Неспасённый

Тёмно, но тьма не правильная, не чёрная. Белая. Белая, как первый снег, тьма окутала всё вокруг. Поглотила пространство, время, и его тоже поглотила. Тело не ощущалось. Хотя нет, он чувствовал тело, но не как плоть, а как кровь. Тело текло, будто и не телом было. Пип. Звуки, звуки прорывались сквозь толщу тела-не-тела, разрезали на куски блаженную негу. Хотелось прервать их. Пип. Пип. Пип. Тело, что до этого казалось мирным потоком, тяжелело, набирало очертания, по крупицам воссоздавая прежний образ. Жидкость становилась костями. Становилась мышцами. Становилась кожей. Становилась им. Пип. Пип. Пип. Пип.

Пип. Пип. Пип.

Пип. Пип. Пип. Пип.

Яркий свет режет глаза даже сквозь полуоткрытые веки. Нервный писк приборов надоедает и он снимает с себя все датчики. Аппараты замирают на одной ноте и протяжно завывают её. Он садиться на до жути мягкой и высокой кровати. Нет ощущения сжиженности тела, только лёкгая слабость и ещё более лёгкая боль. Миг блаженства безвозвратно ушёл. Вокруг только гнилая реальность. Секунда. Две. Три. Вопрос приходит не сразу, с запозданием. Что я здесь делаю? Шото раскрывает глаза шире, силясь осмотреть помещение. Ничего. Просто палата. Просто больница. Как он сюда попал и что произошло, - непонятно. Ни одного намёка. Тодороки взглядом буквально нащупывает дверь. Он вырывает капельницу из руки, - кровь маленькой каплей стекает от сгиба по предплечью, к ладони, с пальцев - на пол, - и спрыгивает с кровати. Идти тяжело. Сил оказывается куда меньше, чем ощущалось раньше, но он упорно продолжает шествие к двери. И только сейчас он замечает одну особенность. Стена у двери стеклянная, прозрачная. "Реанимация" - мелькает в голове Тодороки. Он, делая большое усилие, доходит до треклятой двери и вырывается в коридор. Лицо обдает нежной прохладой, - оказывается в палате было жарко. Глаза слепит уж слишком яркий свет ламп. Шото опирается о стену и медленно скатывается на пол. Голова начинает разрываться от набирающих обороты мыслей. Его охватывает беспричинная паника. Последнее воспоминание хранило лишь одно - боль. Он помнит только боль. Жуткую, сковывающую. Она поглотила его целиком и, кажется, только сейчас низвергла обратно, на землю. Тодороки слышит тихие и частые удары каблучков о холодный кафель пола. Он поднимает взгляд, осматривается, и видит, как к нему, быстро перебирая ногами, бежит девушка в белом халате. Она бурчит, что-то о том, что ещё нельзя вставать, о том, что нельзя было вытаскивать капельницу, о том, что нельзя было покидать палату, и о том, что Шото пролежал без сознания два дня. Два дня... Два дня? - Что? - шепчет Тодороки, и голос кажется не своим, чужим. Слишком хриплым, надломанным. - А? О чём ты? - голос врача, как понял Шото по бейджику, был тих, нежен и певуч. Она могла бы стать айдолом. - Сколько дней я, - он не договаривает. Срывается на полуслове. Кашляет. - Два. Два дня. Господи, да не говори ты, - помогая подростку подняться, она параллельно зовёт кого-то на помощь. Может медбрата? - Что я здесь делаю? - приступ кашля затих. - Мне тоже интересно, что, чёрт возьми, ты здесь делаешь, если ты должен быть в палате. А сейчас закрой свой прелестный ротик, мы поговорим с тобой, как только ты наберёшься сил. И Шото повинуется. Он замолкает и медленно бредет обратно в палату, ощущая, как две пары тёплых рук, женских и мужских, поддерживают его. Тёплые. Такие тёплые руки, но что-то не так. Должно быть по-другому. Шото хочет, что бы было по-другому. Он с трудом укладывается на кровать, слишком высокую и мягкую, и проваливается в сон. Такой же сон, каких за жизнь у него бывало миллион, не было здесь ни потоков, ни тела-не-тела. Просто сон. Тишина.

***

У него прострелена нога, он несколько дней был в плену у злодеев, его похитили прямо по пути из академии, и он ничего из этого не помнит. Он безучастно сидит за партой и лишь изредка улавливает отрывки фраз. Одноклассники обсуждают теракты. Те, что произошли во время пропажи Шото. А он впервые о них слышит. Сейчас Тодороки как никогда раньше ощущает, что жизнь проходит мимо него, через него. Учёба прошла незаметно. Уроки, которые по обыкновению тянутся целые вечности, прошли быстро, и Шото надеялся, что стажировка будет такой же "незаметной", ведь сейчас единственное его желание заключалось в крепком сне на родном футоне. Сон был единственной отрадой, был способом уйти от мерзких мыслей о собственной, как оказалось, беспомощности. Урарака, в паре с которой Тодороки ходил в патруль, что-то щебетала в стороне. Давно поняв, что Шото не настроен на разговор, она принялась за монолог, темы которого петляли от недавних происшествий до ближущихся экзаменов. И так-как до этого Тодороки умело игнорировал одноклассницу, ему не сразу удалось заметить, что та пропала. Шото обнаружил отсутствие Очако лишь услышав девичий крик где-то позади.

***

Если бы сейчас Изуку спросили боится ли он, то ответ последовал незамедлительно. Он боится до дрожи в руках и дымки перед глазами, но несмотря на весь одолевающий его ужас Мидория не сомневается. Пусть это окажется самым безбашенным, самым глупым и самым бесполезным поступком в его жизни - он не будет колебаться. Несмотря на глубокий вечер улицы были многолюдны. Так даже лучше, думалось злодею. Он подходил всё ближе и ближе к паре подростков в геройских костюмах, Время пришло. Изуку в плотную подошёл к девушке, что так удачно отстала от своего напарника, и приставил к её спине пистолет, прикрывая онный подолом собственного пальто. Щелчок предохранителя. Девушка замирает. - Руки перед собой ладонями вверх, молчи и не рыпайся. Попытаешься использовать причуду - начну стрелять по толпе, - Деку говорил быстро насколько мог. Медлить было нельзя. Неизвестно когда чёртов-сын-героя-номер-два заметит "пропажу", - Ты же меня помнишь? Наверняка помнишь. Как видишь, я сдержал слово, теперь мне нужна твоя помощь. Услуга - за услугу, так сказать. - Ах ты тварь, чего тебе от меня нужно? - нет, этих детей определённо точно учат грубости на особых курсах в академии. - Я хочу спасти одного героя.

***

Урарака тряпичной куклой валялась на асфальте. Поломанная. Ненужная. Деку висел на пожарной лестнице, одной рукой продолжая стрелять в героя. Героя... Да, теперь он точно станет прекрасным героем. Таким, каким хочет быть сам. - Ну же, герой! У тебя не так много времени. Ещё чуть-чуть и моя причуда убьет твою подружку. Поторопись и уничтожь меня. Используй всю свою силу! Изуку старался спровоцировать героя, но был в этом не силён. Уже пятнадцать минут они играли в салочки, где Мидория убегал, а Шото старался достать последнего своим льдом. Выходило прескверно. Мидория понимал, что времени осталось мало. Шото понимал, что времени осталось мало. Последний выпад. Последняя атака, Сейчас. Изуку уже направил пистолет на бессознательное тело Очако, когда воздух вокруг стал невыносимо жарким. Узкий переулок превратился в сосредоточение тепла и света. Огненная гиена. - Красиво, - шепнул Изуку, понимая, что всё закончилось, - это просто невероятно. Ты просто невероятен. Языки пламени покрывали левую половину Тодороки. Огонь полз от ноги по асфальту, воспламеняя окружающий мусор. Красный, жёлтый, оранжевый. Мидория испытывал благоговейный трепет пред этим огнём. И хотел коснуться. Безумно сильно хотел коснутся, зная, что обожжется. - Ты победил, герой, - Изуку сказал это так громко, как мог. Он старался перекричать треск пламени. И кажется это получилось. Глаза, эти ужасно-прекрасные глаза Тодороки Шото раскрылись от удивления, может это было вызвано не словами, а действиями злодея. Изуку прыгнул на встречу пламени, прямо в объятия сына-героя... нет, не так, прямо в объятия героя. Пламя жгло. Кожа на руках и лице покраснела, вздулась. Но Мидория упорно продолжал держать Шото в собственных руках и нежно поглаживать по спине. Герой затих. Пламя погасло, а Деку нежно улыбнулся, поднимая голову и смотря прямо в разномастные ужасно-прекрасные глаза. - Ты победил, герой, - проговорил ещё раз мужчина, протягивая руки для наручников. Но Шото продолжал смотреть в упор и, казалось, ловил каждую деталь в образе человека перед собой. - Ты же обещал...- Изуку не понимал, что происходит. Почему его герой медлит? - Мидория Изуку, ты обещал. Взрыв. Треск стен и грохот разбитых окон. Мономирок злодея разрушен. Он проиграл. Появились профессионалы, не желая делать что либо ещё, Изуку лишь осел на асфальт, скрестив ноги по турецки, всё так же держа руки перед собой, всё так же нежно улыбаясь, смотря на своего героя. Он проиграл. Это финал. Последнее поражение. Теперь, в обозримом будущем, маячила лишь тюремная камера, а после эшафот. Герои не убивают злодеев. Этим занимаются другие люди.

***

Камера? Нет, больничная палата с решёткой на окне и вечно запертой дверью. Вот где уже неделю, а может больше, держут злодея. Камеру, что раньше висела под потолком убрали, когда своими действиями и затяжными монологами он начал влиять на сотрудников. После этого стало совсем скучно. Но, стоит отметить, здесь было хорошо. Стирильная чистота, мягкая кровать, свежее постельное бельё и одежда. Кормили тоже не плохо. Изуку нравилось это место, не смотря на всеобъемлющую скуку и тоску. Изуку не будут казнить. Так сказал мужчина, пришедший сюда пару дней назад. Он много чего тогда наговорил, но Мидория помнил только это. Было что-то и о потрясающих разработках злодея, и способностях к быстрому анализу, и том, насколько отвратительным человеком он является. Но Деку помнил лишь то, что его казнь отменили. И он всё ещё не понимал почему. Обезболивающее прекращало действовать и нехотя Изуку потянулся к кнопке вызова медсестры, - просто невероятно, он даже мог по необходимости звать медсестру. Дверь распахнулась, раздалось типичное "не долго" и послышалась тяжёлая поступь. Это не медсестра. Но желания повернуть голову в сторону незнакомца не было. Изуку продолжил лежать. - Мидория... Изуку, - боль пронзила на сквозь, просто невероятно. Этого не могло быть. Он не мог стоять здесь и с таким отчаянием в голосе произносить это имя. Не мог, - Я принёс тебе книги. Что за дешёвая комедия? Почему всё на столько смешно? Мидория не выдерживает, смеётся в голос, попутно садясь на кровать. Он смотрит прямо в глаза своего гостя и продолжает смеяться. Тот лишь непонимающе косится на злодея. - Книги, конечно же книги. Зачем ещё ты мог появится здесь, передо мной, после всего случившегося. Только книги. Ты невероятен, - прекращая смеяться и болезненно хватаясь за правую щеку прощебетал Мидория. На бинтах появились красные пятна, - Это ведь из-за тебя я здесь? - Ты здесь потому что сам, - его перебили. Скверная привычка. - Нет, ты не понял, глупый ребёнок. Это из-за тебя я в больнице, в тепличных условиях, вместо камеры два на два? Это из-за тебя меня не будут казнить? - Да. - И как они это оправдывают. Против меня все улики. Записи в блокнотах, оружие дома, мои собственные показания. - Нет блокнотов, нет оружия, твои показания списывают то ли на розыгрыш, то ли на сумасшествие. Мидория замолк. Он упорно продолжал смотреть на героя. Тот же опустил сумку на пол и двинулся в сторону кровати. Его рука невесомо коснулась бинтов, вторая же нажала на кнопку вызова медсестры. По щеке разошлась приятная прохлада. - Я обжёг тебя, - опустив взгляд прошептал герой. - Я сам обжёгся. - Болит. - Нет, - соврал злодей. Они молчали. Они смотрели друг на друга и молчали. И в молчании этом выражалось столько боли, столько отчаяния, столько тоски, столько... Слов. Дверь со скрипом открылась. Появилась медсестра и Шото отстранился от своего злодея. Окровавленные бинты соскальзывали с лица и рук, оголяя жуткие, местами гноящиеся раны. Смотреть на это было больно и отвратительно, но Тодороки стоически терпел это зрелище, пока взгляд собственных глаз не зацепился за глаза чужие, вернее за один - правый. Изумрудная зелень помутнела, радужку застилала голубоватая пленка, а белок налился кровью. Мидория слеп на правый глаз. Во всём виноват огонь. Его огонь. Медсестра, закончив перевязку и сделав положенный укол, поспешив, удалилась, а Шото так и продолжил смотреть на бинты, туда, где под ними находиться глаз. Мидория же лишь нежно улыбнулся, понимая чем вызван ступор героя. Изуку протянул руку, касаясь кончиками пальцев ладони Тодороки, притянул руку героя к бинтам, и позволил ей чуть надавить на раны. - Я слеп, но я всё ещё вижу тебя. Я слеп, но я знаю тепло твоего пламени. Я слеп, но я помню нежную прохладу твоего льда. Я слеп, но я жив. Ты позволил мне жить. Нет, даже не так, ты заставил меня жить, так что сейчас ты не имеешь права смотреть на меня, как на мертвого, - Изуку улыбался нежно, говорил тихо, и второй рукой тянул героя на себя, заставляя того сесть рядом. И он подчинился. Сел слева от злодея. И продолжил смотреть. Всё так же грустно и отчаянно. - Я люблю тебя, Мидория Изуку, - Шото замолк, потупил взгляд и продолжил, - Я думал, что ты злодей. Один из тех многочисленных ублюдков, которых ежедневно ловят герои. Но кажется, я был чертовски неправ. Ты... ты просто неспасённый. - Ты спас меня. Хоть я и не желал этого. Ты разрушил все мои планы, не принял во внимание мои желания и стремления. Ты спас меня, но сделал это чертовски по-злодейски, Тодороки Шото. - Ты спас меня чертовски по-геройски, Мидория Изуку, - передразнил герой. - Я люблю тебя, мой злодей. - Мой герой. И у них не будет красиво. И они не будут счастливы. Но пока они вместе, жизнь продолжается. Пока они живы, есть надежда. И пускай эта фраза чертовски не подходит этому автору и этому произведению.

Теперь они спасены.