Дорогой Эван Хансен: Роман

Мистер Лански собирает листочки и обещает, что результаты только что написанного опроса не войдут в годовую оценку. Это успокаивает, учитывая, что я едва мог сосредоточиться. Мистер Лански хочет посмотреть, что каждый из нас знает и чего не знает про состояния материи. Я больше сконцентрирован на том, что я знаю и чего не знаю о своей жизни. Что я знаю: во вторник мы с Джаредом завезли Мёрфи пачку писем. Сегодня четверг. Чего я не знаю: получили ли Мёрфи письма. Прочитали ли они их. Что они подумали о прочитанном. Помогли ли им письма. Чего они хотят от меня теперь. Я даже не могу вспомнить, что мы написали. Слова рождались в безумной, вдохновленной лихорадке. Я передал единственную физическую копию Мёрфи. Я хотел попросить Джареда прислать мне файлы, если он ещё от них не избавился, но потом решил, что не хочу их видеть. Я пытаюсь забыть, что они существуют. Что мы сделали то, что сделали. Звонит звонок, и все идут на обед. Я отстаю от одноклассников. Зачем спешить? До этого я был одинок, но у меня ещё сохранялась надежда. Коннор Мёрфи не был частью моей повседневной жизни. Он, как и я, существовал где-то на заднем фоне. Наши дороги не пересекались, а если и пересекались, то мы не замечали. Раньше я мог сидеть в углу столовой, исподтишка поглядывая на Зои и представляя, что, может, есть шанс, пускай и самый ничтожный, что однажды мы будем вместе. Теперь я даже не поднимаю голову. Я боюсь поймать её холодный взгляд через всю комнату. Когда я вхожу через двойные двери, меня встречает волна ароматов и звуков. Кажется, я последний, кто пришел, но это нормально, потому что мне не нужно много времени, чтобы поесть, если я вообще ем. За моим обычным столиком много мест. Я занимаю одно. Когда я сажусь, кто-то говорит: — Хэй, Эван. Паренек за столом кажется мне знакомым, но я не знаю, как его зовут. — Сэм, — говорит он. — У нас общий английский. — Оу. Да. Хэй. Сэм продолжает есть. Я пялюсь на его густую шевелюру. Откуда он взялся? Он всегда здесь был? Всю старшую школу я был ничтожеством. Внезапное признание наполняет меня странным чувством беспокойства. Раз уж я поднял глаза, я остаюсь в таком положении ещё пару секунд и осматриваю окружающих. Как я и боялся, на меня пялятся. И в этот раз не Зои. На меня смотрит вся столовая, да ещё и не одновременно. Ладно, на меня не совсем пялятся, скорее, просто поглядывают. Повернули голову тут. Едва взглянули там. Я опускаю голову и начинаю распаковывать обед. К этому моменту один вид моих обычных бутербродов с СанБаттер вгоняет меня в ужас. Когда я работал в Парке Эллисон, мы с моим боссом, рэйнджером Гасом, обычно покупали обед в грузовиках с едой неподалеку. Мне больше всего нравились корейские тако. У меня почти что течет слюна, когда я думаю о них. Наверное, поэтому я с нетерпением жду ужина. Сегодня вечер тако с мамой. Я начинаю есть, и бутерброд по вкусу похож на кусок пенопласта. Скамейка вздрагивает, когда ко мне кто-то подсаживается. — Боже мой, как ты? — говорит Алана Бэк. — Как твои дела? Моя реакция на ситуации в социуме и так всегда медленная, а с Аланой всё становится ещё хуже. Она яркая, будто солнце, которое отражается от снега. Я не уверен, почему она так интересуется моими делами, но с её стороны очень мило спросить. — Думаю, в порядке. Она кривится, как от боли. — Ты великолепен. — Я? — Джаред рассказал всем о вас с Коннором, что вы были так близки, прямо лучшие друзья. Теперь уже я кривлюсь от боли. Язва может открыться мгновенно? — Все говорят о том, как мужественно ты выдержал эту неделю, — говорит Алана, сложив руки, будто монашка, утешающая прикованного к постели пациента. — Серьезно? — мой голос срывается, и я почти срываюсь вместе с ним. Я осматриваю комнату. Это поэтому все на меня так смотрят? Каким-то чудом как раз в этот момент Сэм кивает. — Я имею ввиду, что любой бы на твоем месте не справился бы, — говорит Алана. — Диана П. так плакала вчера за обедом, что потянула мышцу на лице. Ей пришлось поехать в больницу. — Разве Диана П. не новенькая? Она даже не знала Коннора. — Поэтому она и плакала. Теперь у неё даже не будет шанса. Коннор заставляет всю школу объединиться. Это невероятно. Люди, которые не хотели говорить со мной до этого, теперь хотят со мной поговорить, потому что они знают, как много Коннор значил для меня. Это так вдохновляет. Я даже завела для него блог, типа, мемориальную страницу. Я открываю рот и пытаюсь заговорить, но не могу. Моё сердце бьется в три раза быстрее. Не помогает даже длинный глоток воды. — Я не знал, что ты дружила с Коннором. — Ну, не совсем дружила. Скорее, мы были знакомыми. Близкими знакомыми. Теперь мое сердце бьется чуть медленнее — всего в два раза быстрее обычного ритма. — Он, наверное, никогда меня не упоминал, — добавляет Алана. Я не понимаю, что это: вопрос или утверждение. В любом случае, я держу рот на замке. — Сказать правду? — говорит она. — Думаю, какая-то часть меня всегда знала, что вы дружили. Вы очень хорошо прятались, но я точно знала, — она наклоняется ко мне. — Расскажи мне что-нибудь. — Что тебе рассказать? — Про фото Коннора, которое все постят? И там обрезали одного парня? Это же ты, да? Она изучает меня. Я так напуган, что боюсь дышать. Она улыбается. — Так и знала. Сэм тоже улыбается. Я ничего не сказал. Я ничего не сделал. Не кивнул, не подмигнул, не дернулся. — Держись, Эван, — говорит Алана и уходит. Я хочу быть где-нибудь в другом месте, где угодно. Я собираю обед и иду к дверям. На моем пути появляется Джаред, приветствуя меня широко раскрытыми руками. Я обнимаю его. — Что ты делаешь? — говорит он, стряхивая меня. — Прости. Я подумал… — Я хочу тебе что-то показать, придурок, — он указывает на грудь. Над сердцем приколот значок, с которого улыбается лицо Коннора Мёрфи. Это то самое фото Коннора. Джаред достает из тканевого мешочка у него на плече такой же значок и прикалывает мне на грудь. — Я продаю их по пять баксов, но ты можешь забрать за четыре. — Ты на этом зарабатываешь? На том, что Коннор… — я не могу заставить себя сказать это. — Я не один такой, — говорит Джаред. — Ты не видел браслеты с инициалами Коннора, которые на перемене продавала Сабрина Патель? Или футболки, которые сделала мама Мэтта Хольтцера? — Нет, не видел. Я не могу поверить, что люди так делают. — Спрос рождает предложения, мой друг. Сейчас мы на пике, — он поглаживает тканевый мешочек. — Мне нужно толкнуть эти значки, пока на рынке памяти Коннора Мёрфи не спал спрос. Он уходит. Я кричу ему вслед: — Я не буду это носить. Я не могу снять значок достаточно быстро. Я бросаю им в Джареда. И как только я это сделал, я вижу за его плечом полный ненависти взгляд Зои Мёрфи. Она только что видела, как я сорвал значок с Коннором с рубашки и с презрением бросил его через всю комнату. Джаред медленно уходит, и его место занимает Зои. Он стоит прямо передо мной. — Что-то не так? — спрашивает она. — Что, не хочется носить на груди лицо моего брата? Что, если я возьму значок и воткну себе иголку в глаз? Справедливость будет восстановлена? Зои осматривает комнату. — Ему бы это жутко не понравилось, — она оборачивается ко мне. — Как думаешь? Это звучит искренне, будто она ищет понимания. Но, опять же, это может оказаться проверкой. — Возможно, — говорю я. В её глазах столько тяжести. Я не знаю, что она значит и форму чего она принимает, но её вес просто колоссален, и я пялюсь прямо на неё. Зои уже собирается уйти, но останавливается. Я опускаю глаза, чтобы посмотреть, на что она смотрит. Мой гипс и надпись на нем. Когда я поднимаю взгляд и хочу посмотреть на неё, уже поздно. Она уже поглощена толпой в другой части комнаты.

***

Возвращаться в компьютерный класс мрачновато. Всего неделю назад Коннор Мёрфи украл моё письмо. Я даже не подозревал, что он в то время был в классе. Я оборачиваюсь через плечо и смотрю, есть ли кто. Пара человек. Я не вижу Коннора. Ясно, что я не вижу Коннора. Он уже не жив. Нельзя увидеть неживого человека. Может, если бы я не распечатал то дурацкое письмо, он был бы сейчас жив. Будто нажатием Enter на клавиатуре я запустил трагическую цепную реакцию. Если бы пропал вай-фай и команда не дошла бы до принтера, Коннор был бы жив. Если бы моя мама не назначила мне в тот день прием у доктора Шермана, Коннор был бы жив. Так же, если бы я не сломал руку, не было бы гипса и Коннор бы его не подписал, и тогда я мог бы разрушить миф до того, как он застынет, словно тот самый гипс. Я упал с такого высокого дерева, что мог сломать гораздо больше. Мне повезло. Так все говорили. А я не чувствовал себя везучим, пока лежал там с худшей физической болью в моей жизни. Но, кажется, так и было. Я мог сломать спину. Разбить голову. Даже хуже. Рэйнджер Гас отвез меня в больницу. Он всё спрашивал, что я забыл на дереве. Я не знал, как объяснить, что мне внезапно захотелось залезть на дерево вместо работы. Я выдумал историю, которая, как я надеялся, звучала бы лучше: что-то про потерявшуюся собаку на моей территории. Как она убежала, прежде чем я смог поймать её, и как я побежал за ней. Я подумал, что лучше бы видел окрестности с высоты. — Ты должен был связаться по рации, — сказал рэйнджер Гас. — Сколько раз я тебе говорил? Если что-то случилось, ты сообщаешь мне по рации, — он был зол. За всё лето было несколько ситуаций, когда смена тона рэйнджера Гаса заставала меня врасплох, и мне приходилось напоминать себе, что хоть он и кажется моим другом, он всё же мой босс. В один из таких моментов я попытался назвать его просто Гасом, без «рэйнджер», и он тут же меня поправил. — Правила придумали, чтобы ты был в безопасности, — говорил рэйнджер Гас с водительского сидения одного из парковых пикапов. — Чтобы все были в безопасности, включая парк. Мне кажется, что ты просто смёл все это в окно. Он был прав. В самом деле, в тот момент я совсем не думал о безопасности. Мои мысли были о другом. — Смотри, я знаю, что тебе больно, — сказал рэйнджер Гас. — Но если ты не извлечешь из этого урок, тогда вся боль пройдет даром. Мне было всё равно, что рэйнджер Гас был так строг со мной. Вообще, я даже был ему благодарен. — Ты позвонил своим? — спросил он. Реакция рэйнджера Гаса была лучше, чем папина. Когда я позвонил ему на следующий день, он стал рассказывать, как его старшая дочь, Хэйли, в прошлом году сломала запястье. Он рассказал, как быстро оно зажило и что Хэйли очень скоро смогла вернуться к тренировкам. Если он пытался сделать так, чтобы мне стало легче, у него не получилось. Я бы предпочел любой ответ такому. Он мог посмеяться над моей неуклюжестью, посочувствовать простым «обидно» или рассказать про сломанную кость в его детстве. В тот момент я точно не хотел слушать про Хэйли. — Я написал маме сообщение. Думаю, она на занятиях. По стечению обстоятельств, когда мы приехали в больницу, мамы не было. Я помню чувство облегчения, когда я это узнал. Я не разговаривал с рэйнджером Гасом с тех пор, как закончилось обучение. Я проводил с ним по пять дней в неделю в течении двух месяцев, а теперь мы больше не нужны друг другу. Не знаю. Это кажется слегка неправильным. Вчера мы ещё были командой или чем-то вроде того, а сегодня он уже занят обучением кого-то другого. Я включаю компьютер. Я мог бы отправить рэйнджеру Гасу электронное письмо и спросить, как у него дела. Но зная, как редко он выходит в сеть, он, наверное, не увидит письмо ещё несколько недель. Я пытался создать в социальной сети страничку ему и парку, но как-то не пошло. Рэйнджер Гас — один из тех людей без Интернета, считающих, что технологии разрушают общество. К тому же, если я напишу ему, чтобы спросить о его жизни, мне придется рассказать ему о своей.

***

Вечером я пытаюсь сделать как можно больше домашки до ужина, когда замечаю новое письмо. В теме написано: «Спасибо». Я открываю его и понимаю, что оно от Синтии Мёрфи. Вид одного этого имени ослепляет меня. Зачем я писал в тех письмах свой настоящий адрес? Мне тоже нужно было придумать фейковый аккаунт. Я начинаю читать: Дорогой Эван, Мы получили пакет, который ты оставил. Мы не знаем, как тебя отблагодарить за то, что ты доверил нам вашу личную переписку. Она даёт нам увидеть того Коннора, которого он скрывал и в котором трудно узнать того мальчика, которого мы знали. Ты сказал, что писем было больше. Мы будем благодарны, если ты захочешь поделиться ими с нами тогда, когда будешь готов. Перечитывать эти письма — будто видеть Коннора живим, и часть нас хочет растянуть это чувство на века. Я хочу попросить тебя об одной вещи. Мне интересно, есть ли у тебя какие-нибудь письма, касающиеся наркозависимости Коннора. Если быть точнее, называл ли он людей, которые продавали ему наркотики? Ты не мог бы ещё раз проверить? Конечно, мой муж считает, что это пустая трата времени, но я буду спать спокойней, если буду знать, что ты все просмотришь и сможешь подтвердить, что не нашел ничего подобного. Когда мы увидим тебя снова? Ты свободен завтра вечером? Мы бы с радостью ещё раз поужинали с тобой. С глубочайшей любовью, Синтия Ей было мало писем. Она хочет ещё. Это никогда не закончится. Имена? Зачем ей нужны имена? Чтобы она могла сдать их в полицию? Точно не для того, чтобы отправить им корзинки с подарками. Нет, она хочет правосудия. Это моё понимание прочитанного, а когда дело доходит до умений в английском, я, хоть раз в жизни, уверен в себе. Вот в чем ещё я уверен: идущая в полицию Синтия Мёрфи — официально худшее, что может случиться. Рядом со ждущими своего часа сочинениями для стипендии в колледж стоят две бутылки. Одна с водой, вторая с Ативаном. Сперва я глотаю последнее, потом запиваю предыдущим. Я закрываю глаза, чтобы химические вещества свободно циркулировали во мне. Мои плечи опускаются, дыхание становится медленнее, и я жду, пока перезагружусь. Так. Это должно остановиться. Я должен это остановить. Я просто скажу Синтие, что имен нет. Это правда. (Я начал считать, когда говорю правду, будто это хлебные крошки, которые выведут меня отсюда). Но что, если этого все равно окажется недостаточно? Что, если она не воспримет «нет» как ответ? Мы же говорим о скорбящей матери. Эта женщина потеряла сына. Для неё это не игра. И для меня тоже. Всё. Так больше не может продолжаться. Я должен открыться и сказать правду. Всю правду. Я пытался сделать это вначале, но говорил недостаточно ясно и четко. Я всё исправлю. Я пойду в их дом, посмотрю им в глаза и сделаю это: признаюсь. — Всё в порядке? В дверях стоит моя мама. Клянусь, у неё есть суперсила внезапно некстати появляться в моей спальне. — Ага. Я в порядке. Конечно, — Ативан действует недостаточно быстро. — У тебя очень сосредоточенное лицо, — она щурится, изображая меня так точно, как может. — Дай угадаю, — она подходит ближе. — Ты делаешь математику? Мне она никогда не давалась. Я захлопываю ноутбук прежде, чем она успевает до него дотянуться. Она замирает, и мы смотрим друг на друга. — Я просто… писал Джареду, — говорю я с дрожащими руками. — Он хотел что-то спросить. Я избегаю её взгляда и замечаю, что она в больничном халате. — Кажется, вы с Джаредом стали проводить больше времени вместе, — ей вроде легче. — Я всегда говорила, что вы будете отличными друзьями. — Да, просто отличными, — на её плече висит сумка, и она держит ключи от машины. — Я горжусь тобой. Ты правда стал выходить из тени. — Ага, — бесстрастно говорю я. — Ну, я ухожу, но я оставила деньги на столе, — она разворачивается, чтобы уйти. — Закажи, что хочешь, хорошо? Тошнотворное, набухающее чувство смешивается с тем, которое уже было. Жаль, что мне не все равно. — Я думал, что у нас сегодня вечер тако. Что мы просмотрим вопросы для эссе. Её глаза расширяются. — Это сегодня. О Боже. Ох, милый. Я совсем забыла. Дерьмо, — она бьет себя по голове ключами. — Всё в порядке, — говорю я, потому что правда, что ещё я могу сказать? Она садится на кровать и смотрит на кипу бумаг на тумбочке. — Знаешь, что? Тебе стоит просмотреть вопросы без меня. А потом, если у тебя появятся идеи, ты напишешь мне, и я смогу отписать тебе, какие идеи есть у меня. Это же всё равно лучше, да? Тогда ты сможешь не спешить? Я киваю, готовясь закончить разговор. — Ага. Конечно. — Мы можем устроить вечер тако в другой день, Эван. Хоть завтра. Как насчет завтра? — Я не могу завтра, я… занят. Мама меня не слышит. Она смотрит в телефон. — Черт. Я опаздываю. Я встаю с кровати. — Тебе нужно идти. Судна сами себя не почистят. — Нет, давай разберемся. — Все хорошо. — Эван… Я иду к двери. — Я приготовлю ужин сам, — говорю я, оставляя её опаздывать на работу в моей комнате.