Один день (из) жизни

      За окном громыхало уже совсем нешуточно. В такт разыгравшейся грозе подвывала операционная медсестра Танечка. Кудряшки на ее затылке дрожали, а рыдания периодически срывались в судорожные вздохи. Дождь заливал окна, старые рамы не выдерживали такого напора, и на подоконнике уже собралась небольшая лужица.       Хирург Владимир Иванович сидел прямо на полу ординаторской, привалившись спиной к запертой двери, и безуспешно пытался оттереть руки от крови влажными салфетками. Салфетки пахли чем-то приторно сладким. Кровь уже въелась под ногти, в кожу и оттираться приторными салфетками не желала ни в какую.       Дверь за спиной Владимира Ивановича подрагивала, слышалось жалобное поскуливание, — Жорик очень хотел войти. После разорванного горла пациента из шестнадцатой и задушенной санитарки, доверия к Жорику не было никакого. Владимир Иванович подумал немного, принял решение, резко поднялся, достал из-под вечно протекающей раковины огромный тяжелый разводной ключ, щелкнул замком и рывком распахнул дверь. Танечка мгновенно затихла, зажимая рот руками и втягивая голову в плечи.       Жорик, стоя на четвереньках, поднял голову. Владимир Иванович мощно ударил его точно в висок. Удар получился хирургически точным и выверенным. Череп Жорика глухо хрустнул и вдавился внутрь. «Клиновидная и височная», — услужливо подсказал Владимиру Ивановичу двадцатилетний опыт работы. Тело накренилось и ничком рухнуло на пол, как мешок с песком.       Новоиспеченный убийца присел у трупа на корточки, аккуратно положив рядом окровавленный ключ, и осторожно перевернул Жорика на спину.       — Владим…иваныч, не трогайте! — придушенно раздалось сзади — это Танечка наконец прекратила истерику и таращилась на Жорика, высовываясь из–за дверного косяка. — Не трогайте! Без перчаток, маски, не на…до!..       Владимир Иванович только хмыкнул — после ночного побоища в третьем хирургическом, откуда он вытаскивал оцепеневшую Танечку за шкирку, на нем живого места не осталось. Зеленая хирургическая роба Владимира Ивановича была сплошным желто-коричневым пятном. Осколки костей, частицы плоти и мозгового вещества россыпью виднелись на лице, руках, в наполовину седых коротких волосах.       «Обойдусь без защиты. Нет времени», — подумал Владимир Иванович, но на плечо ему тут же шлепнулась пара чистых перчаток.       Танечка, натягивая на пухлые ручки вторую пару, решительно протиснулась мимо, присела рядом с трупом и посмотрела на шефа вопросительно — констатация смерти, для начала? Владимир Иванович кивнул ей, надел перчатки и, прищурившись, осмотрел труп.       В клинической больнице округа очень ранним июньским утром было совсем тихо. Еще пару дней назад воздух здесь плавился от жары и звенел от криков, стонов, сирен скорой помощи, грохота каталок и перебранок медперсонала, периодически впадающего в панику. Теперь же были слышны только слегка затихающие громовые раскаты и шум дождя.       В коридоре третьего этажа двое медиков, тихо переговариваясь, осматривали своего последнего пациента:       — Владимиваныч, что это? Как вы думаете?       — Пока не знаю, Тань. Скорее всего, нейроинфекция.       — Менингит?       — Нет, что-то другое.       — Но почему так стремительно?! Сутки и… всё! Почти все заболевшие… все! А выжившие… откуда у них эта агрессия?! А мы? Почему мы не…       — Не знаю. Нужно выяснить.       Их пациент между тем медленно остывал.       В это время в приемном покое за стойкой, прямо на полу, вытянув ноги, сидела худая светловолосая девушка. Темная толстовка зияла наполовину оторванным правым рукавом. Девушка молча, не мигая, рассматривала свои кеды. Левый был немного пыльный, зато белый шнурок не пострадал и задорно топорщился бантиком. Правый сплошь покрывал слой запекшейся темной крови и каких-то… мясных ошметков. Шнурка из-под этой корки видно не было. Уже подсохший кровавый след тянулся по щиколотке вверх, и дальше — по колену, пропитав джинсы, заканчиваясь круглым тёмным пятном на бедре.       Девушка отрешенно потрогала пятно и штанину — она была целая, но пропиталась насквозь.       «Нужно отмыть… снять, спиртом или… уже поздно?..»       Мысли скакали в голове, как теннисные мячики, невозможно было сосредоточиться, невозможно хоть как-то оценить всё произошедшее, невозможно ничего осмыслить. Мозг словно выстроил вокруг себя ледяную стену, отказываясь принимать хоть какие-то сложные мысли, кроме «Ты жива», «Сиди тут» и «Ни звука!»       Девушка вдруг сильно вздрогнула, вскинулась, но потом снова обмякла, сползла на пол и продолжила рассматривать свои кеды.       «Что случилось? Почему… что со мной? Спокойно, Мила, спокойно… сосредоточься. Вдох-вы-ы-ыдох, вдох… тихо, тихо. Ни звука. Тихо, Мила… тихо».