Не усложняй

Антон, сука, Шастун такой живой, что Арсению больно на него смотреть. Антон шумный, размахивает руками при разговоре и без конца звенит своими браслетами, кольцами и бог знает чем ещё. Арс как-то шутит: странно, что среди всех висюлек у Шастуна не находится ни одного настоящего оберега. Антон отмахивается, говоря, что все продавцы подобного дерьма — шарлатаны, но кому как не Арсению знать, насколько сильной бывает рыночная магия. Можно потратить сотню рублей и купить безделушку, которая будет охранять тебя всю жизнь, а можно растратиться на систему безопасности, камеры в доме, толпу охранников, но пуля в лоб всё равно прилетит, сколько ни скрывайся за чужими спинами. Арсений знает — он был свидетелем. Попов за свою длинную жизнь редко жалел о собственном положении: сначала любимый сын, чуть позже уважаемый в обществе молодой человек, дамский угодник и любимец публики. Это было давно, и память о прошлом припорошена другими воспоминаниями: революции, войны, путешествия на другие континенты и постоянное ощущение побега. Арсению было двадцать шесть, когда он получил свой укус — гостил у знакомых в Румынии и упорно не верил во все слухи, ходящие вокруг этой страны. Не послушал совета не выходить из дома поздней ночью и поплатился жизнью — частично. Смириться со своей участью было не так уж и сложно, если быть совсем честным. Арсений не жалел о произошедшем: изменившийся рацион несильно напрягал его, а появившиеся «способности» скорее прельщали. Поначалу, конечно, было очень страшно: Попов очнулся весь в своей крови и мгновенно захотел чужую. Осушил половину прислуги своих знакомых, после чего пришлось уйти, чтобы не навредить и им самим. Вспоминая первые месяцы такой жизни, все случайные убийства и попытки сбежать от собственной сущности, Арсений только болезненно морщится: хорошо, что те времена давно прошли и ему больше не нужно ломать голову, как достать человеческую кровь, но никого при этом не убить. В двадцать первом веке в России можно достать что угодно, если ты располагаешь достаточным количеством денег — людям похрен, кто ты, хоть вампир, хоть чебурашка. За (примерно) сотню лет Арсений, знаете ли, успел накопить кое-что. Чёрт его знает, что дёрнуло Арсения на телевидение, но даже сейчас, сидя перед несколькими камерами и сотней зрителей, он ни о чём не жалеет. Ни о чём, кроме того, что у Шастуна нет ебаного оберега: это мешает. Антон очень живой, чересчур живой, живой настолько, что, смотря на него, Арсений впервые за долгое время чувствует тоску по тому, каково это: быть настоящим человеком. Каково это — быть подвижным просто потому, что ты такой, а не чтобы не казаться странным. Каково это — нервничая, тарабанить пальцами по коленке, постоянно облизывать губы и быть не в состоянии просто сидеть на месте. Арсений останавливает себя на слове «зависть» и старается навсегда вычеркнуть его из своего внутреннего словаря: он не завидует, ясно? Чему здесь завидовать? Арсений сильный и (практически) бессмертный, у Арсения времени в запасе хоть отбавляй. Арсений отлично видит в темноте, слышит и чует то, чего не могут уловить обыкновенные люди. Арсений живёт жизнью мечты, а что Антон? Просто человек. Просто человек. Просто живой человек, с которым может случиться что угодно в любую секунду. Арс немного подвисает на этой мысли, кусает губу и забывает следить за происходящим на сцене, только слушает позвякивание Антоновых браслетов, когда тот размахивает своими длинными конечностями. Зал, кажется, смеётся. Объявляют грим-паузу. Антон хмурится, подходит к Арсению, наклоняется и заглядывает в глаза, кладёт ладонь на плечо, большим пальцем задевая кожу шеи. — Порядок? Арсений кивает. — Задумался просто. Кожа под пальцем Антона холодная, и он хмурится: — У тебя кондей в костюм что ли встроен, какого хрена холодный такой, если здесь такая жара? Арсений неопределённо пожимает плечами и отводит взгляд, а Антона подзывает кто-то из гримеров, и он отвлекается, вытирает пот со лба, мелко крутит кольцо на указательном, быстро облизывает губы, шутит что-то в ответ работнице, дёргает плечом — и всё это в считаные секунды, за которые Арсений успел разве что немного поёрзать на своём мягком табурете. Сумасшествие. Словарная статья к слову «жизнь» может обойтись иллюстрацией этого человека. Арсений думал, что сможет привыкнуть к Антону и к его энергии, которой хватает порой на всю съёмочную площадку: какими бы заёбанными и уставшими ни появлялись в павильонах люди, Шастун умел заразить всех желанием жить буквально за одно касание. Будто делился капелькой себя через каждое рукопожатие. Арсений вынужден появляться на работе полностью сытым. Они застревают в Главкино на несколько дней, и если он будет хотя бы немного голодным, Шастуну пиздец. В нём, сука, столько жизни, что Арсению больно. Больно и хочется съесть его как можно скорее. * Арсений этот странный какой-то, конечно. Не может быть, чтобы человек в своей башке столько информации держал — это тебе не долбаная википедия, должны же существовать лимиты какие-то. Откуда он всё знает? Почему такой странный юмор? Почему постоянно уставший вид? Сколько вообще ему лет? Психологически точно больше пятидесяти, уверен Антон, а может и все шестьдесят. Шастун, когда они ещё только познакомились, всё удивлялся, как Арсений своим этим взглядом не прожигает объектив камеры. Теперь вот удивляется, как самого Шастуна не прожигает — смотрит ведь цепко, за каждым движением следит. Может, он наркоман просто? Думает, что Антон — барыга? Пиздец, размышляет Шастун, связался на свою голову с телевидением. …для наркомана Арсений слишком хорошо соображает и адекватно (в его собственных каких-то там понятиях об адекватности) себя ведёт. И верит во всякий бред. Нет, ну он и правда на полном серьёзе спросил Антона про обереги. Обереги, блять. Антону что, двенадцать, чтобы на такое вестись? А самому Арсению сколько? Блять, сколько? Антон снова чувствует его взгляд спиной, когда они с Серёгой заканчивают импровизировать. Грим-пауза, все дела, так что у Шастуна есть время подойти к Арсению. И, ну, это пиздец. Откуда такой идеальный взялся, что на нём даже спустя полдня съёмок косметика не блестит — чёрт его знает. А синяки под глазами всё равно ни одна краска не замажет, походу. Хорошо хоть глаза голубые, отвлекают внимание. Красиво. Чё? Антон трясёт головой и хватает Арса за плечо, неуклюже, прямо как он умеет, задевает пальцем кожу шеи. — Порядок? Арсений кивает. — Задумался просто. Ага, блять, задумался. О чём на этот раз? Каким бы словом прямиком из начала двадцатого века выебнуться? — У тебя кондей в костюм что ли встроен, какого хрена холодный такой, если здесь такая жара? Арсений отводит взгляд, затягивает с ответом, а Шаста уже подзывает гримёрщица. Ну, пиздец, теперь ещё и от вопросов бегать будем. Куда растерял все свои навыки импровизации? Стас Арсения за такое по голове не погладит. Антон дёргается немного, когда чувствует прикосновение кисточки к лицу, смеётся о чём-то с девушкой — не помнит имя. Попов всё это время сидит в своём углу и смотрит. Антону кажется, что кто-то в помещении открыл окно, а на улице, между прочим, крепкий минус, совсем что ли долбанулись? Уже потом Шастун спохватывается: окон-то в павильоне нет. Хрен его знает, походу лечиться пора. * Чёрт его знает, походу лечиться пора. Когда Арсений смотрит на Антона, голод увеличивается в геометрической прогрессии. Он раньше мог без крови обходиться с неделю, теперь организм просит больше через три дня — какого хрена? Антон повсюду, его так много, от него не спрячешься за кулисами и не сбежишь после съёмок. Антона хочется покусать. На сцене Димка с Серёжей занимаются своей работой, а Антон сидит на своей табуретке, ёрзает, ёрзает и ёрзает, что-то бормочет, вертит свои кольца с браслетами, мимикой повторяет каждую эмоцию кого-то из импровизаторов. Ни секунды покоя. Ни одной долбаной секунды. Антон своей жизненной силой Арсения давит так, что тому дышать тяжело. И не чувствуется уже ни чьего-то парфюма цветочного, ни запаха пота, ни каких-то крекеров — только Антон. Повсюду, просто повсюду. У Арсения к концу дня в ушах шумит от того, как сильно он хочет жрать, и он наскоро прощается со всеми, клятвенно (вампир клянётся, ха!) пообещав вернуться завтра к сроку. На Шастуна он не смотрит вообще, потому что иначе котелок сорвёт сразу же. Сбегает с поля боя во благо врага. Он вызывает такси, потому что ехать на общественном транспорте с дырой вместо желудка — самоубийство. Дома Арсений за пару секунд оказывается у холодильника и присасывается к пакету крови с таким блаженством, что даже не замечает, как съезжает на кухонный пол. Перед глазами изображение Шастуна немного плывёт, и Арс делает глубокий вдох и медленно выдыхает, словно только что пробежал марафон. Он набирает подруге по имени Катя — единственная знакомая вампирша (Арсений морщится, но Катя говорит, что феминитивы — это хорошо), которая живёт в Москве. Катя отвечает почти сразу. — Ты время видел вообще? — Ага, поэтому и позвонил, ты же не спишь ночами. Молчание в трубке подталкивает на дальнейший разговор, а Арсению как-то неловко изъясняться о своей проблеме по телефону. — Да приезжай уже, господи, — вздыхает Катя и, наверное, закатывает глаза. — Ты же говорила, что никто из вампиров не может мысли читать? — Арс, сколько мы знакомы? — Лет пятьдесят? — Ну и чего ты спрашиваешь-то тогда? Арсений кивает и отключается, второй раз за ночь вызывает такси. * Катя уже стоит на пороге, когда Попов поднимается на второй этаж. Она приподнимает брови, видимо, чуя запах крови вперемешку с не смытым гримом, и кивает головой. Ставит чайник — чистая формальность, не более, вампирам не очень нужна человеческая еда. Так, перекусывают изредка. У Кати есть теория, что Арсений ест на людях, только чтобы выпендриться своими знаниями столового этикета, но подначивать этим она его не может — сама такая же. — Рассказывай. — Мне эм-м… нужен оберег. Хочу сделать подарок знакомому. Катя кивает, но смотрит немного настороженно. — Есть у меня подруга, могу поинтересоваться, — она достаёт телефон, очевидно намереваясь сделать всё прямо здесь и сейчас. — Кому и от чего? — Человеку. От… — Арсений делает паузу, отводит взгляд и: — От меня. Катя вопросительно приподнимает брови, откладывая пока телефон экраном вниз. Чай им не помешает, по всей видимости. — Чего? Ты совсем долбанулся? — Слушай, есть один парень, — Арсений всё ещё не смотрит Кате в глаза, зато её взгляд чувствует кожей — не метафорически. — Он настолько живой, что я постоянно хочу его сожрать. С тобой бывало когда-нибудь такое? Он вообще на месте не сидит, постоянно ёрзает, что-то говорит, куда-то бегает, весь такой… Кать, ну живой, понимаешь? Катя кивает, скрывая улыбку в кружке чая. — Высокий такой, да? На телике с тобой который? — Как ты… — Арс, да, я читаю мысли, хватит спрашивать каждый раз. Катя смотрит так, что даже непонятно, шутит она или нет. — Неужели тебе настолько хочется его съесть? Арсений вздыхает и откидывается на спинку стула. — Просто пиздец как. Катя вздыхает и пишет кому-то в мессенджер, ей почти мгновенно перезванивают. Катя ненавидит, когда ей звонят, но даже глаза не закатывает в этот раз, хмурится только. — Да, привет. Да есть у меня тут один знакомый с клыкастой проблемой, ага. Арсений. Блин, да, тот самый, не рассказывай там только никому, ради бога. Оберег нужен, парню, человеку. Дата рождения? — она вопросительно смотрит на Арсения. — Девятнадцатое апреля девяносто первого. Катя ухмыляется и передаёт информацию. — Да, Антоном зовут. От вампиров оберег нужен. Нет, это не я долбанулась, а Арс. Да. Окей, спасибо, милая. Катя кладёт трубку и делает глоток своего мятного чая под выжидающим взглядом Попова. — Завтра заедешь в это же время, она передаст, я у себя эту штуку в доме долго держать не собираюсь, — морщится Катя. Арсений спешно её благодарит и ретируется домой, чтобы не выслушивать лекцию о том, как опасно находиться в постоянном контакте с кем-то, кто носит оберег против тебя же. Так будет лучше, решает Попов. Для них обоих. * Почему вокруг вампиров ходит столько нелепых слухов? Арсу кажется, что однажды его глаза закатятся в мозг. Первое: вампиры не светятся на солнце. И даже не горят. Солнечный свет забирает много энергии — правда, физически тяжело под ним долго находиться — правда, голод под солнцем чувствуется в несколько раз острее — да, и зрение действительно немного шалит. Но умереть только из-за солнечных лучей не получится, сколько бы ни пытался. Второе: вампиры отражаются в зеркалах. Здесь даже и говорить не о чем. (Катя однажды шутит, что Арсений бы умер от сердечного приступа, если бы зеркало его хоть раз не показало) Третье: вампиры не могут пить кровь животных. Ну, в смысле, могут, конечно, если хотят отравиться и мучиться несварением (вдвойне неприятно, когда содержимое желудка составляет только кровь) с неделю. Редко кому удавалось перейти на кровь братьев наших меньших — даже если ты неприхотлив к запахам, со вкусом смириться просто невозможно. И ещё: да, у вампиров действительно бывают красные глаза, но для этого надо сильнейшим образом проголодаться или почти что взорваться от эмоций (чаще всего глаза краснеют от ярости, так уж повелось). Да, вампиры могут немного очаровать людей взглядом (хотя Арс говорит, что он эту способность приобрёл ещё до того, как его укусили). Да, вампиры могут не спать месяцами, но никто не говорил, что они сохранят при этом нормальный вид. Нет, вампиры не спят в гробах. Нет, вампиры не превращаются в летучих мышей. Нет, вампиры не боятся серебра, но и вправду не любят чеснок. Не смертельно, но что-то в чесноке очень сильно отталкивает. Вот поэтому Арсений и считает, что с репрезентацией вампиров сейчас всё очень плохо, и Катя согласно кивает головой, даже когда они оба смотрят «Реальных упырей» в десятый раз. Вампиры не такие уж и страшные, просто к ним нужен особый подход. Как и к любому человеку в принципе. Арсений вздыхает, думая о том, что общественность сделала бы из него цирковую зверушку, узнав, что Попов пьёт кровь и вполне может поднять машину. Арсений вздыхает, думая о том, что он и так уже немножко цирковая зверушка: телевидение делает с ним, что хочет. Например, ставит в пару к Антону, и Шастуну приходится тянуть на себе всю импровизацию, потому что Арсений шутит так, что и сам едва ли разбирает, что имеет в виду. Антон сжимает его плечо сразу после съёмок и хмурится, снова спрашивает, всё ли в порядке. Арсений кивает, улыбается даже, весь такой из себя актёр, вы только гляньте. Арсений снова сбегает в ночь, и даже не слышит, как Стас что-то кричит ему в спину. * В этот раз дверь Арсению открывает не Катя. Девчонка одного с ней роста, но не похожа от слова совсем: длинные ресницы, красные губы, каре и зелёные глаза, очень острый взгляд. От неё пахнет духами, травами и топлёным воском — у Попова немного кружится голова. Ведьма, понимает Арсений. Очаровательно. Взгляд у неё и правда острый, колючий, цепкий, и улыбка такая самоуверенная, что даже Попову становится как-то не по себе. — Арсений, — представляется он, протягивая руку через порог. Девушка смотрит на протянутую ладонь, потом в глаза. Руку не пожимает. — Арина. Она уходит вглубь квартиры, а потом появляется в прихожей с мешочком в руках. — А где Катя? — Здесь! — доносится из ванной. — Я не выйду отсюда, пока эта штуковина не пересечёт порог моего дома, ясно? — Надеюсь, ты не про меня! — кричит в ответ Арина. — Нет, милая, ты можешь оставаться хоть на всю жизнь. Арсений не знает, слышит ли эту реплику Катина подруга. — Ну, давай пробовать, — Арина достаёт из небольшого мешочка простецкий браслетик с кругляшками — тёмное дерево, короткий шнурок. — Руку. Арсений протягивает ладонь, и Арина роняет на неё украшение. Безделушка тут же летит на пол, а сам Попов едва ли не отпрыгивает, обиженно потирая ладонь. Прямо посередине — красный ожог. Арина довольно улыбается, поднимает украшение и кладёт его обратно в мешочек. — Не доставай дома. Вообще, домой лучше даже не заноси, наверное… — Арина задумчиво стучит наманикюренным пальцем по подбородку и поджимает губы. — Понятия не имею, как ты собираешься уживаться с человеком, который будет носить оберег против тебя. — Уживаться? — Арсений хмурится. — Но мы не… — Да, да, точно, ага, — Арина протягивает ему мешочек. — Тебе пора. Как только Арсений переступает порог, из ванной вываливается Катя и несётся к порогу со всех ног, чтобы успеть спросить на прощание: — Ты уверен, что хочешь так мучиться? — Лучше так, чем чтобы камеры записали, как я потрошу Антона, а потом и телезрителей. Катя кивает, наскоро прощается с ним и запирает дверь. Арсений ведёт плечами: Арина сильная, за версту чувствуется флёр магии, тяжело рядом с ней находиться и не замечать этого. Это не та энергия, которой делится Шастун, это что-то темнее, мощнее и гораздо древнее. Видимо, после того, как оберег застегнётся на руке Антона, Попов к нему вообще подойти не сможет. Кто знает, может оно и к лучшему. * Арсений пиздец какой хитровыдуманный, понимаете, да? У Шастуна иногда мозг взрывается, пока он пытается понять, что именно Арс имеет в виду. Когда понимает, конечно, остаётся только смеяться или восхищаться, но вот эта самодовольная улыбка, это выражение лица, будто Попов наперёд знает, что хоть кто-нибудь, да оценит шутку, — выбивает из колеи. Кто-то как-то рассказывал Антону про одеколон с феромонами, и, судя по Арсению, тот каждое утро принимает из такого ванну. Да, конечно, Антон знает, что сказки про привлечение людей с помощью запаха — полная чухня, но объяснить иначе феномен Попова не может. Да, глаза действительно красивые, да, тон голоса и вправду вкрадчивый, да, Арсений привлекательный — ну и что? Что, единственный что ли такой? По ходу, ага. Антон бы даже сказал уникальный, сука. Неповторимый. Стоит себе напротив него, протягивает ему мешок с чем-то, бархатный такой, весь выпендрёжный. — С Днём рождения, — обворожительно улыбается Попов. — Ты ебанулся что ли, у меня День рождения через два месяца, — бубнит Антон. — А это с прошедшим, я же тебе тогда подарок не дарил. — Мы знакомы не были. — Не усложняй. Ага, блять, кто бы говорил. Антон достаёт браслет — абсолютно обычный, с кругляшками такой, не сразу даже замечает, что на дереве вырезано что-то. На руны похоже, или хуй его знает, Шастун далёк от лингвистики. — Это чё, — Антону улыбка чуть лицо не ломает, — ты оберег что ли купил? Серьёзно? Долбанулся совсем? Антон нацепляет безделушку сразу же, прямо при нём, и Арсений вдыхает поглубже. Не чувствует такого острого запаха Антона. Не хочет съесть его заживо, но не смотреть всё равно не может — привычка. Антон улыбается и хлопает Попова по плечу — Арс бледнеет ещё сильнее, чем обычно. — Ты ку-ку, — Шастун крутит пальцем у виска. — Спасибо. Арсений кивает и убегает в гримёрку. Странный — пиздец. А безделушка Антону нравится, обыкновенная — совсем не как Арсений. * 16:32, Арс Катя, охуеть, я даже не хочу его съесть 16:37, Арс Я серьёзно, Кать, просто охуеть 17:04, Арс Он меня только что коснулся, и у меня случился когнитивный диссонанс: хочу быть ближе и дальше одновременно. 17:07, Арс Кать? 17:20, Катя не катькай. 17:21, Арс Арине спасибо передай, крутая штука. 17:22, Катя ага, передала * — Думаешь, долго продержится? — Арина передаёт Кате миску с чипсами и присаживается рядом на диван. По телевизору, конечно, «Дневники вампира», и Катя, конечно, морщит нос, говоря, что всё совсем не так. Арина обычно отвечает, что в Гарри Поттере тоже магию как-то херово показали — и ничего, никто не жалуется. — Арс упрямый, — Катя пожимает плечами. — Может, дотянет до следующих съёмок даже. Арина кивает: — До лета? — Ага. — Ставлю на май. — Июнь. Они жмут друг другу руки, не отрываясь от экрана плазмы. (Катя говорит, что ей жаль, что не существует оберегов от плохих сериалов) (Катя обожает «Дневники Вампира»)