Домик лесной ведьмы

Перед смертью Винсент Ван Гог сказал: «La tristesse durera toujouts» («Печаль будет длиться вечно»). Я использовала эти слова как гимн, как девиз долгие 24 года своей жизни. Мои родители... Наверное, все грустные истории о непростом детстве, разбитых надеждах и недопонимании начинают с этой фразы. Но я вправе говорить, что мое детство было трудным. И потому опустить рассказ о времени, в котором я начинала свое становление, как личность, было бы грехом. Мать и отец безумно любили искусство — больше, чем свою, казалось бы, долгожданную дочь. Они выкупали картины известных художников, отваливая за это целые состояния — благо, средства имелись; заказывали копии картин, которые были недоступны для покупки; посещали выставки, театры и заводили какие-то совершенно бесполезные знакомства. А я — худенькая симпатичная рыжеволосая девочка — люто ненавидела все работы, что украшали стены нашего дома. На этом мои причины ненавидеть происходящее не кончались. Меня начинало трясти, как только я представляла, что после учебы мне следует отправиться не домой, чтобы засесть с книгой в своей комнате, а в музыкальную школу, которую мне не удавалось даже прогулять. Если я не появлялась хотя бы один день, Рита Львовна, моя учительница, сразу докладывала о моем отсутствии родителям, и те приглашали ее домой. А он, на секунду, находился в 30 км от города. Огромный дорогой особняк с великолепным садом снаружи, холодный и безжизненный великан — внутри. Тут мне уже некуда было деваться. «Ева, ты должна стать знаменитой и интересной личностью. Попробуй пианино, скрипку, напиши стихотворение. Почему у таких творческих родителей родилась такая бесталанная дочь?» — мать постоянно заводила эту шарманку, а я от злости ломала смычки и рвала нотные тетради. Однако выбора у меня не было. Отец в наших с матерью ссорах всегда оставался нейтральной, я бы сказала — незаинтересованной, стороной. Но ему не только до меня не было дела. Помню, что мать часто плакала, подозревая его в изменах, а тот и не отрицал ничего. Пропадал неделями, а когда возвращался, то с улыбкой на лице и парочкой билетов в руках говорил: «Ми аморе, мы едем в…». И мать, будто сразу позабыв о своих пролитых слезах, начинала собирать чемодан, приговаривая, какой хороший муж ей достался. Первое время я пыталась поговорить с ней откровенно, по душам. Мне было противно не столько от поведения отца, сколько от того, что мать все это терпела, расплываясь в искренней улыбке каждый раз, когда ей в руки попадали очередные билеты. Несколько раз, когда она успокаивалась от истерики, я подходила и спрашивала, почему же она все это терпит, но в ответ не было ни звука. Она просто смотрела опухшими красными глазами на картины, висящие в их спальне, и глубоко вздыхала. Я оставила идею проявить сострадание к этой несчастной глупой женщине и научилась закрывать глаза на подобные моменты в нашей семье. И так продолжалось всю мою сознательную жизнь. Родители ссорились, мирились, уезжали на несколько месяцев из дома, оставляя меня с заносчивыми служанками. Поэтому очень часто я специально прогуливала музыкальную школу, чтобы Рита Львовна приходила ко мне, придавая своим присутствием огромному и холодному дому нотку тепла и уюта. Я не любила музыку, но безумно любила ее. Хрупкая, стройная музыкантша, всегда ровно держащая осанку. Она почти не наносила косметику, подчёркивая ей разве что присущую от природы красоту. Каждый раз на уроки Рита Львовна надевала коричневые платья разных оттенков с белыми воротниками, на которых обязательно красовалась ручная вышивка веточек рябины или воробьев, и черные туфли на маленьком каблуке. «Ева, я бы на твоем месте не придавала словам родителей большого значения. Скажу тебе по секрету, но я считаю, что скупать все картины к ряду, хлопать в театрах на скучных пьесах, когда хлопают все, и повторять одни и те же заученные фразы на иностранном языке — не значит быть талантливыми. Твои родители богаты, и им приходится таким образом поддерживать имидж «высшего» общества», — Рита Львовна иногда была свидетелем наших с матерью баталий по поводу моей бесталанности, но старалась меня успокоить, как умела. И я не могла с ней не согласиться. Вся эта родительская просвещенность в искусстве — вынужденная мера, фарс, который проел им насквозь мозги. Я поила свою наставницу чаем, а она, в свою очередь, иногда отвлекалась от урока и рассказывала мне теплые и душевные истории о своем юношестве. Я думала, что так будет продолжаться еще очень долго, но… Когда мне исполнилось 15 лет, Рита Львовна очень сильно заболела и, как только очередное занятие было окончено, она попросила меня задержаться на пару минут. Мы часто так делали, но в тот раз воздух как будто приобрёл тяжесть: мне казалось, я могла дотронуться до пустого пространства между нами рукой и ощутить, как между нами стоит толстая стена. Я точно не помню, какой недуг ее настиг. Ни то лейкемия, ни то рак головного мозга. Но выглядела она безумно страшно и бледно. Рита Львовна никогда не была полной женщиной, а теперь ее фигура вовсе растаяла, и хрупкие кости почти прорывались сквозь тонкую, казавшуюся голубой, кожу. На щеках было немного румян, но пустые стеклянные глаза давали понять, что болезнь слишком сильна и никакими румянами ее не скрыть. Она расставила своими костлявыми руками белый сервиз и наполнила кружки бледно-розовым чаем. — Ева, ты — моя любимая ученица. Я встречала множество детей, подростков и даже взрослых людей с дикой тягой к музыке. Скажу, что я сделала из них хороших музыкантов, кто-то даже стал известным. Но ты удивительная. — Почему? Не думаю, что я стану знаменитостью. Я не то чтобы не люблю музыку, но это точно не то, чем я хочу заниматься. — А чем ты хочешь заниматься? — Я открою свое дело и добьюсь в нем больших успехов: я вам первой расскажу обо всем, как только окончу институт. — Хотя я на тот момент знала, что та не доживет и до моего окончания школы. — Так почему я Вам кажусь особенной? — Ты не просто не любишь музыку, ты ее ненавидишь. Но твоя злость к занятиям и этому делу, к игре придают какой-то особый шарм. У тебя талант. Свой собственный талант. — Что значит «свой собственный талант»? — Кто-то рождается музыкантом, кто-то придумывает свои уловки для придания игре волшебства и загадочности, некоторые усердно работают. У каждого свой секрет. Так и с тобой, импульсивность — твоя специя. Продолжай играть. — Я слышала, что Вы покидаете этот город на следующей неделе, — я не хотела давать ей обещание, которое выполнять не собиралась. — Я уезжаю сегодня. Обучение мы окончили, дипломы вам выдадут директора. Это наша последняя встреча. Это была и правда последняя наша встреча. Мне безумно больно было с ней расставаться. Я смотрела на стрелки часов, прикидывая в голове, сколько будет длиться еще наша беседа, умоляя время остановиться. Очень крепко обняв Риту Львовну на прощание, я навсегда запомнила ее запах: смесь терпких лекарств и лавандовых духов. До сих пор не знаю, в какой город или село уехала Рита Львовна. Ей было всего 38 лет, и подарила она их только музыке. Ни семьи, ни детей, только ноты, ноты, ноты… Я уверена, что она не боялась смерти, но та пришла слишком рано, что не могло не вызывать обиды за такого прекрасного человека, который мог бы воспитать еще не один талант. Во время нашего последнего разговора музыкантша подарила мне на память шкатулку. Это была ручная работа, созданная из сосны. Шкатулка была довольно большой: туда можно было уместить три тома хорошей книги или наполнить ее памятными безделушками. На передней боковине была изображена своя история: горы, железная дорога и поезд, идущий своим неспешным ходом прямо по маршруту в неизвестный нам пункт назначения. На верхней части шкатулки располагался домик, скрывшийся в лесной чаще. А в уголке красивым шрифтом было вырезано «Любимой Рите». Вся коробочка была покрыта лаком. Конечно, Рита Львовна не стала рассказывать откуда у нее такое сокровище, но очень настойчиво вручила мне ее в знак нашей дружбы. Болезнь отняла у меня единственного близкого человека, и тогда я осталась совершенно одна. Очень долго мой еще детский разум не мог смириться с потерей своей единственной любимой женщины. После ее ухода я больше не притрагивалась к пианино. Лишь шкатулка, подаренная мне от всей души, постоянно притягивала к себе мой взгляд. Я туда сложила некоторые нотные тетради и свою любимую книгу «451 градус по Фаренгейту» Рэя Брэдбери.