Ненавижу шоколад!

      Ророноа неплохо разбирался в людях, не ошибся и насчёт блондина. Для него эти девять дней стали девятью кругами ада. Поначалу, ему удавалось уговорить себя, что ничего особенного не было, ну обнял его накама, благодарный за еду, и что? Но уже к вечеру понял, что такая позиция приносит лишь чувство досады и печали. В первую ночь ему приснилась река во тьме. *Он сидел на берегу и кидал мелкие камушки в воду. Но тёмная муть поглощала их без единого звука и брызг. Тоска наростала, тьма становилась всё холодней...* Санджи проснулся в холодном поту ещё затемно, ворочался до рассвета, так и не смог снова заснуть и отправился готовить завтрак.        Второй день был ещё хуже первого. После "холодного" сна ему всё время мерещились горячие ладони на спине, которые прижимали к не менее горячей, крепкой груди. Видение не удавалось рассеять ни близостью фигуристых, возбуждающе полуодетых девушек, ни бесконечными сигаретами, ни полной концентрацией на сложных блюдах. Его будто трепала буря, швыряя из крайности в крайность: то хотелось поддаться желаниям тела и этим горячим настойчивым рукам, то верх брал принципиальный разум, не желающий иметь подобного рода отношений с парнем. Тем более с этим тупоголовым качком! "Конечно, как мужчина, он вполне привлекателен физически" - рассуждал блондин, прикуривая новую сигарету. - "Но мы оба парни, о каких отношениях может идти речь?!" Под вечер, измотанный противоречиями и разладом тела с разумом, он упал на постель лицом вниз и тут же провалился в беспокойный сон без сноведений.       Проснувшись утром третьего дня, он принял новое решение: взять тело измором и наставить его на путь истинный. Сразу после завтрака, он заперся в ванной и часа два доказывал себе, что девушки его очень даже возбуждают. Однако, каждый раз, на пике наслаждения, он чувствовал теплое дыхание на своей шее, будто кто-то прошептал его имя. И с каждым разом шёпот становился всё отчётливее и всё более знакомым. Наконец, Санджи понял, что девушки в его фантазиях больше не фигурируют , зато гладкой, смуглой кожи, под которой перекатываются мышцы, на удивление мягких, коротких волос необычного цвета, гипнотических зелёных глаз, больших сильных рук, тихого баритона с хрипотцой – было в избытке. Тело победило разум, но сдаваться поверженный не собирался и устроил своего рода истерику. На обед он изобрёл настолько сумбурное и несочитаемое меню, что удивились все, кроме Луффи. Сам кок так объелся, что с трудом помыл посуду. До ужина он лежал на скамье в кухне, изредка делая глоток кислого белого вина. Ужин прошёл как обычно, а вот после него блондин налёг на крепкий алкоголь и начал так настойчиво и нелепо приставать к леди, что умудрился вывести из себя даже уравновешенную Робин. Ложась спать он ощущал себя гниющим трупом, причём гниение началось, казалось, с сердца, которое лениво гоняло густую мертвую кровь по высушенным венам. Санджи снились кошмары, от которых невозможно было избавится, как бы он не старался проснуться.       На четвёртый день кок взял себе в руки. Или ему так казалось? Нацепив маску безразличия и отстранённости, он был скуп на разговоры с парнями, не принимал участия в общем веселье, зато расточал комплименты дамам. От длинных, слащавых речей, восхвалявших их красоту, ум и другие достоинства, у многих сводило зубы. Каждый, кто пытался угомонить блондина, оказывался втянут либо в спор, либо в драку. Но и спорил, и дрался Санджи без души, будто нехотя. Под конец дня, он вовсе махнул на всё рукой и ушёл к себе, изобретать какое-то новое блюдо. Это тоже не помогало отвлечься от противоречивых мыслей и чувств, как будто внутри столкнулись лбами два барана и ни один не собирался уступать. Спать не хотелось вовсе. Тогда кок пошёл на палубу, сел на траву рядом с Усоппом (сегодня дежурил он) и они до утра с пеной у рта доказывали друг другу достоинства и недостатки известных им дьявольских фруктов.       На пятый день Санджи был уже так измотан, что даже любимое дело не приносило ни радости, ни удовлетворения. лень и уныние, которых блондин никогда себе не позволял, связывали по рукам и ногам. Тягостные мысли вяло ворочались в сонном сознании. Хотя иногда просыпался гнев. Он злился на тупоголового мечника, который не умеет держать себя в руках и вообще, какой-то странный; на себя самого, за то, что так глупо влип и теперь не может выбраться из этого болота чувств; на Луффи, что не дал этому зелёному недоразумению сдохнуть; снова на себя, за шоколадный пудинг, над которым бился несколько недель, чтобы доказать безмозглому Маримо, что есть на свете еда, способная тронуть каждого... "Доказал, на свою голову" - думал Санджи, сидя на кухне с сигаретой в зубах. – "Не мог я, что ли, просто вручить ему плитку шоколада и напомнить о том пьяном бреде, что он нёс ?! Нет же, надо было мне выложиться на полную, создать шедевр, и ради кого? Человека, который ест всё, что дают с одинаковым безразличием? Как же бесит! " Уже глубокой ночью, он так и заснул, сидя и бормоча что-то невнятное в адрес Зоро.       Шестым "кругом ада" Санджи стала ложь. Лгал он, в первую очередь, себе. Смотрел на мечника (когда он приходил за едой, приносил посуду, дремал на солнышке, сидя на палубе у борта корабля) и говорил себе: "Он не вызывает у меня никаких чувств и эмоций, кроме раздражения. Он тупой, перекачанный, не наделённый чувством прекрасного Маримо. Его сила воли, упорство, сарказм, бесстрашие, меня не впечатляют." И ещё многое в таком духе. Блондин так увлёкся, что не заметил, как начал врать вслух и по менее экстремальным поводам. К вечеру он уже сам не понимал, зачем, кому и что говорит. Правды в его словах осталось так мало, что даже доверчивый Чоппер косился на него с сомнением. День выдался на редкость жаркими и душным, а потому, улёгшись в постель, Санджи почувствовал себя в тёмном, раскалённом гробу, придавленным душащим одеялом. Он еле выбрался из кровати и выскочил на воздух. Ночь кок провёл сидя в вороньем гнезде, где лёгкий бриз хоть немного остужал разгорячённую голову.       Говорят, за неделю человек привыкает к новому, даже если мир перевернётся с ног на голову, через семь дней он снова встанет на место. Вот и для Санджи настал седьмой день. Метания его так измотали, что он плюнул на принципы и покорился судьбе. Наконец он мог спокойно смотреть на окружающих его людей и адекватно реагировать на события. Приёмы пищи проходили в привычном бардаке, девушки были обворожительны, хоть и не вызывали больше приступов одержимости, Маримо перестал наталкивать на мысли об убийстве или самоубийстве одним своим присутствием на корабле. Всё вернулось на круги своя. По крайней мере, многое. И главное отличие сказалось на воображении. Раньше, по вечерам кок наслаждался душем и фантазиями о мелорин, таких нежных, хрупких, с мягкими изгибами и соблазнительными округлостями. Душ вечером седьмого дня смыл остатки сомнений и пропитал новыми, незнакомыми желаниями. Началось всё с того, что кок включил воду и позволил разуму думать о мечнике, но даже в мыслях он был непредсказуем... *Он подходит всё ближе и ближе, пока колдовские зелёные глаза не заслоняют весь мир, хотя нет, они и есть весь мир. От загорелого, мускулистого тела исходит такой жар, что начинает кружиться голова. Он пошло ухмыляется, поигрывая своим крупным, тяжёлым членом, но позволяет себя обнять, поцеловать, прикусить шею, гладить себя, сжимать, притягивая вплотную. Потом, неожиданно вывернувшись, перехватывает инициативу и медленно опускается на колени, оставляя дорожку поцелуев от виска до паха, и, наконец, обхватывает губами головку члена Санджи. Играет языком, чуть посасывает, перебирая пальцами поджавшиеся яички. И вдруг член полностью исчезает в его потрясающей глотке. Он смотрит снизу вверх своими невозможными глазами, изредка жмурится, как сытый кот, а сам продолжает ласкать себя. Санджи уже готов кончить, но Зоро отпускает его член, разворачивается и, глядя в пол оборота, приглашающе прогибается в пояснице. Изнывающий кок, не раздумывая врывается в горячее, податливое тело, закусывая губу до боли. Он слышит низкий, рычащий стон, прижимается к крепкой, широкой, горячей спине. Всего несколько толчков и он кончает глубоко в восхитительной тесноте...* Видение расселялось, блондин открыл глаза, ещё ощущая изумрудные искры оргазма. Никогда, ни с кем, в самых смелых мечтах не было так хорошо. Засыпая в ту ночь он был расслаблен и умиротворён. * Во сне его поджидают злые черные псы с алыми глазами. Они преследуют его под пылающим небом, догоняют и рвут на части, жадно облизывая кровь с оскаленных морд...*       Несоответствие приятного завершения дня и ночи, полной бесконечного кошмара, породило не самое радужное настроение. Весь восьмой день, прошедший в общем не плохо, кок раздражался по поводу и без. Цеплялся к накама по мелочам, раздувал и провоцировал склоки, подначивал одних, срывался на других... Раздора в команду он так и не внёс, но к вечеру все стали сторониться блондина. "Ну не в духе человек " - пожимали плечами они. - "Бывает, что ж теперь, за борт его выкидывать? " Это самое "не в духе", в полной мере проявилось ночью. *Санджи снилось, что он идёт по кораблю под покровом темноты, в его руке зажат любимый разделочный нож, который отчётливо хочет крови, не хуже про́клятого Китецу. Санджи встречает своих накам на палубе, находит в кроватях, обнаруживает в вороньем гнезде – кого где. Но исход один. Нож с ощутимым упоением вспарывает мягкие тела, выпуская внутренности, разрезая органы, проливая реки крови. Когда все уже мертвы (в этом сне даже у Брука и Фрэнки были обычные, человеческие тела), Санджи садится на скамеечку у мачты и, с отстранённым любопытством, разглядывает отблески звёздного неба в лужах крови. Но, спустя какое-то время, его жертвы со свисающими из вскрытых животов кишками, пришли за ним, чтобы сделать с ним тоже самое. Они резали, вырывали потроха и пожирали их. Ощущения ужасные, особенно когда кто-нибудь вынимает очередной кусок плоти, ещё живой, пульсирующий, и впивается в него зубами, а Санджи чувствует, как челюсти входят в его мясо, высасывают соки... *       Проснувшись от подступившей тошноты, кок долго лежал, пытаясь унять бешено бьющееся сердце и восстановить дыхание. Когда он, наконец встал, то с удивлением обнаружил, что уже утро и пора готовить завтрак, пока капитан не съел все запасы вместе с холодильником. Начало дня и так ничуть не радовало, а теперь, когда приготовление первой трапезы было в разгаре, добавилось ощущение, что за ним кто-то наблюдает. Лёгкий зуд в районе лопаток от чужого пристального взгляда немного раздражал, но явно не представлял опасности, а потому был проигнорирован. После завтрака, блондин собрал со стола, всё так же стоявшего на свежем воздухе, посуду и отправился её мыть. Несмотря на жуткий сон и царапающий спину взгляд, голова работала очень продуктивно, наверное впервые с того самого утра. Журчала вода, тарелки тихо позвякивали друг о друга, мыльная пена на губке мягко смывала остатки деликатесов, а Санджи думал. "Когда много месяцев болтаешься в океане на небольшом, в сущности, корабле, проходишь сквозь все испытания на прочность и просто живёшь с несколькими людьми, рано или поздно, вы станете семьёй. И даже самые невыносимые личности откроются в новом, неожиданном свете. Так Луффи стал кем-то вроде шкодливого племянника каждому из членов команды. Нами упорно играла роль жадной мачехи, хотя чаще виделась сестрой. Усопп – младший брат, которого ни у кого не было. Фрэнки, как старший из мужчин (не считая Брука), был отцом-затейником. Сам Брук, кем бы он сам себя не считал, представлялся полусумасшедшим , бойким дедушкой. Тони-Тони стал "сыном полка", его все опекали и старались оберегать от душевных потрясений, а девушки и вовсе с радостью таскали его с собой даже в ванную. Санджи и Зоро были старшими братьями в этой чокнутой семейке. Всегда на равных друг с другом, но чуть старше и опытнее, чем Луффи, Чоппер и Усопп. А Робин избрала для себя позицию дальней родственницы, что-то вроде двоюродной сестры матери, она не подпускала никого слишком близко, скорее по многолетней привычке, но тем не менее, всегда была в гуще событий и обеспечивала надёжный тыл. Братские чувства иногда называют любовью, но эта любовь не романтическая, а родственная. Хотя, говорят, бывает и между родственниками связь интимного характера. Конечно, эта связь считается неправильной, извращённой, но те, кто в неё вступил, так не думают. Зоро не был кровным братом. Даже дальним родственником не является, это точно, но всё же..." - Санджи вздохнул, закурил, отложил стопку чистых тарелок и принялся за кружки и стаканы. - "Что будет, если мы начнём встречаться? Как отреагирует команда на то, что двое парней будут делить постель? Луффи, скорее всего, порадуется за счастье друзей, а вот остальные? Кто как, наверное. В любом случае, для меня обратной дороги нет. Я и правда влюбился в это травоголовое чучело. Когда это произошло? В тот момент, когда он меня обнял? Нет, на самом деле раньше. Когда я впервые заглянул в его глаза в пылу драки? Возможно, но какой драки? Первой, второй, десятой? Мы дрались так часто, из-за любой мелочи, что уже и не сосчитать... Он красивый, сильный, добрый, рассудительный. А его топографический критинизм и простодушие, доходящее до абсурда, скорее забавны и делают его живым, реальным человеком, если бы не недостатки, то быть ему идеалом, а с идеалами жить невозможно, постоянно ощущаешь своё несовершенство. Так что - да, я люблю эту неидеальную сволочь. Хочу его шикарное тело. Не представляю жизни своей без его пленительных глаз и больших, горячих рук. Я почти не виделся с ним целых девять дней и теперь я будто голоден. Сегодня ночью моя очередь дежурить. Как и накануне того самого утра. Разыщу его, нам нужно поговорить. Даже думать не хочу, что будет, если окажется, что мои чувства не взаимны. Наверное, придется покинуть команду. Сбегу в бордель на первом попавшемся острове и упьюсь там насмерть, чтобы не жить вовсе..." На этой не весёлой, но решительной ноте Санджи выключил воду. Кроме посуды, он успел отмыть и расставить по полочкам мысли. План был прост и ясен, оставалось дождаться вечера и узнать свою судьбу. Сердце немного кололо предательство принципов и обожания прекрасных мелорин, будто его кусочек заморозили. Но от любви к парню, чувство прекрасного и восхищение изяществом красивых леди, никуда не делись. Кок готов был, как и прежде, преклоняться перед чудесными созданиями и готовить для них самые изысканные лакомства.