Между двух огней

      Смены на USS Энтерпрайз, по большей части, рутина. Спасать миры и исследовать что-то помимо безжизненных окаменелостей на таких же безжизненных планетах выпадает нечасто. Впрочем, это не отменяет того факта, что, даже находясь посреди пустынного космоса, ты не будешь в безопасности, если на одном с тобой корабле летит очень сильный магнит для всех неприятностей в округе. А именно — Джеймс Т. Кирк.       После истории с Ханом доктор МакКой мечтает только об одном: чтобы рутины на этом чёртовом корабле было как можно больше. Работа, работа и еще раз работа — вот что позволит ему оставаться в здравом уме. Когда много работы, нет времени думать о вещах, которые вырывают из твоей души кровоточащие куски. Вляпываться в неприятности Кирк умеет мастерски. Природа, помимо больших лазуритовых глаз, при рождении наградила его ещё и шилом в заднице, да таких размеров, что никому вокруг жизни спокойной не видать. Но если раньше для Кирка все заканчивалось разбитым в драке носом — это доктор МакКой может вылечить без особого труда — то в последний раз…       В последний раз МакКой не спит слишком долго, наверное, больше, чем может выдержать человек. Он выпивает годовой запас абсолютно безвкусного кофе и может по памяти воспроизвести ровный стук сердца не приходящего в себя капитана. Всегда логичный и холодный как глыба льда вулканец проводит около больничной койки капитана почти что большую часть своего драгоценного времени. Крайне не логично, сказал бы он, ведь это время можно потратить на работу. Спок сказал бы так, если бы ситуация была другой, если бы он сам лично не видел, как человек, что светил ярче тысячи звёзд, вздохнул в последний раз.       Каждый из них помнит, как тихо стало на корабле, как жизнь, казалось, остановилась и вечный муравейник, мельтешащий вдоль коридоров, вдруг попрятался, стараясь стать как можно незаметнее. Это был тот «последний раз», повторения которого не хочет никто. Каждый помнит тот миг, когда доктор МакКой совершил невозможное. Когда обычный сельский врач — как называет себя сам Боунс — сотворил чудо. Леонард до сих пор не понимает, как он это сделал. Он действовал на инстинктах, знал, что не может потерять своего невыносимого капитана.       В памяти всё ещё живы воспоминания, причиняющие боль: ярко-голубые глаза и короткое, хриплое «Спок», сорвавшееся с потрескавшихся пухлых губ, которое по какой-то нелепой глупости заставляет сердце доктора болезненно сжаться. И до боли закусить губу, пока эти двое смотрят друг на друга слишком пристально. МакКой молчит, знает, будет крайне эгоистично заявлять, что это именно он не спал и не жил всё это время, пытаясь придумать хоть что-то, чтобы Джим снова дышал, смеялся, вляпывался в неприятности и зудел под ухом, чтобы он просто был. Доктор МакКой в тот день впервые осознает, что Джим — это то немногое, что ещё заставляет его каждое утро открывать глаза.       После Леонард старается об этом не вспоминать, но кошмары не дают забыть, и каждую ночь он просыпается в холодном поту. Сон всегда один и тот же: он не находит решения — и Джим погибает. К счастью, своё состояние ему удаётся прекрасно скрывать, потому что покидать Энтерпрайз и особенно Джима он не хочет, даже ради собственного здоровья. Впервые в жизни Леонард осознает, как это — привязаться к человеку настолько сильно, что он становится для тебя центром вселенной.        МакКой не маленькая девочка и прекрасно понимает, как называется то, что он испытывает к Джиму, но никогда не произносит этого слова даже мысленно. Жизнь идёт своим чередом: Кирк в воодушевлении возвращается на чёртов корабль и с улыбкой на губах отправляется искать на свою задницу новые приключения. У него, по правде сказать, всё охренеть как хорошо. У него новая причёска, смеющийся взгляд, море тупых шуток в запасе и Кэрол Маркус в постели. Она появляется там с такой периодичностью, что всем начинает казаться, что у этих двоих всё серьёзно. Леонард не думает об этом и продолжает притворяться, что все в порядке. Обманывать себя с каждым днём получается всё лучше.       Они снова в космосе, и жизнь почти входит в свою колею, пока однажды вечером Спок не заявляется к нему в каюту с бутылкой виски и крайне озадаченным выражением лица. По меркам вулканцев, конечно. Не понятно почему, но МакКой со Споком немыслимым образом сдружились после того самого «последнего раза». Леонард стал меньше язвить, а Спок перестал так сильно раздражать, это можно было назвать перемирием, и все надеялись, что оно не временное.       Спок, чопорно вскинув подбородок, мнётся на пороге, не решаясь войти, а МакКой понятия не имеет, смеяться ему или начинать беспокоиться. Несмотря на их вроде бы зарождающуюся дружбу, в гости они друг к другу не ходили ни разу. Спустя несколько секунд Маккой просто отходит немного в сторону, предлагая нежданному гостю войти. — Спасибо, доктор. Я сомневался относительно своего визита, — говорит Спок и наконец-то заходит внутрь, придирчиво осматривая каюту, на что Леонард только закатывает глаза. — Сомневался? Не похоже на тебя. Впрочем, твоё озадаченое выражение лица вводит меня в ступор. — Озадаченное? — переспрашивает Спок, хотя Леонард уверен, что тот прекрасно его услышал. — Нет, я так не думаю, — в привычной для себя манере, вздёрнув одну бровь, бросает вулканец и наконец-то усаживается на стул.       Леонард с завистью смотрит на идеально ровную спину, думая, что самому вряд ли получится усидеть в таком положении слишком долго. Молчание затягивается, и, когда Леонард понимает, что его красноречивый взгляд, прожигающий вулканца уже с минуту, не доходит до адресата, он тяжело вздыхает и уже спокойнее говорит: — У тебя что-то произошло?       Спок немного хмурится и как-то неуверенно качает головой: — Я не знаю.       От его потерянного вида доктору и страшно, и смешно. Он не видел вулканца таким ещё ни разу, да и к тому же если тот заявился к нему, значит, дело не простое. Впрочем, Леонарда тяжело назвать хорошим психологом, он вообще не отличается терпением и участливостью, а потому наливает себе виски и небрежно бросает: — Давай говори уже, что произошло. Не поверю, что ты пришёл молча посидеть и выпить.       Он желает наконец-то вытрясти из этого компьютера всё подчистую. — Это касается капитана.       Вот тут уже Маккою становится не по себе. Он успевает передумать десятки опасностей, в которые мог вляпаться Кирк за те полчаса, что они не виделись, Леонард успевает даже найти решение для некоторых из них, когда Спок продолжает: — Хотя скорее речь пойдёт обо мне…       У МакКоя с плеч валится как минимум несколько тонн, и он, громко стукнув стаканом о стол, шипит: — Спок, гоблин ты остроухий, думай что говоришь!       Вулканец снова смотрит с недоумением: — Не понимаю, какое отношения к тому, что я сказал, имеют мои уши? Но всё же я пришёл к вам за советом. Так как сам я не слишком компетентен в человеческих чувствах и эмоциях.       Вот это уже становится на самом деле интересным. Да, возможно, из Леонарда не лучший советчик, но в помощи он никогда не откажет, и Спок прекрасно знал это, когда принял решение поделиться с кем-то тем, что буквально сводит его с ума с того самого «последнего раза». — Хорошо, я понимаю, для тебя, судя по всему, это непросто. Но ты ведь знаешь, за пределы этой каюты ничего не выйдет, поэтому можешь говорить. Я готов поработать консультантом. — Спасибо, доктор, я надеюсь на вашу честность. Я чувствую себя странно в последнее время, я думаю, что эмоционально скомпрометирован капитаном Кирком.       Леонард на секунду зависает с открытым ртом, он пытается убедить себя, что неправильно понял, ведь это Спок, чёртов безэмоциональный компьютер, это тот самый Спок, который выбросил Кирка на Дельта Вегу, тот, что чуть не задушил его. — Мне кажется, если так будет правильно выразиться, мои чувства к капитану выходят за рамки дружеских, — развеивая все сомнения, добавляет Спок.       И только теперь Леонард вдруг понимает, что ещё, помимо прочего, это тот самый Спок, что вытаскивал Джима из многих передряг, тот Спок, что не раз подставлялся вместо Джима в перестрелках, это тот Спок, что так отчаянно дрался с Ханом, чтобы добыть его кровь, чтобы вернуть Джима к жизни. Да, возможно, Леонард и правда побольше его знает о человеческих эмоциях, только вот не того советчика он выбрал, доктору самому не помешало бы разобраться в своём болоте. — То есть, ты влюблён в Джима? — не понятно для чего уточняет Леонард.       Споку нужно всего несколько секунд, чтобы переварить информацию и с каким-то не свойственным ему облегчением выдохнуть: — Да, уверен, что это именно так.       Леонарду и грустно, и смешно. До чего же нелепо. Два влюблённых идиота, неспособных признаться даже самим себе. Вулканец правда оказался посмелее, но Леонард уверен, глупый остроухий загнал себя в угол неуместными эмоциями и теперь не в состоянии выпутаться из этого самостоятельно. У самого МакКоя причин скрываться в общем и целом нет. Он горько усмехается, залпом допивает оставшийся в стакане виски и наконец-то впервые за всё это время произносит то, что не говорил даже мысленно ни разу: — Это замечательно, Спок. Должно быть замечательно. Вот только беда в том, что я тоже как последний идиот влюбился в лучшего друга.       После этих слов правая бровь Спока удивлённо дергается, но больше никакой реакции МакКой от него не видит, кроме внимательного, прожигающего взгляда. — Я говорю о Джиме, — уточняет Леонард на всякий случай. — Я понял вас, доктор, — кивает Спок. — Я не смог предугадать подобное развитие событий. Вам, наверное, неприятно мое общество, и мне следует уйти… — Все в порядке, — останавливает МакКой вулканца, махнув рукой, предлагая остаться. — Но есть кое-что похуже того, что советчика ты выбрал так себе. Джим Кирк — парень без предрассудков, но замечен с представителями своего пола ни разу не был. И, кажется, очень даже неплохо спелся с Кэрол Маркус. А мы с тобой просто два идиота, и, увы, изменить ничего не получится. Лучше бы тебе выкинуть эту дурь из головы.       Наконец-то Леонард чувствует облегчение. В конце концов, он слишком долго держал это в себе. Ему жаль разочаровывать Спока, но, похоже, они теперь конкуренты, и также Леонард прекрасно понимает, как это глупо. Конкурировать не за что. Джим не достанется никому из них.       Спок чувствует отчаянье доктора МакКоя слишком хорошо, ему даже не нужно прикасаться к нему. Спок видит, что он искренне верит, что ничего не изменить. Но так же он знает, что ещё не так давно был на девяносто девять целых и девять десятых процента уверен, что смерть — это необратимый процесс, а потом они смогли смерть обмануть, так почему же сейчас нельзя побороться? Спок понимает, что это не совсем правильно — подначивать Боунса, что лучше будет пожелать удачи, встать и уйти, но вместо этого он говорит: — Не думал, что вы так легко сдаётесь, доктор…