы. У него есть по крайней мере полдюжины романов Курта Воннегута. На корешках некоторых есть библиотечные номера. Звучит слегка противоречиво: Коннор Мёрфи в библиотеке. Одна из книг есть и у меня: «В диких условиях» Джона Кракауэра. Я сначала посмотрел фильм, а потом прочел книжку. Она про парня лет двадцати, который пытался в одиночку выжить на Аляске. Он знал, о чем говорил, когда речь заходила о природе. Из него получился бы отличный парковый рейнджер. К сожалению, в конце он совершил роковую ошибку и погиб. Знать, что я и Коннор читали одинаковые книги, странно. Возможно, у меня было больше общего с ним, чем с большинством других школьников. Если бы мы сидели за одним столиком в столовой, мы могли бы обсуждать книжки, который читали, например, «Бойню номер пять». Как знать, может, мы бы и правда могли быть друзьями. Такие дела. Одна из книг Коннора в твердой обложке, но на ней нет названия. Я беру её с полки. Это блокнот, заполненный рисунками. Они странные и стремноватые, но сложные и умело нарисованные. На одном из них изображен мужчина в очках, держащий зонтик. С неба падают крысы и пауки. Земля и деревья тоже покрыты крысами и пауками. Внизу написано: «Crittercism». Забавно. — Почему ты в комнате моего брата? Я почти что швыряю скетчбук Коннора на полку и оборачиваюсь к Зои. — Я пришел слишком рано, и твоя мама сказала мне подняться сюда. — Твои родители не злятся, что ты все время торчишь здесь? Я здесь не всё время. Я был тут всего два раза. Но я не собираюсь спорить с Зои Мёрфи в её доме (или где-либо, если уж на то пошло). — Мы живем с мамой, — говорю я, — и у неё ночные смены. Или она на занятиях. Она облокачивается на дверной косяк. — Каких занятиях? — Что-то по праву. — Да? Мой папа адвокат. — Оу, — говорю я и чешу ухо. Оно не чешется, но я чувствую внезапную потребность почесать его. — А где твой папа? — спрашивает Зои. Теперь я прочищаю горло. Прочищаю горло и чешусь. Это ни капли не странно. — Он живёт в Колорадо. Он ушел от нас, когда мне было семь. Да. Он тоже не переживает, что я здесь. Её брови подпрыгивают. — Колорадо далеко. — Да, неблизко. Вообще, до него тысяча восемьсот миль. Или где-то так. Я же не считал. (Конечно же, я считал.) Она заходит в комнату, и я делаю шаг назад, случайно пиная металлическую мусорку. Она настолько громко гремит, что может оказаться и гонгом. Мы неловко стоим в разных концах комнаты Коннора. Сидеть можно только на кровати или столе. Я не двигаюсь ни к одному, ни к другому. — Твои родители кажутся очень классными. — Ага, конечно, — довольно говорит Зои. — Они терпеть не могут друг друга. Всё время ссорятся. Она подходит ближе и садится на кровать Коннора. Её рыжие вельветовые штаны задираются достаточно, чтобы обнажить лодыжки. Я пытаюсь отступить ещё дальше, но за моей спиной стена, и, в конце концов, я чуть не сбиваю что-то и с неё. — Ну, все родители ссорятся, правда? Это нормально. — Мой папа всё отрицает. Он даже не плакал на похоронах. Я не знаю, что на это ответить. Но это точно не то, что будешь рассказывать тому, кого ненавидишь. И даже если она не ненавидит меня сейчас, то точно возненавидит позже. — Твоя мама сказала, что на ужин у нас безглютеновая лазанья, — говорю я. — Звучит… — Несъедобно? Я пытаюсь не засмеяться. — Нет, что ты. Тебе повезло, что твоя мама готовит. Мы с моей мамой обычно заказываем пиццу. — Тебе повезло, что тебе можно есть пиццу. — Тебе нельзя есть пиццу? Она закатывает глаза. — Думаю, теперь можно. В прошлом году мама была буддистом, и нам нельзя было есть пищу животного происхождения. — Она была буддистом в прошлом году, но не в этом? — Ну, она так делает. Она увлекается разными вещами. Сначала был пилатес, потом «Тайна», потом буддизм. Теперь это свобода животных или «Дилемма всеядного существа», или ещё что-то. Трудно за всем уследить. У моей мамы нет увлечений или хобби, кроме астрологии и арены-рока. Я пытался вытащить её с собой в поход, но она сказала, что ей не нравятся жуки. Зои чешет веснушчатое плечо и потом облокачивается на руки, поставив их позади себя. Она улыбается, и моё тело воспринимает это как приглашение. Я смотрю на неё и пытаюсь вспомнить, о чем мы говорили. — Мне кажется, это круто, когда твоя мама интересуется разными вещами. Она теряется из-за того, что теряюсь я. — Она не интересуется. Просто так получается, когда ты богатый и безработный. Начинаешь сходить с ума. — Моя мама всегда говорит, что быть богатой лучше, чем бедной. — Ну, тогда твоя мама, наверное, никогда не была богатой. — А ты, наверное, никогда не была бедной. Что я только что сказал? Я чувствую, как моё лицо начинает излучать красный жар. — Прости меня. Я не хотел… это было очень грубо. Она смеётся. — Я не думала, что ты можешь сказать что-то плохое. — Я не могу. Я никогда не говорю ничего плохого. Я даже не думаю ни о чем плохом. Просто прости меня. — Я была под впечатлением. Ты его портишь. О черт. — Прости. Черт. — Тебе правда не стоит постоянно извиняться. Я хочу. Очень. Она садится на кровати и берет с прикроватной тумбочки Коннора сложенный кубик Рубика. — Ты опять хочешь извиниться, да? — Да, очень. Она улыбается мне настоящей полной улыбкой, улыбкой, которой Зои неохотно делится с другими, и я чувствую, как она согревает меня. Типа: это я заставил её улыбнуться. Она поворачивает одну стенку кубика, а затем, подумав, поворачивает её назад, будто не хочет портить совершенство. Она кладет его туда, откуда взяла — на тумбочку. — Мне, наверное, стоит извиниться за письмо от моей мамы. Я говорила ей не писать, — она поднимает взгляд. — Не представляю, чтобы ты нашел то, что она хотела. Я качаю головой. — Я так и думала. Моя мама ничего в этом не понимает. Она никогда не знала, что он курил. Он очень медленно разговаривал, а она говорила: «Он просто устал». Зои замолкает и смотрит на кубик Рубика. — Почему он так написал? Она почти что шепчет. Она потеряла меня. — В записке, — говорит она. — «Из-за Зои. И всех моих надежд на Зои. Которую я даже не знаю, и которая не знает меня». Зачем ему это писать? Что это значит? — Оу. Эм, — письмо. Она его выучила. Она пялится на меня, ожидая ответа. Когда я его не даю, она роняет голову, и её ноги обвисают. Я знаю это чувство: когда твое тело хочет сложиться, надеясь, что его не заметят. Я не могу видеть её такой. Нуждающейся. — Возможно, — говорю я, — в смысле, я не уверен на сто процентов, но сейчас я думаю, что Коннор всегда думал, что, типа, если бы вы были ближе… — Мы не были близки, — говорит Зои. — Совсем. — Нет, я знаю. Но он всегда говорил, что жалел об этом. Он хотел быть ближе. Её подбородок поднимается. Так она кажется ожившей. — Так вы с Коннором говорили обо мне? — Оу, да, конечно, иногда. В смысле, если он начинал говорить. Я никогда не начинал. Ясное дело. Зачем мне было начинать говорить? Но да, он точно думал, что ты классная. Она чувствует подвох. — Он думал, что я была классная? Мой брат? — Да. Конечно. В смысле, может, он использовал не конкретно это слово, но… — Как? — Как он думал, что ты классная? — Да, — говорит она, подтягивая колени и садясь на кровати, скрестив ноги. Я глотаю, надеюсь, неслышно. — Ну, хорошо, дай мне вспомнить. Оу. Хорошо, — уж я разбираюсь в том, почему Зои классная. — Ну, когда у тебя соло в джаз-бэнде, ты закрываешь глаза — ты, наверное, даже этого не замечаешь — но у тебя появляется полуулыбка, будто ты только что услышала самую смешную шутку на свете, но это секрет, и ты никому не расскажешь. Но ты так улыбаешься, будто посвящаешь в секрет и нас. — Я точно так делаю? — Точно. По крайней мере, так мне сказал Коннор. — Я даже не знала, что он не спал на моих концертах. Родители всегда заставляли его идти. Я смеюсь, типа: «Конечно же, он не спал! Ты только что сморозила что-то настолько смешное и глупое!» Она смотрит вниз и дергает шов на стеганом одеяле Коннора. Я снова это сделал. Я зашёл слишком далеко. Я не должен этого делать, не должен закапывать себя ещё глубже, когда пришёл сюда только за тем, чтобы наконец освободиться. Просто скажи ей. Здесь. Сейчас. — Знаешь, его записка — это первый раз, чтобы он сказал обо мне что-то хорошее, — говорит Зои. — А записка была тебе. Он даже не мог сказать мне. — Оу. Ну. Он хотел. Он просто… он не мог. Она долго пытается принять это. Потом она тихо спрашивает: — Он говорил обо мне ещё что-то? Как мне ответить? Но она перескакивает до того, как я могу придумать ответ. — Забей. Мне всё равно. — Нет. Не в том дело. Просто он говорил о тебе столько всего. Она смотрит на меня. Её взгляд двигается по мне. Что я делаю? — Я знаю, что он думал, что ты очень красивая… В смысле, прости, я имел ввиду, он думал, что тебе очень красиво с синими волосами. — Правда? — она смотрит в никуда, видимо, путешествуя во времени во второй год старшей школы, когда в её волосах были синие пряди. — Странно, потому что он всё время надо мной смеялся. — Ну, ему нравилось дразнить тебя. Ты же знаешь. — Ага, — говорит она, кивая. — Он много чего замечал. Он постоянно наблюдал за тобой. Наверное, просто приглядывал. Опять же, я полностью завладел её вниманием. — Он замечал, как ты рисуешь на подворотах джинсов, когда тебе скучно. Робкая улыбка. Я наконец-то преодолеваю расстояние между нами и сажусь на кровать, лицом к ней. — И как ты жуешь колпачки ручек. И как ты морщишь лоб, когда злишься. — Я не думала, что он обращал на меня внимание. — Он обращал. Он не мог не обращать. Кажется, она встревожилась. — Мне так жаль, что я не знала. Я тяжело дышу. — Я знаю. Просто он не знал, как всё это тебе сказать. Он не знал, как сказать тебе, что… он твой самый большой фанат. Никто не фанател от тебя больше, чем он. Он знал, насколько ты крутая. Её глаза. Смотрят в мои. — Ты такая крутая, Зои. Нос в веснушках. — Я даже не могу тебе описать. Блестящие волосы. — Правда. Губы, словно розовые подушечки. Улыбаются мне. — Ты — всё. Я чувствую их. Они даже мягче, чем я представлял. Её рука на моей груди, отталкивает меня. — Что ты делаешь? — говорит Зои. — Я не… не… Я так… Я не могу сказать ни слова. Какого черта я делаю? Она вскакивает, её лоб сморщен, она пялится на меня и пытается всё осознать. — Прости. Я не хотел… — Ужин готов, — кричит Синтия этажом ниже. Я вижу злость, растерянность и боль Зои, всё сразу, и всё из-за меня. — Скажи, чтобы ели без меня. Она оказывается за дверью, прежде чем я успеваю остановить её. Прежде чем я могу исправить то, что натворил.

***

Ты что?

Всё настолько плохо?

Ты попытался поцеловать Зои. На кровати её брата. После его смерти.

Когда ты так говоришь, всё кажется просто ужасным.

Грейпфруты. Твои яйца размером с грейпфруты. Как ты ходишь с этими штуками у тебя в штанах?

Я не хотел. Так получилось.

Я увлекся моментом. Я чувствовал себя так, будто она, будто мы, будто что-то произошло. Когда я наклонился к ней, моё тело действовало отдельно от ума, будто нас притягивало друг к другу. Я не знаю, сколько я просидел на кровати Коннора, когда Синтия пришла и во второй раз объявила, что ужин готов. Могло пройти две секунды, а могло пройти двадцать минут. Я думал выпрыгнуть в окно. Всего-то на один этаж. У меня могло получиться. Я переживал падение и с бо́льших высот. Я мог исчезнуть в ночи и больше не возвращаться. Каким-то образом я заставил себя встать с кровати, спуститься по ступенькам и сесть за стол. Когда Зои не появилась, я сказал её родителям, что она, наверное, плохо себя чувствовала. Как и ожидалось, за приготовленной дома едой, которой я никогда не видел у себя дома, Синтия спросила, не нашел ли я случайно чего в письмах. Ларри показался раздраженным тем, что она это упомянула. Пока они грызлись, я напомнил себе, что это мой шанс признаться. По крайней мере, мне не придется делать это перед Зои, а это какое-никакое, но облегчение. Я отчаянно хотел. Мой живот всю неделю был горячим клубком нервов. Я больше не мог это вынести. Но чтобы избавиться от него раз и навсегда, нужно было поступить смело. И тут мой план провалился. Я не смог. Я не смельчак. Я до ужаса не смельчак. Быть несмелым так же легко, как дышать. Вот как сделал я. Сперва я покачал головой. Потом я сказал, что ничего не нашел. Всё. Момент ушел. Родители Коннора были довольны и переключились на другую тему, и я тоже. Я не помню, о чем мы говорили. Было без разницы. В конце концов, мы вернулись к теме Коннора. Они задавали вопросы. Я говорил то, что они хотели слышать. Я думал, что сделаю их счастливыми. Жаль, что никто не сделает того же для меня.