Холод и яд

      Они расстались на том перекрёстке, который в пабликах города называли аварийным.       Над красным человечком отсчитывались сто двадцать секунд бесконечного потока машин, посвистывающих шинами на редких наледях, которые не разъел даже химозный песок, когда Варя, переступив с ноги на ногу, обернулась к Филу.       — Ты самый лучший, ты ведь это знаешь? — шепнула она и заглянула в глаза.       Фил не знал. Но готов был поверить всему, что скажет Варя: верить мягкой улыбке, верить взгляду, согревающему и тёмному, как горячий шоколад, было легко. Пушистая варежка накрыла щёку, Фил дёрнулся от нежности этого прикосновения, а потом и вовсе остолбенел, потому что Варя — когда-то презрительно морщившая носик на его шутки, с осторожностью прищуривавшаяся на каждое его появление на горизонте, игнорировавшая протянутую руку и самостоятельно поднимавшаяся на физре каких-то полтора года назад Варя — коснулась губами его губ.       Сама поцеловала его!       Она целовала его с мягкостью и даже — показалось Филу — вдумчивостью, растягивая сладковатые мгновения: совсем не так, как целовал он. В этом медленном поцелуе Фил уловил вязко-вишнёвый привкус бальзама и искрящееся покалывание жгучего желания быть рядом — просто быть! — на кончиках губ.       Две минуты закончились до неприличия быстро, а они и не заметили, пока притормозивший на первой полосе серый «Мерседес» лохматых годов — такую модель Фил видел разве что на отцовских фотках нулевых — не рявкнул на них хриплым клаксоном.       От неожиданности Фил куснул Варю за нижнюю губу. Она отпрянула и шлёпнула его по груди:       — Ты чего кусаешься?       — Прости. Пошли, пока зелёный?       Варя глянула через плечо и усмехнулась:       — Домой сама дойти сумею!       — Ладно… Ну, до завтра тогда? — пожал он плечами.       — Ты неисправим, — вздохнула она и вдруг расхохоталась.       Варин смех перезвоном взвился над крышами зданий и спугнул напыщенного голубя на козырьке светофора. Чмокнув напоследок Фила в щёку, она поторопилась перейти дорогу: каблучки сапог задорно застучали по расчищенному догола асфальту, переступая по полосам, с белой на жёлтую, пока зелёный человечек подмигивал под тревожное пиликанье механизма. А когда пиликанье смолкло, когда перекрёсток ожил, и серый «Мерседес» первым сорвался с места, Варя, такая маленькая и такая яркая, на другом конце перехода махнул ему рукой.       Фил с хохотом помахал ей в ответ обеими руками и, засунув руки в карманы, смотрел вслед, пока она малиновой точкой не затерялась за домами. С обречённым вздохом Фил потащился на остановку. Строго говоря, идти до неё было всего ничего: десять шагов. Фил пристроился в паре шагов от переполненной урны и закурил, исподтишка изучая кривые рисунки на разбитом стекле остановочного павильона: кто-то соригинальничал и подрисовал женщине, рекламирующей акцию на прохождение медосмотра в новом частном центре, усы. Пара мальчишек-пятиклассников (а может, и младше) сидели на одинокой доске лавочки, как воробьи на жердочке, и делили на двоих пачку кириешек, половину щедро рассыпая важно вышагивающим вдоль поребрика голубям.       Автобус всё не шёл. Горький дым свернулся под языком неприятным покалыванием. Фил закашлялся, потушил сигарету о край урны, засунул её в коробку на вершине мусорной горы и натянул до самого подбородка шапку. После почти часовой прогулки по городу с Варей ушей он не чувствовал и теперь достал её из внутреннего кармана куртки как последний шанс на спасение.       На светофоре, как назло, снова загорелся зелёный. «Варька уже дома, в тепле. Чай, наверное, пьёт», — с тоской подумал Фил и, стянув зубами перчатку, зашёл в городские карты.       По маршруту до дома ходило всего два автобуса: один только-только выдвигался сюда с автовокзала, а второй был уже на полпути к дому — значит, морозиться предстояло ещё минут сорок. Подкатил автобус и подобрал мальчишек, оставивших на растерзание голубям полпачки кириешек. Фил остался совсем один и жалобно заскулил. Сегодняшний день всё норовил повернуться к нему задницей: сначала Виктор с его неуместными шуточками, привлекающими лишнее внимание учителей, затем Илья со своим языком без костей и Алика (предательница похлеще Ильи!), вся из себя важная, серьёзная, потом Варя, мягко и без причины вдруг отбрившая его — а теперь ещё и автобус.       «Ну нет! — мотнул головой Фил и наперерез сорвался с места на мигающий зелёный. — Фиг вам, называется! Пойду, постою под Вариными окнами — не оставит же меня, в конце концов, замерзать. Чаю попьём, кофе… А там как получится…»       Фил перемахнул через ограду, уворачиваясь от разгоняющегося на пешеходном джипа на первых секундах красного света.       — Смотреть надо, куда гонишь! Придурок! — крикнул он на всю улицу и поддал ногой грязный хрустящий снег вслед сигналящему автомобилю.       На душе стало необъяснимо легче.       Двор, где жил отец Артёма, Фил проскочил в два шага, чуть ли не пригибаясь. Всё вокруг таращилось на него с осуждением: и детская площадка со скрипучими качелями, и ржавая трансформаторная будка, разрисованная маркерами, и окна рыжих хрущёвок, буквой П нависающие на него.       Фил поспешил вынырнуть в расщелину между домами на узкую улочку. Прямо перед носом пронёсся замызганный микроавтобус с большим красным логотипом доставки. А за хрустом снега под тяжёлыми шинами вдруг послышался слабый девичий вскрик.       — Эй!       Варин голос Фил узнал бы даже в гудящей толпе. Он рванул к арке в Варин двор, второй раз за день едва не прокатившись на капоте: оттолкнулся ладонями от резко затормозившей серой «Волги», на ледяном накате ноги понесло вперёд, но годы тренировок не позволили растянуться на льду. Отмахнувшись от возмущённого покряхтывания седого водителя «Волги» Фил неуклюже переступил через поребрик, угодил в сугроб, хапнул снега в ботинок, но сделал вид, что ничего не произошло. Даже несмотря на то что снег стремительно пропитывал тёплые носки и с чавканьем превращался в воду.       Из зловещей арки, огромной, высотой в три этажа, доносился гулкий бубнёж — слов было не различить, но Фил отчётливо слышал только один голос: мужской, нервный, дрожащий. Варя молчала — и это заставляло мышцы каменеть, а сердце разгоняться до жара. Хрустнув корочкой тонкой лужи на входе в арку, Фил сбросил рюкзак и убрал перчатки в карманы.       Руки сделали это быстрее, чем он оценил обстановку. Варя сидела спиной к нему, на коленях, и плечи её крупно подрагивали. Над ней возвышался тощий длинный парень, широко расставив ноги-палки, и по-хозяйски ковырялся в её рюкзаке. Милые брелоки, болтавшиеся на собачках, теперь валялись на асфальте. Варин телефон парень держал в руке. Золотистый корпус неровно мерцал, и по выбеленным стенам арки скакали солнечные зайчики.       — Ну вот, а говорила, денег нет, — улыбнулся парень, и рюкзак грохнулся на грязный асфальт.       С шелестом в разные стороны разлетелись тетрадки. Парень спрятал Варин телефон в карман, а потом раскрыл Варин кошелёк. Варя хотела вскрикнуть, но у неё вышел только тонкий писк — так пищали слепые котята в подвале здания секции, куда они всей толпой под руководством тренера ходили подкармливать кошку.       — Слышь, ты! — рявкнул Фил, руки сжались в кулаки. — Телефон и кошелёк на место положил.       — А то что? — парень отшвырнул кошелёк в сторону, запустил руку в карман потёртой куртки, но вытащил не телефон, а складной нож.       — Я в детстве тоже таким игрался.       — Н-не надо… — едва прошептала Варя и подняла на него голову.       В широко распахнутых глазах дрожали слёзы.       Фил не стал сдерживаться. В один прыжок он подскочил к парню и, поднырнув под слабым и неуверенным замахом (что-то лопнуло над головой), ударил по запястью. Бряк! — это нож шмякнулся об асфальт. Пяткой назад его — к Варе. Лбом в подбородок — парень пошатнулся. Нырок от слабого замаха. Перехват. Через колено. Варин рюкзак — в сторону, чтобы не мешался. Парня, слишком лёгкого и болезненно-синеватого, за воротник и к стене.       Кулак поднимался и опускался, поднимался и опускался.       Раз. Другой. Снова и снова.       Выбросить ярость. Отомстить за этот чёртов день. И за то, что посмел тронуть Варю!       Парень, уже начавший потихоньку сползать вдоль стены, вдруг качнулся вперёд и толкнул Фила ногой в грудь. Колено впечаталось точно в солнечное сплетение. Перед глазами заплясали звёзды. Фил рефлекторно согнулся, жадно захватывая ртом воздух. Сзади пискнула Варя. Фил закашлялся. Рука нашарила в воздухе рукав куртки парня. Тот пытался удрать, но Фил вцепился намертво, коротко выдыхая и приходя в себя.       Парень замахнулся — Фил увернулся и врезал ему кулаком под рёбра. Тот сипло выдохнул и ослаб, рухнув вниз сломанной веткой. В руке Фила остался кусок рукава старой куртки, а в дырке на его месте на бледной коже чернели огромные синяки вокруг потемневших выпуклых вен. Фил содрогнулся от накатившей тошноты и сплюнул в сторону:       — Наркот, что ли?       — Хватит! Не надо! — взвизгнул парень, заикаясь. — Пожалуйста, хватит! Я ничего… Не надо!       По-паучьи перебирая длинными и как будто изломанными конечностями, он неуклюже отползал от Фила по ледяному накату. Фил нагнал его и наступил носком ботинка на его пальцы. Синюшние тонкие губы на бледном лице задрожали, дыхание стало сбивчивым, частым — и как только он продержался так долго? Фил осклабился: голову кружило, привкус крови из прокушенной в драке щеки показался сладковатым.       — Телефон, — пробасил Фил. — Верни мне её телефон.       Он наклонился и протянул руку. Наркоша неуклюже засунул правую руку в левый карман, поковырялся там. Фил предупредительно перенёс часть веса на тонкие и хрупкие пальцы левой руки и повторил:       — Телефон. Двумя пальцами. Вытащил — и мне в руку.       Когда Варин телефон оказался в его руке — с потрескавшимся экраном, но вроде работающий, — Фил не сдержался и двинул носком ботинка парню в солнечное сплетение. Наркошу скрутило, он заскулил.       — Пшёл вон. Ещё раз во дворе увижу, убью!       Фил хотел наподдать ему ещё раз, но его окликнула Варя:       — Фил! Не надо!       Он обернулся. Поднявшаяся Варя навалилась спиной на стену и растерянно вертела в руках складной нож, который зачем-то подобрала. Колени дрожали, шапка съехала в сторону, в волосах блестела снежная крошка, но сдвинутые брови придавали ей воинственный вид.       Фил разочарованно пнул подвернувшийся под ноги кусочек льда, и тот вдребезги разлетелся от о стену. Фил поднял Варин рюкзак, закинул туда кошелёк, тетрадки и разбросанную по всему асфальту мелочь: часть брелоков тоже побросал в рюкзак, а часть — развесил по собачкам.       Совершенно некстати разболелась нога, и до Вари Фил дохромал, поскрипывая зубами от тянущей боли. Драка, конечно, не способствовала восстановлению после растяжения, зато возвратила душевное спокойствие. Даже курить не хотелось: жар угнетающих мыслей вышел вместе с паром драки.       — Ты как?       Фил с довольной улыбкой протянул Варе рюкзак, но она вдруг стукнула его по груди и всхлипнула:       — Придурок!       Фил нахмурился.       — Какой же ты придурок, Фил! — повторила Варя и швырнула нож в сторону; тот со скрежетом прокатился по наледи и исчез в сугробе у арки. — А если бы он не куртку порезал, а тебя?       — Он мне куртку порезал?       Фил глянул через плечо, готовый врезать наркоману ещё и за пуховик, однако в арке уже было пусто, как и во всём дворе. А Варя громко икнула, зажала ладонью рот — и расплакалась. На секунду Фил обомлел, но тут же мягко приобнял Варю, тесанувшись разгорячёнными дракой руками о шершавую стену арки. Кожа лопнула — костяшки заныли.       Поморщившись, Фил крепче прижал к себе Варю и усмехнулся:       — Ну ты что? Всё же хорошо…       Варя ткнулась лбом ему в плечо:       — Мне страшно, Фил.       — Прорвёмся, — заверил он.       Стоять и со своим весом было непросто, а с навалившейся на него Варей — так вовсе невыносимо. Но Фил постарался перенести вес тела на здоровую ногу и покачивал Варю из стороны в сторону, пока она тихо всхлипывала и подрагивала в его руках. А когда наконец всхлипы стихли, шепнул:       — Пойдём домой, Варь. Я провожу.       На счастье, Варя жила в первом же подъезде справа от арки — больше Фил с ноющей ногой и Варей, зашуганной кошкой дёргавшейся от каждого звука, подъехало ли это такси к соседнему подъезду, кинул ли это снежок первоклассник, возвращающийся с продлёнки, выбросила ли это мусор женщина в другом конце двора, пройти бы не смог.       Ключи от своего дома Варя доверила ему. И хотя руки у обоих тряслись одинаково, Фил ловчее справился и с домофоном, и со сложным замком. Пришлось сперва навалиться всем телом на дверь, чтобы услышать скрежет механизма — и наконец оказаться в безопасности.       Когда тяжёлая бронированная дверь захлопнулась с оглушительным грохотом, эхом прокатившимся по всему подъезду, на Фила вдруг навалилась слабость — и он, едва успев скинуть ботинки у обувной стойки, сполз по стене на пол у двери. Варя сбросила пуховик на пуф рядом с обувной стойкой, разулась и бухнулась рядом с ним, уткнувшись затылком в стену и вытянув ноги вперёд. Они синхронно вздохнули.       Вздох разорвал лёгкие: он вышел таким тяжёлым и глубоким, как будто бы они километров десять бежали от преследователя.       — Я ног не чувствую, — прошептала Варя и посмотрела на Фила.       — Это пройдёт. — Он с усмешкой заправил ей за ухо длинную прядь, прилипшую к влажной щеке. — Он тебе точно ничего не сделал?       Варя с грустной улыбкой помотала головой и посмотрела на потолок. Фил тоже задрал голову. Мутные кружочки софитов блестели в полумраке. Наверное, надо было включить свет, попросить у Вари перекись и обработать ссадины, или, для начала, дойти до кухни, помыть руки, пыльные от уличной грязи, и налить им воды, чтобы успокоить дрожь в теле и сердцебиение, но у Фила не осталось сил даже на слова. Он рассеянно потёр костяшки.       Никогда такого не было. Ни после тренировок, ни после самых важных боёв на соревнованиях, ни даже после стычек с Ильёй у Фила не плыло сознание, не дрожали руки — не было ощущения, что все его внутренности хорошенько взболтали, как сок перед употреблением, и оставили в таком состоянии. «Может быть, — поморщился Фил и безвольно сложил руки перед собой. — Потому что сейчас всё было… По-настоящему?»       На соревнованиях ему никто не угрожал ножом, на тренировках никто не обижал девушку, рядом с которой Фил ощущал себя дома, где бы ни находился, а драки с Ильёй так и вовсе были фикцией. Фила крупно передёрнуло, и он посмотрел на Варю. Она, приоткрыв рот, разглядывала потолок собственной квартиры, как впервые, и вдруг, накрыв тыльной стороной ладони губы, расхохоталась.       Они тонули в вязком, звенящем молчании, едва переступили порог квартиры, — звонкий, неровный и торопливый смех как будто пробился извне, и Фил напрягся. В ленте ему попадался пост о том, что резкий смех после стрессовых ситуаций — это признак истерики. Но что делать с этим, Фил не дочитал.       А Варя, отсмеявшись, стукнулась затылком о стену и посмотрела на Фила блестящими от слёз глазами:       — Какая же я дура, а! Какая же я всё-таки дура!       — Варь…       Фил не успел придумать, что сказать, потому что Варя выпалила на одном дыхании:       — Я так много этих сериалов смотрела. Мне это так нравилось. Погони, перестрелки, маньяки. Думала, прикольно так! Каждый день на лезвии ножа, — она кивнула на пуховик и пискляво хихикнула. — А сама испугалась. Он мне даже нож не показал, а я уже испугалась, Фил! И голос… Он как будто сразу пропал. Я думала, что могу быть, как Каменская там. Или как Мэри Ватсон… А я… Я испугалась. Струсила. Позорище…       Варя пристыженно накрыла ладонью лоб.       — Это кино, а это… Реальность, — Фил потёр шею и неохотно добавил: — Мне тоже не по себе.       Он вытянул руки вперёд, чтобы было видно, как мелко подрагивают его пальцы от перенапряжения. Варя охнула. Фил спрятал руки подмышки.       — А после драк с Ильёй у тебя тоже так было? — спросила Варя и погладила его по плечу.       Фил презрительно поморщился:       — Да там не драки — одна постанова. Сама ж слышала!       — Постанова… — железной хваткой Варя вдруг вцепилась в его плечо. — Постанова, Фил! А если это всё — постанова?!       — Что «это»?       — Ну это!       Варя подскочила, отряхнула пыль с платья и заметалась перед ним из стороны в сторону, не переставая тараторить:       — Господи, как же это всё глупо! Илья… Илья, блин! Да какой Илья! Это для него слишком сложно! Я всё-таки такая глупая, ужас!       Она рассерженно растёрла ладонями лицо и глянула на Фила. Он приподнял брови: откровенно говоря, не успевал за потоком её мыслей. Варя с раздражением закатила глаза и заговорила громче:       — Ну Фил! Ну… Ну какой Илья! Почему мы так зацепились за этого Илью? Это точно не он. Это так тупо! И так очевидно!       — Так мы, вроде, об этом вот только говорили, — поморщился Фил.       — Да нет! Ты не понимаешь!       — Не понимаю, — не стал спорить Фил и, стараясь не перебить Варю неосторожным звуком, стянул с себя пуховик: сидеть в нём стало невыносимо.       — Мы решили, что это не Илья, потому что… Ну он не похож на того, у кого есть хоть какая-то причина мстить Артёму. Тебе, видимо, да. Но не Тёме.       — Вот спасибо, — буркнул Фил.       Варя даже не обратила на это внимания, продолжая громко, возмущённо, активно взмахивая руками, объяснять, почему Илья тут ни при чём. Подперев кулаком щёку, Фил посмотрел на неё снизу вверх.       Всё, что ему оставалось: молча смотреть, кивать невпопад и не мешать.       И всё-таки ему очень нравилось, когда она вот так, с упоением, почти без передышки, говорила о чём-то. И растрепавшиеся волосы, и зарумянившиеся щёки, и лихорадочно мечущийся по коридору взгляд, и активная жестикуляция — всё это делало её похожей на безумную учёную (не хватало только белого халата). Но при этом Варя казалась ещё красивее, чем обычно…       Наблюдая за ней, Фил упустил большую часть объяснений и вернулся в диалог, только когда Варя окликнула самым требовательным и суровым голосом, на какой только была способна:       — Фил! Ты со мной вообще?       Фил кивнул.       — Я тебе говорю, это всё те менты! — Варя притопнула ногой. — Один из них разговаривал с Тёмой, а потом у него хоп — и пакетики. Потом второй разговаривал со мной — и что?       — Тебя тоже чуть не замели, — хохотнул Фил.       Варя наморщила носик:       — Оч-чень смешно, спасибо. Но ты же понимаешь, да? А теперь этот наркоша. Они заслали его, чтобы припугнуть меня и забрать тот пакетик! Он же искал что-то в моём рюкзаке. А потом ещё и на тебя напал вместо того, чтобы бежать!       — А ты, прости, когда успела провести исследование о поведении наркоманов в естественной среде обитания? — хмыкнул Фил. — Они ж неадекваты. Никто не знает, что у них в башке. Не так, как у нормальных людей — это факт. А остальное…       — Ему нужен был этот пакетик!       — Там был стиральный порошок! — простонал Фил. — Варь, это… Просто совпадение. Случайность.       Варя скрестила руки на груди и упрямо нахмурилась:       — Таких совпадений не бывает, Фил. Это всё… Не просто так. Это схема, план. Постанова. Чтобы нас припугнуть, чтобы…       — Чтобы что? — Фил скептически оглядел на разрез на рукаве пуховика, из-под которого уже торчал белый пух, и мрачно заметил: — Какая-то стрёмная постанова получается. Правдоподобная, не?       Фил раздражённо выдернул клочок пуха и глянул на Варю снизу вверх. Она часто-часто заморгала, как будто собираясь расплакаться, но ничего не сказала: прикусила нижнюю губу и, передёрнув плечами, широкими тяжёлыми шагами устремилась в ванную. С грохотом захлопнулась дверь и тут же зашумела вода, проглатывая все звуки. Фил вымученно выдохнул и помассировал лоб.       Ему совершенно не хотелось обижать или расстраивать Варю: не теперь и, тем более, не сейчас, когда они чудом остались целы и невредимы. Наблюдать, как она пунцовеет, если её подловить на слове, или как она путано и громко доказывает свою правоту, было забавно, когда они только познакомились и она смотрела на него как на виновника всех неприятностей, в которые они с Артёмом влипали.       Тогда Фила это бесило неимоверно, а теперь всё громче, всё болезненнее эта мысль била в виски: может быть, если бы он не втягивал Артёма в создание этой нелепой и никому, кроме него, не нужной банды, если бы он не столкнул его с Ильёй, а просто радовался, что теперь учится в нормальной школе среди нормальных людей, всё сложилось бы по-другому…       Кряхтя, Фил поднялся, сунул куртку подмышку и прошаркал на кухню. В раковине было пусто: только рядом на сушилке стояла глубокая тарелка для супа и ложка — видимо, Варин отец приезжал на обед. И хотя посуда давным-давно высохла, по коже Фила пронеслись холодные мурашки, как будто Олег Николаевич прямо сейчас укоризненно глядел ему в спину и спрашивал суровым голосом, каким разговаривал с полицейскими на парковке: «Как ты посмел подставить мою дочь?»       Фил дёрнул плечами, бросил куртку поперёк стула и, крутанув рычаг до упора влево, включил кран на полную мощность. Мутный белый поток ледяной воды колюче вбился в обветренную кожу, вымывая из сбитых до крови костяшек грязь. В железной раковине закружила мутно-розоватая от крови вода, Фил до жара растёр кожу. Жаркая пульсация и дрожь в пальцах унялись, а вот мысли — нет.       Фил надеялся, что болючее пощипывание в ссадинах сможет его отвлечь от мыслей об Илье, Алике, Артёме. В конце концов, сейчас ему стоило бы подумать, что делать с порезом на рукаве: вряд ли родители с радостью раскошелятся на новый норвежский пуховик (в особенности если узнают, почему Филу понадобился новый). Однако вместо этого в сознании по кругу прокручивались взволнованные, сбивчивые слова Вари.       Фил, конечно, не верил, что наркоман был частью хитроумного плана полицейских.       Возможно, он жил где-нибудь во дворе Артёма — там некоторые окна были заколочены деревяшками, а после наступления темноты слышались страшные звуки, от которых даже Филу хотелось держаться подальше, — а может, просто подбирал закладку (кто знает, по какому принципу их по городу раскидывают). И спонтанно решил поживиться. Для таких, как он, деньги явно не бывают лишними или грязными, а Варя всегда выглядела безукоризненно. Конечно, Ветровы не кичились богатством, как многие обеспеченные семьи его бывших одноклассников, но только дурак, увидев айфон в руке, не поймёт, что у этого человека есть деньги. В крайнем случае, парень просто-напросто продал бы айфон.       Набрав в горсть воды, Фил умылся. От холода свело скулы, сдавило виски, тонкие противные струйки побежали вдоль шеи под рубашку, оставляя на ней тёмные дорожки — Фил содрогнулся и выключил воду. В ванной вода всё ещё лилась.       Зачесав влажными руками растрепавшиеся волосы, Фил по-хозяйски прошёлся по кухне: включил лампочку под вытяжкой, чтобы не было так серо и уныло; щёлкнул электрочайником, чтобы согреться; приподнявшись на носочки, заглянул на последнюю полку шкафчика с приправами. Там, в разноцветных жестяных коробочках, нашёлся чай — Фил усмехнулся: у его матери тоже на последней полке шкафчика стояла целая коллекция жестяных коробочек, украшенных узорами по мотивам старинных картин, с чаем, кофе, мукой и прочими штуками. В коробочках с шорохом пересыпались продолговатые тёмные листья и чёрного чая, и жасминового, и молочного улуна с этим кисловатым запахом — но Фил остановился на полупустой коробочке, на дне которой лежали мутно-зелёные скукоженные листочки.       Из этой коробочки пахло мятой, смородиной — а ещё почему-то росистым вечером, костром, влажными дровами, потрескивающими под языками огня, и сосисками, которые они с Артёмом жарили на костре под наблюдением бабушки. Она всегда хвалила его, даже за глупости, даже за мелочи — и всегда ругала отца за то, что он слишком строг с Филом. Фил болезненно поморщился: бабушка умерла пять лет назад — и с тех пор, казалось, отец возненавидел его сильнее.       — Так, — рыкнул Фил и взъерошил волосы, отгоняя непрошеные воспоминания. — Чай. Чай-чай-чай.       Это помогло, пузатый стеклянный чайничек сам подвернулся под руку.       Засыпав в него этот деревенский сбор, Фил постарался сосредоточиться на по-настоящему важном сейчас — еде. Они ведь сбежали из школы, не пообедав, и если бы эта не стычка с наркошей, может быть, на кофе дотянули бы до семи часов (по крайней мере, у него родители садились ужинать строго в это время), но сейчас желудок медленно и болезненно затягивался в узел от голода.       Фил не стал мудрить и разбил на сковородку четыре яйца. Вскипел чайник. Из носика заварочного чайника в воздух поднимался пар, размеренно гудела вытяжка, глазунья, присыпанная прованскими травами, радостно шкворчала на сковородке, притаившийся в углу тостер подрумянивал кусочки подсохшего чёрного хлеба, а Фил устроился на стуле в охапку с пуховиком и принялся гуглить, как быстро заделать в нём дырку, когда дверь ванной распахнулась.       Из ванной Варя вышла совсем другой. Притихшая, без торжествующей улыбочки, она почти беззвучно открыла и так же прикрыла дверь и на носочках переступила порог кухни. Фил на автомате заблокировал телефон, поднял глаза — и тут же забыл все лайфхаки, которые только что прочитал.       С длинных волос, от влаги казавшихся чёрными, по худому телу стекали крупные капли и громко разбивались об пол, заглушая даже шкворчание глазуньи и гул вытяжки. Варя придерживала на груди большое розовое пушистое полотенце, и теперь Фил увидел её ключицы, проступающие под кожей, но не острые, а какие-то мягкие и даже округлые. У плеча светлая кожа просвечивала тонкой паутинкой лиловых вен. А над самой грудью слева темнели капли двух крупных родинок, похожих на киношный укус вампира.       На острых коленках светились виднелись красноватые пятна — созревающие синяки.       Варя качнулась на носочках, грустными глазами посмотрела на Фила и растерянно улыбнулась:       — Опять меня кормишь, да?       Фил сперва помотал головой, потом кивнул, а потом постучал по щеке:       — У тебя тут…       — Эффект панды, знаю, — хихикнула Варя и ребром ладони стёрла разводы туши. — Сейчас исправим. Спасибо, Фил.       Она ушла в свою комнату так же тихо, как заглянула к нему, оставив после себя совершенно опьяняющий аромат вишни и шоколада. Швырнув телефон на стол, Фил прикусил руку и заскулил.       Теперь он определённо понимал, что именно хотела сказать Варя, когда они вышли из кофейни: это всё — и этот наркоман, и Варя, такая классная и такая близкая, и это задержание Артёма, и это полотенце на её теле — и вправду было так некстати! Теперь вместо того, чтобы выискивать способы помочь Артёму (хотя все методы они уже исчерпали и, видимо, им оставалось готовить печенье и чай для передачек), Фил думал о Варе.       И об этих её двух родинках.       С щелчком тостер выбросил хлеб, и Фил подорвался выключить плиту.       Он успел повесить пуховик в коридор и накрыть стол до того, как на пороге кухни снова появилась Варя, теперь уже одетая в квадратную бордовую футболку и джинсовые шорты до колен и без разводов туши на лице. Она посмотрела на глазунью, улыбающуюся ей кетчупом, и села за стол, подтянув одно колено к себе.       Горький запашок подгоревшей яичницы практически выветрился. Фил на всякий случай приоткрыл окно, и теперь по кухне стелился запах сгущающегося вечернего морозца, мешаясь с травяным ароматом чая. Варя погрела руки о кружку и безрадостно потыкала вилкой желток. Фил, вымазывавший последним кусочком хлеба остатки желтка с тарелки, нахмурился и спросил:       — Не нравится?       Из-за набитого рта вышло невнятное бормотание, но Варя разобрала — и качнула головой.       — Да нет. Я просто…       Она отложила вилку и с усилием растёрла запястьями глаза.       — Мы весь день не жрали. Не верю, что ты не хочешь есть. Давай я опять пиццу сделаю?       — Не надо, — тоненько вздохнула Варя и снова поддела вилкой желток.       — Варь, да что?       — Да всё, Фил! — Варя уронила руки на стол, вилка с бряцаньем свалилась с края тарелки. — Всё! Ты сам, что ли, не видишь, что происходит? Артём неизвестно где, Илья, оказывается, не виноват и никогда не был! А ещё и этот… А я…       — А как твой телефон, кстати? — выпалил Фил совершенно не кстати в надежде, что это ненадолго выдернет Варю из круговорота мрачных мыслей.       Сработало. Варя тяжело моргнула, а потом её глаза широко распахнулись:       — Чёрт! Бли-иин. Фил, точно! Я ж с мамой разговаривала, когда этот… Варя пулей вылетела из кухни, и из коридора тут же донёсся шорох курток. Варя искала телефон.       Фил достал из кармана школьных штанов свой, небрежно протёр заляпанный экран о бедро — сколы в углу экрана зацепились за ткань, оставляя новые затяжки — и щёлкнул кнопкой блокировки. На заблокированном экране болталась пачка сообщений от матери: Янина Сергеевна всё-таки нажаловалась.       Палец в нерешительности завис над клавиатурой. Был ли смысл каяться, что бегство с классного часа по поводу последнего звонка — меньший из его грехов за сегодня, Фил не знал. Он почесал зудящие костяшки и, заблокировав телефон, положил его экраном вниз.       Если это действительно надо, спросит лично, когда он придёт. Впрочем, обычно мать перекладывала всё это на отцовские плечи, а тот, если был сильно занят, не удостаивал сына даже взглядом, а если у него было время и настроения — опрокидывал на него стандартный набор оскорблений и требований, всегда завершавшийся угрозами выгнать, выселить, лишить дотации.       Фил раздражённо скривился и поднялся, чтобы долить воды в чайник: почти половина кипятка ушла в заваринк, а остальное он сам не заметил, как выпил. На кухню вернулась Варя. Пальцы её торопливо стучали по экрану. Фил щёлкнул чайник. Наконец Варя, едва шевеля губами, перечитала всё написанное, кивнула и положила телефон рядом с тарелкой.       — Ну что? — кивнул Фил, когда Варя устроилась на стуле в прежней позе и захрустела хлебом.       — Маме написала, что всё ок, — пожала она плечами. — Сказала, что поскользнулась и уронила телефон. А то будет переживать, что у нас так диалог внезапно прервался.       Варя глотнула чай и подковырнула ногтем сеточку трещин в углу экрана.       — Разбился, да?       Фил с сочувствием поморщился. Он сам гордо мучился с внезапно всплывающими окнами приложений, тормознутым откликом экрана, и острыми углами осколков третий год: экран раскурочил отец в порыве ссоры по поводу той самой драки с Муромцевым. До сих пор Фил не дождался ни извинений, ни замены экрана, но из принципа не собирался тратить свою заначку на косяк отца, хотя с каждым новым затупом на телефоне запас принципиальности иссякал.       Варя с усмешкой поддела ногтем край экрана — с треском от него отлепилось мутное, уже покоцанное временем защитное стекло, а Фил, покосившись на свой телефон, тоскливо вздохнул: «Продуманно. Жалко, мой мне голым подарили».       — Это всего лишь стекло, — улыбнулась Варя и, завернув треснутое стекло в салфетку, с нескрываемым удовольствием доломала его в крошку. — Хорошо, они по двое продавались. У меня запасное осталось.       — Приклеить?       — Не парься, — отмахнулась Варя. — Папа приклеит.       Брови невольно приподнялись. Сложно было представить Олега Николаевича — целого главу города! — склонившимся над Вариным айфоном и аккуратно укладывающим стекло на продезинфицированную поверхность экрана. А ещё сложнее было представить на этом месте собственного отца.       — Да зачем его напрягать? — поморщился Фил. — Давай я!       — Тоже мне напряг, — фыркнула Варя и переложила телефон по другую сторону тарелки.       — Да я, — Фил растерянно взъерошил волосы и пожал плечами. — Я просто про то, что тебе объяснять придётся. Что, зачем, почему…       Варя невозмутимо пожала плечами и наконец-то пронзила вилкой желток. Со скрежетом отпилила кусочек белка, обмакнула в желток и, медленно прожевав, весело глянула на Фила сквозь ресницы.       — Скажу, поскользнулась, упала. Очнулась — трещина.       Варя хихикнула, а Фил поморщился:       — Орать же будут.       — За что орать-то?       Её удивление было таким искренним, что Фил предпочёл прикрыть глаза. Он сжал переносицу и забормотал в ладонь бессвязные, скомканные извинения или оправдания — сам толком не понял, что сказал.       — Господи, Фил… — привычно вздохнула Варя, но тон её был не поучающе-осуждающим, как обычно, когда она так вздыхала, а сочувственным и болезненно нежным. — Это… Просто вещь.       — Я понял, — торопливо отмахнулся Фил и снял закипевший чайник с подставки.       — Нет. Не понял, — Варя подставила ему полупустую кружку и, заглянув в глаза, вкрадчивым полушёпотом повторила: — Это. Просто. Вещь.       Фил туго сглотнул. Руку свело судорогой и повело, кипяток брызнул мимо кружки на стол. Варя резво подскочила с места и перехватила чайник за ручку.       — Прости, — пробормотал Фил и встряхнул кистью.       То ли потому что он давненько не дрался, то ли потому что впервые дрался по-настоящему, то ли потому что в порыве злости упустил технику удара, но сейчас у него на миг онемели все пальцы, а теперь их пронзали тысячи уколов изнутри. Он сжал-разжал руку.       — Всё нормально, — кивнула Варя и, по-хозяйски пододвинув к себе его кружку, подлила туда кипятка. — Это, — она показательно встряхнула воду в чайнике, прежде чем поставить его на базу. — Тоже просто вещь. Можно купить новую. Она будет хуже, но иногда это не так важно. Какая разница, чайник за тысячу рублей или за пять тысяч, если воду греет?       Фил плюхнулся на стул и рассеянно хрустнул суставами пальцев.       — Ты хочешь сказать, тип, на тебя никогда не орали из-за сломанной игрушки?       Фил хохотнул, но этот смешок неприятно царапнул горло. Варя, приоткрыв дверцу холодильника, внимательно изучала содержимое полок, из-за этого её голос звучал приглушённо.       — Не орали, но ругали. Особенно когда я специально ломала, — Варя вытащила из холодильника два яблока, сполоснула их. — Сама я не помню, но мама говорила, когда Тёмка у нас оставался, если Лена с ночной выходила, у меня бывало. Могла взять и поломать что-нибудь. Ну там кукле голову снять. А потом пойти к папе и просить починить.       Фил усмехнулся.       — А ещё как-то мне купили прикольного интерактивного щенка. Но я уже постарше была. Но всё равно мелкая. Лет шесть, восемь. — Она поморщилась и протёрла яблоки бумажным полотенцем. — Короче, я знала, как не надо с ним играть, мы с папой вместе инструкцию читали. И всё равно решила поиграть в грумера и помыть его шёрстку. В общем, так вместо интерактивного щенка у меня появилась обычная игрушка. Ещё одного такого же мне покупать не стали.       — Вообще?       — Почему? — Варя катнула к нему яблоко и захрустела своим. — Потом, через год или два на какой-то праздник подарили. Но это была не та же самая игрушка. Зато я поняла: если что-то любишь, надо беречь.       — И при этом вещи — это просто вещи?       Скептически глянув на Варю поверх яблока, Фил побарабанил пальцами по столу. Вместо ответа Варя отставила яблоко и схватила его руку. Подушечка большого пальца пощекотала ещё пульсирующие костяшки, Фила бросило в жар. Он попытался вытянуть руку, но Варя перехватила покрепче и прицокнула языком.       — А вот это… Это уже не «просто», — покусав губу, пробормотала Варя и посмотрела на Фила. — Давай я хоть перекись принесу? Обработаем?       — Да не надо. Не первый раз. Заживёт, как на собаке, — гоготнул Фил.       Варина хватка ослабла, он поспешил убрать руку и как ни в чём не бывало хлюпнул чаем. Держать лицо становилось всё тяжелее, потому что в ушах шумело, а сердце скакало вверх-вниз и наискосок. Варя молча вернулась к своей тарелке и принялась по-особенному сердито вымакивать похрустывающим кусочком хлеба остатки яичницы и громко закусывать это всё яблоком.       Фил покосился на молочно-белый тюль, с тихим шорохом скользивший по полу. Окно было открыто, шумела улица: скрипели шины, качели, повизгивали дети — в шестом классе им с Артемоном тоже были ни темнота, ни холода нипочём. В комнату просачивался морозный вечер, сгущался сумрак. В окнах домов напротив зажигался свет — вспыхивали оранжевым, жёлтым, даже розовым и больнично-белым прямоугольники окон — а у них горела только лампочка под вытяжкой. Но и этого слабого света хватало, чтобы на стены ложились причудливые тени.       Фил погладил ручку кружки и кинул быстрый взгляд на Варю. Подперев кулаком щёку, она выводила на тёмном экране телефона витиеватые узоры, но вдруг подняла голову и улыбнулась. Фил улыбнулся в ответ.       Это было так нелепо, так глупо: просто смотреть друг на друга и улыбаться — но ничего большего сейчас и не хотелось. На плечи сеткой баскетбольных мячей, стопкой спортивных матов навалилась усталость. В голове стоял белый шум: звуки улицы, собственные мысли и эмоции, непонятные, смутные, горячие, нахлынули одновременно, смешались, и теперь превратились в назойливое жужжание на подсознании — примерно так же, как вечное недовольство родителей пыталось пробиться сквозь выстрелы и музон в наушниках.       Фил смотрел на Варю, улыбался, не думал ни о чём — и из груди, в районе солнечного сплетения, куда так неудачно зарядил наркоша сегодня, по телу разливалось обволакивающее тепло и кожа покрылась мурашками. Но не мерзкими, как от холода или отвращения, а щекотными, мягкими. Филу было так спокойно, что не хотелось больше ничего. Он бы не отказался каждый день вот так сидеть на Вариной кухне, погружённой в сизый сумрак, озарённой лишь светом соседних подъездов и мутно-оранжевой лампочкой вытяжки, смотреть, как изгибаются тени на стенах, ловить Варину улыбку — и никуда больше не бежать, ни с кем не драться, никому ничего не доказывать.       — Фил, как думаешь, мы любим друг друга?       Варин вопрос выстрелом разбил вдребезги и сгущающийся сумрак, и полусонное умиротворение, и нараставшую тишину. Фил едва не поперхнулся чаем.       — Н-не знаю. А ты?       — Так нечестно! — капризно пискнула Варя, но Фил по глазам видел: дурачится. — Я первая спросила.       — Ты ж знаешь: я всегда списываю, — рассмеялся он в ответ. — А к чему вопрос?       — Не знаю, — повела плечом Варя, накручивая на палец прядь волос. — Просто… Ты зачем на нож полез? С кулаками?       — Не знаю. Я как-то… Не думал. Просто надо так было. И всё.       — А пистолет бы был — ты б и на пистолет кинулся?       Фил развёл руками, Варя сокрушённо покачала головой.       — Вы же вроде с Тёмой на борьбу ходили. Разве там бить учат?       — Жизнь учит, — отозвался Фил на автомате, а потом зачем-то добавил: — На борьбе учат падать и реагировать быстро. А вообще я много куда ходил.       — И всё равно дурак, — вздохнула Варя, однако это прозвучало как комплимент. — Нельзя, Фил! Нельзя, понимаешь, бросаться с кулаками на того, у кого пистолет или нож! Пуля быстрее кулака. Нож острее!       — Да знаю я, — скривился Фил. — Я просто… Ну что я мог сделать?       Варя положила подбородок на сложенные руки и глянула на него сквозь мутное стекло пустой кружки.       — Закричать? Позвать на помощь? Пригрозить полицией? Да блин, всё, что угодно. Кроме этого. Ты ведь мог пострадать!       — Ну ничего не случилось же!       — Это пока! — Варя покусала губу и пробормотала: — Мама рассказывала, когда они с папой познакомились, он тоже вот так на кого-то с ножом с кулаками полез. Говорили, чудом выжил.       — Это он так Яну называл? — усмехнулся Фил.       Варя попыталась улыбнуться, но нижняя губа у неё задрожала.       — А я… Я не хочу так, Фил…       — Да так и не будет.       — Я так за тебя испугалась! — надтреснуто просипела Варя и прикрыла глаза.       Фил растерянно взъерошил волосы обеими руками, пытаясь подобрать правильные, рассудительные, успокаивающие слова, какие нашёл бы Артём, — и вдруг понял, что слова не нужны. Он поднялся из-за стола — кружка бряцнула, наехав на тарелку; опрокинулась салфетница и красные салфетки веером разлетелись по столу — и коснулся Вариного плеча. Варя подняла голову — и тоже без слов встала, чтобы обняться.       На самом деле, она не плакала — не дрожала в его руках, не сглатывала, не всхлипывала, как в школе, как пару часов назад здесь, в арке, — просто сжимала его торс изо всех сил, но сжимала так бережно, как будто это наркоша помял ему рёбра, а вовсе не наоборот.       У Фила странно защипало в носу. Он прикрыл глаза, шмыгнул носом — и с удивлением понял, что по его щеке течёт слеза. Его собственная, горячая слеза. В носу защипало сильнее. Фил зажмурился, ткнулся носом в Варины волосы. Ещё влажные, они впитали в себя запахи вечера, и теперь от неё пахло не только вишней и шоколадом, но и деревней, и морозными прогулками в детстве, и почему-то Новым годом, хотя он давно прошёл.       Фил поймал себя на мысли, что стоял бы так вечность-другую, когда Варя чуть отстранилась от него и подняла голову. Фил поспешно вытер плечом щёку: не хватало ещё, чтобы Варя увидела слёзы.       — И всё-таки, Фил. Как думаешь, мы любим друг друга? — вглядываясь в его глаза, снова спросила она и серьёзно сдвинула брови к переносице.       — Понятия не имею, — шёпотом отозвался Фил и посмотрел в окно; на тёмно-синем стекле, как на открытке, застыли два размытых силуэта: лица ещё можно было различить, но всё, что ниже плеч, сливалось в одно большое тёмное пятно. Фил усмехнулся: — Если честно, я никогда ничего такого не чувствовал. Ни с кем. И мне это нравится.       Вместо ответа Варя прижалась к нему и тихо рассмеялась.       Потом они выпили ещё чай, доели все яблоки, добрались до бананов, и всё рассказывали друг другу забавные, нелепые, до невозможности глупые истории из детства. До этого вечера их всегда связывал Артём и они не задавали лишних вопросов, но теперь как будто узнавали друг друга заново, — и Филу казалось, что он был счастливым ребёнком. Ведь ему так же, как и Варе, родители закатывали деньрожденские вечеринки в двух лучших центрах города поочерёдно и приглашали туда весь класс. Ведь ему так же, как и Варе, дарили самые классные игрушки, которыми он завоёвывал восхищение всех пацанов в началке. Ведь ему так же, как и Варе, первому купили айфон, а потом и айпад — и он завоевал почёт даже у старшеклассников.       Только почему-то Варя с радостью прочитала сообщение отца и кинулась сооружать для него ужин (когда Варя отвернулась, Фил украдкой глянул незаблокированый экран и нахмурился: Олег Николаевич не просил готовить ужин), а когда Филу пришло сообщение от матери с требованием вернуться домой, настроение внезапно упало.       — Это даже хорошо, — ободряюще улыбнулась Варя, наблюдая, как Фил одевается. — Боюсь, папа ещё не готов.       — К чему?       — К конкуренции, — расхохоталась Варя и чмокнула его в уголок губ.       Фил сверился с картами и пулей вылетел из подъезда: у него было пять минут, чтобы успеть на ближайший автобус, который жёлтой иконкой застыл пока у автовокзала. У подъездной двери, показалось Филу, он столкнулся с тяжёлым взглядом таких же тёмных, как у Вари, глаз. Этот внимательный мрачный взгляд пробрал его холодком до самого позвоночника, но Фил постарался не думать об этом: он отбежал на пару шагов, развернулся и помахал на прощание тоненькой фигурке в залитом жёлтым светом окне. Варя махнула в ответ.       После Вариного дома в квартиру возвращаться не хотелось. Фил ехал в автобусе стоя, притеснённый заводчанами в замасленных горьких куртках и бабками, которые, кажется, только и делали что катались туда-сюда, а губы мятой покалывал Варин прощальный поцелуй. Они поцеловались на прощание так, как целовались родители: быстро, деловито, мимоходом, но почему-то именно этот поцелуй казался настоящим.       Город стремительно тонул в вечере. В автобусе зажглись мутные оранжевые лампы, у остановок вспыхнули равномерным мерцанием шары фонарей, а за замороженными набело окнами замелькали подсвеченные зелёным, розовым, красным, жёлтым вывески аптек, продуктовых, алкашек и снова аптек. Фил зачитывал их вполголоса, чтобы не вслушиваться в видео о нехимическом оздоровлении, которые смотрела бабуська на сидушке прямо под ним, чтобы не знать, о чём гогочут крупные мужики с зеленоватыми наколками на пальцах, только что рявкнувшие на двух маленьких девчонок со спортивными сумками, чтобы не сталкиваться с любопытствующим взглядом девчонки с жирными стрелками и бордовыми губами, в одиночестве ехавшей на последнем сидении. Жаль, никто пока не придумал, как людям телепортироваться из одной точки в другую: была бы такая возможность, Фил непременно воспользовался бы ею и уже бы заперся в комнате наедине с невесёлыми мыслями и не пришлось бы прикладывать кучу усилий, притворяясь в автобусе невидимым.       Делать вид, что бабка, вставая, не наступила (разумеется, совершенно случайно) каблуком сапога на ботинки, что кондуктор не налетела на него, когда автобус резко затормозил, что женщина, севшая на место бабки, не пыталась взглядом сдвинуть его в сторону, чтобы рядом с ней встал её ребёнок с широченным школьным портфелем, что мужик, которого всем автобусом ждали с минуту, не теранул его куртку по-походному огромным рюкзаком, тогда как свой Фил держал в руке, — делать вид, что всё в порядке, становилось сложнее. А запас энергии на конфликты он уже исчерпал.       Наконец из-за поворота показалась новостройка Фила. Подсвеченная огнями окон жилых квартир, в пару десятков этажей, она возвышалась над замызганными серо-розовыми, серо-жёлтыми, серо-зелёными и просто серыми пятиэтажками, как новогодняя ёлка на городской площади. Фил с облегчением выдохнул и, бесцеремонно распихав локтями всех, кто стоял по пути к выходу, первым вывалился на остановку.       Телефон в кармане (а в унисон ему и умные часы) разрывался от вибрации: мать накидывала сообщения, на которые Фил отвечать не собирался. Отбежав от остановки шагов на десять и избавившись от ощущения ввинчивающегося в позвонки осуждающего взгляда, Фил закурил.       От остановки до дома идти было минут пятнадцать: сначала через дорогу, потом через три двора с обновлёнными детскими площадками и совсем без фонарей, вдоль продуктового, чудом сохранившегося в неизменном с начала нулевых виде, но сегодня Фил не заметил, как перед его носом вырос забор.       — Да чтоб вас, — раздражённо фыркнул Фил и зарылся в рюкзак.       По инициативе его родителей остальные жители новостройки скинулись и летом обнесли двор высоким чёрным забором. Правда, прутья в заборе находились друг от друга довольно далеко, и дети поменьше проскальзывали сквозь них без особых усилий и бесцеремонно хохотали на детской площадке, а кто привык срезать здесь путь просто-напросто раздвинули прутья в нескольких местах. Фил знал пару таких дырок и сам нырял в них каждый раз, когда забывал ключ от калитки, но сегодня кружить настроения не было.       На дне рюкзака Фил наконец-то нащупал домофонный ключ. Калитка открылась с надоедливым пиликаньем, а захлопнулась с противным протяжным скрипом. Фил скользнул взглядом по окнам: свет горел только в отцовском кабинете, в кухне и гостиной было темно.       Никто его не ждал.       Фил злобно попинал подъездную дверь, стряхивая с ботинок снег, и ввёл пин-код.       На пороге квартиры его встретила мама. Сложив руки под грудью, она стояла на пороге прямо под лампой в коридоре, отчего иероглифы и драконы на бордовом халате, который она привезла из последней деловой поездки в Китай, казались золотыми; дверь была распахнута настежь.       — Мам? А ты что тут? — выпалил Фил, едва вышел из лифта, и спрятал ключи от квартиры обратно в рюкзак.       — И тебе привет, сын, — поджала пухлые губы мама и сняла с халата несуществующую волосинку. — Увидела тебя в окно, решила встретить. В конце концов, ты мой сын. Хотя ты об этом забываешь. Тебе даже слово в ответ написать сложно.       — Прости, — буркнул Фил, разглядывая сбитые носки ботинок. — Дела были.       — Дела-а… — протянула мама. — Проходи, деловой. Заодно расскажешь, что у тебя там за дела такие.       Фил дёрнул щекой и пробормотал:       — Другу помогал.       Мама сдвинулась в сторону, и Фил прошмыгнул в квартиру, уворачиваясь от скользящего поглаживания по голове. Дверь захлопнулась, по коже прокатился неприятный холодок — смутное предчувствие скандала. Фил присел на деревянную скамью и стал расшнуровывать ботинки. Впервые в жизни.       Мама не ушла в кухню, не скрылась в кабинете отца, не вернулась к просмотру сериала и раскрашиванию картин по номерам — вместо этого она нависла над ним, как училка на контрольной. Фил сосредоточенно распутывал шнурки. Тонкие, жёсткие, они больно царапали подмороженные пальцы. Фил покусывал щёку изнутри и ждал какого-нибудь вопроса, после которого мог бы громыхнуть дверью и запереться в комнате. Однако мама молчала, а Фил макушкой ощущал её пытливый колючий взгляд: в узком коридоре от него некуда было деться.       Глянув на неё исподлобья, Фил сорвал с головы шапку и бросил рядом с собой. Мама молча отодвинула дверь шкафа-купе в нише и закинула шапку на верхнюю полку. Фил стянул один ботинок, взялся за второй.       Мама продолжала молчать. Из глубины квартиры слышалось приглушённое отрывистое бормотание: отец опять проклинал кого-то не то за глаза, не то по телефону. Пахло чистотой. Значит, поужинали без него. «И к лучшему, — подумал Фил, сбрасывая второй ботинок. — А то опять испортил бы им аппетит». Он стянул пуховик, стараясь не отсвечивать порезанным рукавом, и задрал голову.       — Ну что? — развёл он руки.       — Ничего. Жду объяснений.       — Я уже всё объяснил.       — Нет, дорогой, ты мне ничего не объяснил, — в мамином голосе угрожающе зазвенел металл. — Где ты шлялся допоздна, почему игнорировал мои сообщения, почему сбежал с классного часа, почему ничего не сказал. Пока не расскажешь — ужинать не сядешь.       — Какая жалость, — закатил глаза Фил и, не удержавшись, с торжеством добавил: — Я ведь уже поужинал.       Мама дёрнула бровью:       — Ты не забыл, Филипп, что у тебя вообще-то есть дом?       — Фил. Я просил называть меня Фил.       — Я дала тебе имя Филипп, будь добр, носи его с гордостью, — прищурилась мама. Острые бледно-розовые ногти забарабанили по плечам. — Так вот, Филипп, ты не забыл, что у тебя вообще-то есть дом?       Приглушённое бормотание отца в кабинете переросло в яростную матерную ругань. Мама цыкнула и, сделав пару шагов в сторону, прикрикнула:       — Андрей! Рабочий день давно закончен. Не хочешь с сыном поговорить?       — Сейчас, Маришка, иду, — спокойно отозвался отец.       Хлопнула дверь, щёлкнул замок, матерная ругань стала тише, но изысканнее. Фил закатил глаза.       — Что ты мне тут глаза закатываешь? Объясни, почему мне звонит Янина Сергеевна и спрашивает, почему тебя не было на подготовке к последнему звонку.       — А у неё ты не спросила? — сощурился Фил. — Это ж она решила, что за нами надо ходить, как за малолетками.       — А вы что, сильно взрослые? — Мама расхохоталась. — Вы ещё дети. И она правильно сделала, что позвонила мне. Вы ещё дети, и за вас несёт ответственность она. И родители. Ты должен был быть в школе. Где ты был?       — Дело было.       — Твоё единственное дело, Филипп, — это учиться! Учиться нормально, по-человечески, а не перебиваться с двойки на тройку! Если ты не поступишь в универ, от армиии тебя отмазывать никто не будет.       — Коне-ечно, — осклабился Фил.       Точно так же они угрожали отправить его в технарь вместо десятого класса — и тем не менее, он заканчивал одиннадцатый. Это подлило масла в огонь. Мамины реплики стали длиннее, голос — громче. Даже крики отца потонули в звенящих паузах между фразами.       — Не надо мне тут улыбаться! Думаешь, тебе всё позволено? Можешь делать, что хочешь. Шляться, где хочешь. Жить, как хочешь. А мы тебе просто так за это деньги давать? Ошибаешься, милый. Мы с твоим отцом через столько прошли, чтобы ты родился, чтобы ты ни в чём не нуждался. Где твоя благодарность?       — За что? — полушёпотом простонал Фил, растирая ладонями лицо.       — Да за всё, — отец возник в коридоре неслышно: только на лицо Фила упала широкая чёрная тень. — Катаешься, как сыр в масле. Туда его отвели, сюда его отвезли. На море его свозили, телефон ему подарили. Абонемент в спортзал оплатили. В школу приличную пристроили. А ты вообще не сечёшь ситуацию. Ты нам обязан всем, что имеешь. Так что относись к этому с уважением. И не дерзи матери.       Фил искоса глянул на отца. Тот стоял в шёлковой рубашке и серых брюках со стрелками — как и всегда, в том же, в чём с утра уходил в офис, — и сверлил его ледяным взглядом из-под чёрных кустистых бровей.       — Да я не…       Отец поднял ладонь, вынудив Фила умолкнуть на полуслове.       — Не хочу слышать никаких оправданий. Чётко скажи, где ты шлялся пять грёбанных часов.       — Шесть, — подсказала мама елейным полушёпотом. — Уже восьмой час.       — Тем более. Это целый рабочий день.       Фил помассировал круглый шарик шрама между большим и указательным пальцем — отцовская попытка заставить его бросить курить — и глянул на них исподлобья. Мама навалилась спиной на серую стену и смотрела на него сквозь ресницы, приподняв одну бровь. Отец, прислонившись плечом к арке, украдкой переписывался с кем-то и барабанил пальцами по стене. Глухие ритмичные удары по дереву вбивались в сознание, и с каждым Фил внутренне съёживался. Он снова казался себе шестилетним мальчиком, разворотившим велосипед, разбившим коленку, расколовшим мамину любимую чашку, — вечно виноватым, вечно оправдывающимся и вечно разочаровывающим родителей.       Фил мог бы рассказать им и о Варе, и об Артёме, и о наркомане, ведь они всё равно не стали бы слушать. Мог бы выдумать небылицу, ведь они всё равно не стали бы проверять. Мог бы поделиться с ними полуправдой и рассказать, что они с Варей встречаются, но ему бы не поверили. Поэтому Фил выбрал молча растирать ладонями лицо до тех пор, пока отцу не позвонили. Он нахмурился, виновато глянул на мать и скрылся за аркой. Хлопнула дверь кабинета. Фил выдохнул в сложенные ладони и умоляюще посмотрел на маму.       Мамино лицо смягчилось, она взбила пальцами поникшие за день светлые локоны и присела рядом с ним, положив его куртку на колени. Разумеется, порез мама заметила сразу же.       — Это что, Филипп? — спросила она, но уже без былого негодования.       — Это… Это просто вещь? — улыбнулся Фил.       Мама веселья не разделила, и Фил отвесил себе мысленный подзатыльник: глупо было полагать, что то, что работает в Вариной семье, сработает с его родителями, но попытаться стоило.       — Любая вещь стоит денег, Филипп. Денег, которые твой отец зарабатывает и день, и ночь. Ради которых он не может нормально даже в отпуск съездить, не отвлекаясь на работу! А ты говоришь «просто вещь». Ты хотя бы пятьсот рублей в жизни своей заработал?       — Да. На автомойке, — нахмурился Фил. — Я сам куплю новую.       — Сам он купит, — всплеснула руками мама. — Что ты сам купишь? Знаешь, сколько такая куртка стоит? Сколько её везли? Откуда её везли?       — Да я не просил. Можно на алике заказать. То же самое будет.       — То же самое у него…       Мама закатила глаза и тоненько хохотнула. Фил запустил пальцы в волосы и пожал плечами. Этот день размотал его по асфальту, продолжать бессмысленный разговор не хотелось.       В глубине квартиры отец обозвал кого-то последними словами и, бормоча проклятья, хлопнул дверьми кабинета и туалета поочерёдно.       Фил хрюкнул, усмехнулась мама и легонько толкнула его плечом. Фил обернулся. Мама с грустной улыбкой смотрела на него, и в её серых глазах, обычно недовольно прищуренных, холодных и тёмных, Фил вдруг различил нежность, с какой на него смотрела Варя. От этого защипало в носу.       — Что мне с вами делать, а?       — Простить и отпустить? — дёрнул уголком губ Фил и погладил сбитые костяшки.       — Что с руками? — Мама с тяжёлым вздохом обхватила его запястье тёплой мягкой рукой. — Опять подрался? Говорила отцу, его дурная энергия ребёнка испортит. Надо было настоять, чтобы ты на скрипке продолжил играть.       — Скрипач не нужен, — тихо усмехнулся Фил и выдернул руку. — Можно я помоюсь? От меня воняет.       Не дожидаясь ответа, Фил подцепил рюкзак за надорванную лямку и потащился в комнату.