Один день (из) жизни

Розе Петровне не спалось. Адово пекло не давало нормально дышать, болезненно стискивая что-то внутри, заставляло одышливо покашливать и отчего-то чесаться. Воскресенье прошло, считай, зазря — весь день продремала, а сейчас — полтретьего ночи, а сон не идёт. Еще вечером в субботу внучок Витька должен был увезти любимую бабуленьку на дачу, она уж и сумочку сложила, ан нет. Вильнул хвостом, сердешный, хорошо хоть отзвонился, мол, дело у него важное. Угу, конечно, очень важное дело у него,  и называется оно —  «Катюсик». «Катюсик то, Катюсик сё, а мы — что? — ревниво вопрошала Роза Петровна у подсохшей герани на подоконнике. Вздыхала, ставила чайник и сама же себе отвечала. — А мы что? А мы — нАсрато…» — в сердцах хлопала ладонью по столу и обиженно поджимала губы. Чаи распивай, да в окно пялься, вот тебе и все развлечения. А чего туда пялиться, если темень и фонарь только у соседнего дома горит? Уж и свет выключила, и стульчик на наблюдательном пункте установила мягонький, а толку? Нету никого,  даже котов. «Днем то хоть Жорик куролесил — ужрался в хлам, орал, обматюгал участкового,  комееедь, лучше, чем у Малахова! А участковый то, какой-то воловый совсем был, даже в кутузку дебила пьяного не уволок, ушел и всё тута… наши доблестные ор-га-ны», — язвительно выделила про себя последнее слово Роза Петровна. Когда начало светать, из соседнего двора вышел Жорик. Бабулька резво приподнялась на стуле, вцепившись в него орлиным взглядом… Сделав несколько нетвердых шагов, Жорик покачнулся и рухнул на ближайший газон. «Дебила кусок! — сквозь зубы констатировала Роза Петровна. — Помер, что ль?..» Словно почуяв такую мощную поддержку со стороны наблюдающей общественности, Жорик дернулся, приподнялся и на четвереньках довольно резво прошкандыбал до подъезда. Взгромоздившись на лавочку, Жорик тут же лег, какое-то время долго и обстоятельно чесал что-то под мышкой, длинно и громко, со стоном, вздохнул и затих. «Вот теперь точно помер! — уверенно подумала Роза Петровна, открывая окно пошире, и вглядываясь в свернувшееся калачиком тело. — Милиция или сначала в скорую? Может, МЧС-никам?..» Глубокий рокочущий звук за окном, прервал сладкие мечты о выполнении гражданского долга и проявлении похвальной бдительности. Роза Петровна сникла: «Сволочь, мало того, что не сдох, еще и храпит на весь двор, ирод! — она вдруг почувствовала себя очень уставшей. — Ух, духота, пойду прикорну чуток». … что-то горячее и очень яркое проникало сквозь веки, распаляя тяжёлую монотонную боль. Убрать, стряхнуть это ладонью. Роза Петровна с закрытыми глазами махала рукой, пытаясь отогнать солнечный луч, упавший на бледные веки. Мысли ворочались внутри головы тяжелыми плотными шарами, тёрлись друг о друга и словно поскрипывали. Острая боль прошла меж рёбер, поднимаясь вверх, по позвоночнику прямо в голову. «Сердце… или нет?.. как же так… Ох… душно… выйти… на воздух, на воздух…» — пронзительная боль вспыхнула в локте, прокатилась вверх, до плеча, по шее, дыхание перехватило. Роза Петровна сползла по лесенке вниз, толкнула обшарпанную дверь подъезда и вывалилась на улицу. «Куда… куда дальше? — очень хотелось крикнуть, заорать, позвать кого-то. — Не мо-гу, не мо-гууу… котеньки мои, где… мои котеньки?..» Полуползком до пышных кустов, где совсем недавно вываливала наглым уличным котам рыбьи головы. Боль накатила резко, словно вырывая позвоночник, ударяя сзади в голову и прокатываясь к глазам. Роза Петровна рухнула на спину, выгибаясь. Под кустом сидел облезлый черно-белый кот и меланхолично смотрел на ее корчи. Боль вдруг резко отпустила, стало почти хорошо. Кот продолжал смотреть. По травинке взбиралась упрямая зеленая гусеница. Солнце просвечивало тонкими лучиками сквозь нежную кружевную листву. Боли больше не было, но Роза Петровна поняла, что не может крикнуть, или протянуть руку… она поняла, что не может даже… закрыть глаза. Было очень тихо, странно тихо. Почему странно? Почему так непривычно и неправильно тихо? Ах, да. До сих пор лежащий на лавочке Жорик, больше не храпел. «Всё, всё. Спи», — только и успела подумать Роза Петровна.