Вкус безнаказанности

      Мне было двенадцать, когда я впервые так близко увидел полицейского. Мы жили в небольшом домишке на окраине Детройта, возле тридцать девятого шоссе. Это было хорошее место, если не считать постоянно проезжавших патрулей полиции, которые мониторили территорию на предмет девиантов. Они уже не раз бывали в нашем доме, и нам с братом запрещалось выходить из своей комнаты, когда это происходило. Но мы любили следить за происходящим из приоткрытой двери, в которую по очереди заглядывали. Вместе с полицейским всегда приходили андроиды. Их можно было узнать не только по светящейся штуке на правом виске, но и по поведению. Они всегда держались прямо, никогда не улыбались и всё время молчали, пока люди разговаривали с нашей матерью. Я хотел бы оказаться поближе, чтобы как следует их рассмотреть, но Ричард не выпускал меня, говоря, что я только навлеку беду на нас.       У нас в доме никогда не было никаких андроидов. Мы вообще едва сводили концы с концами, и денег зачастую не хватало на хлеб, что уж говорить про андроидов, которые могли бы готовить нам еду и убираться в доме. Мама одна зашивалась на двух работах, чтобы прокормить нас с братом. Мы с Ричардом близнецы, но не такие, про каких обычно писали в книгах и показывали в фильмах. Мы не носим одинаковых вещей, да и внешне немного различаемся – у меня карие глаза, лицо намного бледнее, родинок на нём явно больше. Ричард старше на семь минут, глаза у него серо-голубые, и он чуть выше меня ростом, да и ответственности в нём больше, чем во мне. Он часто помогает матери по дому – убирается, готовит ужин, орёт на меня, если я что-то делаю не так… я люблю Ричарда, но иногда он мнит себя слишком взрослым.       Я прекрасно помню тот солнечный день, когда мы с Ричардом вышли на небольшую лужайку возле нашего дома и решили поиграть в бейсбол. Конечно, у нас не было настоящей биты – вместо неё мы использовали старый черенок от топора, а вместо мяча безобидно скомканную бумагу. Ричард учил меня отбивать, комкая в руках наш самодельный мяч и посильнее размахиваясь. Я стоял, расставив ноги пошире и пытаясь представить траекторию полёта мяча, который даже при всей силе Ричарда не мог попасть точно в цель, ведь был из бумаги.       Идущего позади Ричарда полицейского я заметил лишь краем глаза и просто решил узнать, долетит ли мяч до его ног. Через секунду мой брат сделал бросок, и я, как следует прицелившись и размахнувшись, ударил по летевшему мне прямо в лицо мячу. Но удар получился точный и даже мощный, я мог бы начать ликовать и дразнить брата, что теперь буду отбивать лучше него, но моя радость внезапно омрачилась, когда я увидел, как скомканная в шар бумага угодила прямо в лицо тому полицейскому.       Я замер на месте, опустив на землю черенок от топора. Ричард быстро обернулся и, поняв, что произошло, бросил на меня уничтожающий взгляд.       Видя, как полицейский идёт к нам, внутри у меня всё похолодело. Мужчина снял очки, и глаза его недобро сверкнули.       — Думаешь, эта выходка сойдёт тебе с рук? — заорал полицейский, подходя вплотную ко мне.       Не успел я ахнуть, как он влепил мне пощёчину, а потом и пнул в живот, когда я упал к его ногам. Потрясённый Ричард бросился к нам, встав между мной и полицейским, который снова замахнулся для нового удара.       — Сэр! Сэр, прошу вас, не надо! Мой брат не специально, он не хотел… — начал умолять полицейского Ричард.       Полицейский оттолкнул брата и снова пнул меня. Я начал кашлять, пытаясь выплюнуть попавшую в рот грязь. На крыльцо выбежала наша мама, которая пришла в ужас от увиденного. Ричард снова встал между нами, вытянув вперёд руки и пытаясь хоть как-то защитить меня.       — Прошу, сэр, остановитесь! У нас есть немного денег, я могу заплатить.       Полицейский остановился, внимательно смотря на Ричарда, после чего обратил внимание на нашу мать, которая в ужасе стояла на крыльце.       — Эй ты! Твой щенок не умеет себя вести. Неси деньги, или я отправлю его в питомник для малолетних за нападение на представителя закона!       — Я не нападал, — выдохнул я, поднимаясь на колени и держась рукой за живот, меня начало тошнить. — Вы сами на меня набросились!       — Коннор, замолчи! — на этот раз на меня зашипел Ричард, на лице которого был неподдельный страх за мою жизнь.       Мама убежала в дом, после чего выскочила оттуда, вся бледная, со свёртком в руках. Она протянула трясущимися руками свёрток полицейскому.       — Тут немного, но это всё. Возьмите и прошу простить моего сына, он правда не хотел, — залепетала мама.       Полицейский взял свёрток, развернул его и принялся пересчитывать деньги. Нахмурив брови, он всё-таки убрал свёрток в карман и надел на нос очки, тыча пальцем в мою сторону. Ричард всё ещё стоял между мной и полицейским, боясь, что мужчина вздумает снова меня бить.       — Воспитывай лучше своих отпрысков. В следующий раз я жалеть их не стану.       Полицейский взглянул на меня напоследок, пнул в нашу сторону комья грязи и с важным видом зашагал дальше.       Я смог подняться с земли, всё ещё держась рукой за живот. Ричард тяжело дышал, провожая полицейского взглядом, а потом бросился ко мне, схватил за плечи и стал трясти, словно куклу.       — Ты идиот? Зачем это сделал? — накинулся на меня брат, сверкая глазами.       На секунду я даже испугался, но потом злость взяла надо мной вверх, и я оттолкнул его, смотря чуть ли не с обидой.       — Я же сказал, что не специально! Думаешь, я хотел угодить ему в лицо и получить все эти неприятности…       — Я не об этом, — перебил меня Рич. — Зачем ты стал ему дерзить? Ты ведь знаешь, что с нами будет, если нас обвинят в сговоре с девиантами!       — Но у нас нет никаких девиантов! — заорал я.       Ричард наконец перестал меня трясти и заглянул мне в глаза, убрав со лба непослушную прядь, которая всегда выбивалась из моих стриженых волос. Сначала я подумал, что брат хочет меня ударить, но он крепко прижал меня к себе, и я почувствовал, как к глазам подступили слёзы. Плакать при Риче было унизительно, он обязательно поднял бы меня на смех, как это делал всегда, и потому я попытался вырваться, но его хватка оказалась очень крепкой.       — Тихо, Коннор, успокойся! Тихо, братишка! — Рич начал гладить меня по волосам и позволил уткнуться в его грудь, чтобы мои слёзы были видны только ему.       — Вечно ведёшь себя как взрослый, — промычал я, шмыгая носом и пряча глаза. — Почему полицейские так жестоки? Они все такие?       Ричард не ответил. Он продолжал успокаивающе гладить меня по голове, пока я шмыгал носом и пытался взять себя в руки. Не знаю, что сильнее злило меня в тот момент – то, что я, как девчонка, разревелся на глазах у брата, или то, что Рич не дал мне самому постоять за себя.       Мама тоже начала плакать. Она обняла нас, помогла подняться и стала ощупывать меня на предмет синяков. Я попытался убедить её, что со мной всё хорошо, и она грустная ушла в дом, ссылаясь на обед, который собиралась готовить. Я-то понимал, что из-за меня мы лишились последних денег, и вероятнее всего, два месяца нам придётся забыть о нормальном обеде.       — Мам, прости, — виновато выкрикнул я ей, но она уже скрылась в доме.       В последнее время она неважно выглядела и часто болела. Рич встречал её по ночам после работы и брал из рук пакеты, если ей удавалось взять немного просроченной еды из магазина. Иногда я ненавидел брата, а иногда очень сильно хотел быть похож на него. Школу я частенько прогуливал, но с каждым днём она всё больше была похожа на лагерь для военнопленных. Даже туда стали приходить полицейские. Наш старый учитель истории, мистер МакКензи, оказался замешан в сговоре и укрытии девиантов. Полиция пришла за ним однажды, после этого его никто больше не видел. С тех пор я прогуливаю, и не только из-за мистера МакКензи.       Когда нам с братом стукнуло шестнадцать, Ричард решил найти работу, чтобы матери было полегче содержать нас. Он устроился в магазин, продающий андроидов тем, кто был готов за них платить. То, что роботы были склонны к девиации, не остановило создателей Киберлайфа, завод не закрыли, а рекламу новых и новых моделей каждый день крутили по огромным электронным стендам в городе.       Ричард устроился туда уборщиком – мыл полы и протирал пыль с этих машин с цветной штукой в голове. Он рассказывал мне, какие модели привезли, и какие чаще всего покупают. Он говорил, что чаще всего андроиды были в спящем режиме и почти не двигались, чтобы не вызывать ненужного беспокойства. Продажи роботов стали падать, после того, как минула революция, длившаяся так долго.       Я был в том магазине всего несколько раз, когда Рич брал меня в ночную смену, чтобы я ему помогал. Эти андроиды… они как живые. Как самые настоящие люди. Отличала их разве что холодная кожа, голубая кровь и кружок на виске. Светодиод, как называл его Рич. Он мигал жёлтым, когда они были в спящем режиме. Когда функционировали, становился голубым. Наверно, здорово иметь в доме такого андроида, который помогает по хозяйству и разговаривает с тобой, если никто не хочет слушать…       Ричард говорил, что хочет служить в полиции, когда станет совсем взрослым. Будет ловить девиантов, ездить на крутой машине и получать огромные деньги, которые вытянут нас из бедности. Я же жил настоящим. Единственный, кто сможет хоть чего-то добиться в наше время, это наш одноклассник Элайджа Камски – упрямый и злобный ботаник, отпрыск богатеньких родителей. Их дом просто завален андроидами, которые покупались сыну только для того, чтобы он мог их разбирать и анализировать. Элайджа не раз рассказывал нам об этом, делая акцент, что модели ему покупались исключительно новые.       Таких, как мы, не ждёт безоблачное будущее, мы не родились с золотой ложкой во рту. Чем старше я становился, тем больше в этом убеждался. Работа, на которой вкалывали моя мать и брат, оплачивалась копейками, а за жильё и еду надо было платить. Чтобы выжить, нужно принимать отчаянные решения…       Жертвой моей первой кражи стал Элайджа. Я увидел, как из его расстёгнутой сумки в раздевалке торчит кошелёк. Наверно, это был тот самый удачный день, когда я решил не прогуливать школу и физкультуру. Схватив кошелёк, я быстро сунул его в свою сумку и спрятался в туалете, подождав, когда все уйдут. Камски ничего не заметил и, когда в раздевалке никого не осталось, я медленно покинул своё укрытие.       Надо сказать, что сердце у меня колошматилось как у самого настоящего преступника, а руки вспотели, да и на лбу выступила испарина. Мама всегда учила нас, что воровать плохо, что чужое брать нельзя и зарабатывать всё надо исключительно своим трудом… но с каждым днём я всё больше убеждаюсь, что выжить могут лишь те, кто умеет выкручиваться. И воровать.