Анклав №3

      Несмотря на прояснившуюся после ночного дождя погоду, в провалившемся на пол метра доме стоял жуткий холод, поэтому Юнги, отказываясь рисковать здоровьем Чонгука, растопил старую железную печку. Центральная комната мгновенно погрузилась в тепло.       Все это время Чонгук молча сидел за обедним столом, изредка поглядывая на Юнги. В голове у него крутилось множество вопросов и тем для разговора, но он не решался. Ситуация, в которой он оказался, только сейчас медленно и верно накрывала его с головой. И что же теперь со всем этим делать?       — Будешь чай? — неожиданно спрашивает Юнги и, замечая неуверенный взгляд Чонгука, добавляет. — Или хочешь чего покрепче?       — Н-нет. — Чонгук от чего-то заикается. — Просто чай.       — Хорошо. — звучит в ответ, и Чонгук стеклянными от внезапно навалившейся откуда-то усталости глазами следит за его копошениями в парах квадратах импровизированной кухни.       Юнги, несмотря на свою напускную дерзость и холодность, будто уменьшился в размерах и стал походить на мышь-альбиноса, которую посадили в клетку против воли. В стенах этого дома, Чонгук чувствует, Юнги стал больше похож на омегу, который нуждается в защите. Сейчас своими замозоленными от постоянной носки оружия руками тот заботливо заваривает чай, раскладывает на столе кружки со сколами и с легким шипением касается своего уха, когда ручка чайника оказывается непомерно горячей. Чонгук чувствует дрожь в плечах и не совсем уверен, почему именно: от картины, открывшейся ему перед глазами, или от того, что помещение еще недостаточно согрелось.       — Холодно? — спрашивает Юнги, пододвигая ему чашку.       — Нет, нет. Все в порядке.       Но Юнги, будто бы игнорируя его ответ, снимает с себя потрепанную кофту бежевого цвета, и накидывает ему на плечи:       — Так будет теплее.       Чонгук молча хватается за кружку. По рукам распространяется приятное тепло, и он неосознанно выдыхает, но взгляд не поднимает. Ему кажется, что стоит ему снова посмотреть на Юнги, и вопросов сложно будет избежать.       В тишине, в которой было слышно лишь сюрпанье и треск дров, они просидели несколько долгих минут.       — Я так понимаю, сюда ты приехал без предупреждения, и Вантэ об этом не знает. — начинает Юнги и отодвигает чашку. Чонгуку даже имя это слышать противно, и он кривит лицо, но почему-то становится непомерно стыдно, будто его сейчас будут отчитывать. — Я просто хотел… — продолжает Юнги, но замолкает на полуслове. — Забудь. Тебе нечего здесь делать.       — Что ты такое говоришь? — наконец, отвечает Чонгук, поднимая свои черные глаза. — Я волновался о тебе, а этот…       — Он — глава анклава, Чонгук, и если он решил сослать меня, значит, это имеет значение. — тон Юнги заметно повышается. — Если у тебя в заднице все еще играет детство, то прости, но тогда зачем вообще было строить из себя взрослого все это время, а?       — Ты вообще себя слышишь? — Чонгук недоумевает. — Он поступил по-скотски, а ты его еще и защищаешь? Плевать я хотел на него, его ебанный анклав и эти ебучие правила. Он — паршивая тварь…       — Ты… — Юнги перебивает его, сжимая руки в кулаки. — Посмотри на это с другой стороны. Он за тебя беспокоится, а я оплошал и подверг твою жизнь опасности, поэтому…       — Я сказал, что мне плевать. Я приехал сюда не для того, чтобы слушать твои наставления.       — Чонгук-а, ты мог бы хотя бы сказать ему… Ты же… — Юнги несколько секунд молчит, прикрывая глаза. — Ты же…       «Ты же вынуждаешь меня снова видеться с ним» — остается невысказанным.       Юнги опускает голову и прячет глаза под пепельными волосами. Он чувствует, что Чонгук ждет от него каких-нибудь слов, но физически не может заставить себя говорить дальше. Он никогда не обвинял Чонгука в чем-либо, так не прозвучат ли сейчас его слова как груз, который он с такой небрежностью сбросит на него? Они знакомы уже больше пяти лет. Юнги испытывал много ненависти и отвращения по отношению к окружающим его скотам, но никогда и ни за что не считал Чонгука их частью. Для него этот мальчишка был словно младший брат, по глупому стечению обстоятельств попавший в западню темного района и человека, в чьих жилах течет гниль с запахом пороха вместо крови. Словно его потерянный когда-то давно член семьи, которого нужно защищать от этого страшного мира. Но в данный период времени единственное безопасное место для Чонгука — это место рядом с Тэхеном, с человеком, которому Юнги многим обязан и которого ненавидит больше всего на свете.       — Чонгук, пожалуйста, давай не будем ругаться… — Юнги чувствует, как от боли у него начинает пульсировать голова. — На чем ты приехал?       — На мотоцикле… — бурчит Чонгук в кружку теплого чая и в глаза не смотрит.       «Ага» — думает Юнги, — «Украл, значит, и стыдно теперь». Он ведь знает его, как облупленного.       — А мотоцикл тебе Вантэ подогнал по доброте душевной?       — Нет, я… — Чонгук спешит оправдаться и не придумывает ничего лучше, чем соврать. — Это мотоцикл Хека. Он привез меня сюда.       — Хек? — Юнги щурится. — Тот парень из снабжения? И вот так вот просто, без скрытых мотивов? Не верю… Поиметь тебя хочет, в прошлый раз ведь не получилось.       Чонгук цокает, и звук от этого разносится по всей комнате, заглушаемый лишь тресканьем дров в печи.       — Ага, и я умело пользуюсь этим, пока он не передумал.       Юнги недовольно качает головой, но его взгляд постепенно теплеет. И Чонгуку кажется, будто комната погружается в тепло именно по этой причине.       — А где он сейчас? Этот твой Хек.       — Сказал, что подождет снаружи.       — Значит, и обратно увезет. — в пол голоса говорит Юнги и, когда Чонгук пытается возразить, с громким стуком ставит кружку на стол. — Это не обсуждается. Здесь ты жить не будешь, и… — он встает, тычет в Чонгука пальцем и строгим голосом пресекает последние попытки что-либо сказать. — Еще одно слово, и я против твоей воли закину тебя в багажник пикапа. У нас как раз первая партия вещей прибыла на распределение…       Юнги никогда не давил на больное, никогда не использовал против Чонгука его слабости и, зная о болезненном прошлом, старался не напоминать. Но сейчас, когда эмоции грозились выйти из-под контроля, он все-таки сделал это: он будто острым ножом по корке на ране провел, раздирая ее и причиняя боль. Та поездка в куче намокшего белья оставила после себя шрамы на сердце Чонгука, Юнги прекрасно это понимает, и искренне сожалеет. Иначе было нельзя. Ему нельзя здесь быть.       Чонгук весь съеживается, натягивает на себя отданную кофту еще сильнее, будто так сможет спрятаться от его болезненных слов, и молчит. Ничего не говорит, лишь отводит взгляд в стол. Юнги никогда не делал ему больно, ни физически, ни морально, но неужели ситуация с возвращением в седьмой анклав настолько сильно задела его, что он дает волю своим настоящим чувствам? А может ли быть, что Юнги в действительности просто не хочет видеться…       — Ты ненавидишь Тэхена? — вырывается у Чонгука прежде, чем он успевает подумать о своих словах.       — Да. — без колебаний отвечает Юнги.       — Он ведь когда-то давно освободил седьмой анклав от оккупации, и ты возненавидел его лишь по причине своего изгнания из третьего анклава? Может, есть другая причина? Вы ведь работаете вместе много лет…       Юнги на долгие несколько секунд прикрывает глаза, а потом молча уходит в другую комнату. Вопрос остается без ответа.       — Я не хочу возвращаться. — шепчет Чонгук.       — Собирайся обратно в третий. — слышит он в ответ из-за стены, и комната снова погружается в тишину.       Третий для него как пожизненное.       Юнги никогда не умел врать другим. Он всегда говорил в лицо то, что думал, а если не думал, то просто говорил всякое дерьмо, которое придет в голову, чтобы первым сделать больнее, чтобы никто не успел словами задеть его раньше. Зато он искусно врал самому себе: «Роб действительно пытался помочь»; «я смогу воспитать своего ребенка»; «Мама никогда не предаст». Потом пришел Тэхен, а после — Чонгук, и Юнги, который надеялся, что только покинув пределы седьмого анклава, он сможет жить без лжи, снова погрузился к нее. «Истинность — это спасение моей души». «Он так смотрит на него, потому что видит в нем своего брата. Не больше». «Главное, чтобы Чонгук был в безопасности, а мне хорошо и одному».       «Ничерта ведь не хорошо, дубина».       Внезапный грохот и последующий гомон с улицы приводит его в чувства. Он не успевает выглянуть в окно, — раздается грохот, сравнимый со взрывом бомбы. Снаружи поднимается пыль, а стекла рассыпаются вдребезги. По телу проходит вибрация, и дом потряхивает. Чонгук в соседней комнате испуганно кричит «Что за херня происходит?», и в этот момент рация в кармане Юнги противно скрипит. Из нее вырывается громкий крик: «На нас напали. Со стороны северн…». Голос тихнет, рация продолжает непрерывно шипеть, и на улице следует череда выстрелов.       — Твою… — не договаривает Юнги и вываливается из комнаты, прихватив из комода винтовку. Он натыкается на напуганного Чонгука в проеме, у которого глаза огромные, а пальцы, пусть и уверенно сжимающие кофту на плечах, едва заметно трясутся. Чонгук все еще не отошел от того взрыва на границе второго анклава, поэтому так напуган. Звуки бомб пугают его, но, несмотря на это, глаза его наполнены жаждой борьбы.       — Дай мне пист… — он не договаривает, Юнги припечатывает его винтовкой к стене и угрожающе рычит:       — Сиди здесь и не высовывайся!       — Я говорю, дай мне оружие! — Чонгук будто не слышит его. Пока на улице идет перестрелка, двое в доме вступили в рукопашную. Юнги едва сдерживает порывы Чонгука оторваться от стены и отобрать ружье, а Чонгук не поддается. — Дай пистолет, твою мать!       — Ты никуда не пойдешь! — Юнги выворачивается, отбрасывает винтовку в сторону и заламывает Чонгуку руки за спиной. — Мелкий сопляк! — под рычащие звуки сопротивления он обездвиживает Чонгука своей бежевой кофтой, которая пару секунд назад была на Чонгуке, и толкает того в спальню. В ней окна в решетках, а с внешней стороны двери есть щеколда, — Юнги знает, что безопаснее места в данную секунду не найти.       Чонгук плашмя падает на пол и в первые секунды даже не может подняться, потому что руки связаны за спиной.       — Ты… — шипит он, но Юнги не желает ничего слушать. Он закрывает спальню на щеколду и покидает дом под звуки непрекращающихся выстрелов.       Дверь на улицу громко хлопает, — Чонгук слышит это отчетливо сквозь гул в ушах, сквозь выстрелы и гомон людей. Он будто проваливается в пустоту, в которой есть лишь отголосок закрывшейся двери, а в эпицентре перестрелки меж впадающими в панику людьми стоит хрупкий омега с пепельными волосами. Что Юнги там может сделать? Что может сделать человек, который, как мышь-альбинос, мечется по маленькой кухне нелюбимого дома? Что может сделать человек, который по натуре своей омега, негласно требующий защиты и шипящий от ожога на пальце? Почему-то только сейчас до Чонгука дошло, что Юнги никогда не был сильным на самом деле.       — Юнги-и-и! — он кричит, срывая голос. — Юнги… Я вернусь в третий анклав, только… — слезы текут из его глаз, и он мечется по полу, вырывая руки, стирая их до крови в попытках освободиться. — Только вернись! Мы вернемся в третий анклав вместе! Юнги… Пожалуйста!       Юнги осознанно не пустил его, спрятал от пуль, а сам сыграл сильного и пошел в огонь, чтобы защитить его поганую жизнь, хотя на самом деле он, вероятно, никогда не хотел быть сильным.       Слезы жгут щеки Чонгука, руки болят и горло сжимается от хрипов, но он продолжает кричать.       — Юнги-я! Юнги-и-и!       «Пожалуйста, пожалуйста, давай вернемся в третий анклав вместе. Я больше не хочу видеть тебя таким уязвимым».       — Чонгук! — раздается чей-то голос.       Чонгук приходит в себя только тогда, когда дверь в комнату открывается, и за ней он видит потрепанного Хека.       — Где Юнги? — кричит он, хрипя и пытаясь подняться. — Развяжи меня! Я должен найти его, блять!       Хек выглядит взволнованным, но причина, похоже не в том, что Чонгук так яростно рассказывает ему про Юнги. Он будто не слышит, что ему говорят.       — Развяжи! — кричит Чонгук.       Дверь, скрипя, медленно закрывается.

***

      Юнги насчитал пятнадцать убитых, пока пробирался к административному дому.       Повсюду кровь и разруха, в воздухе витает запах пороха, а пыль забивается в глаза, — рассмотреть что-либо едва возможно. Но все же Юнги справляется. Визуально все выглядит вполне понятно, — с какой стороны пришли враги, что они использовали для первого удара и, главное, с какой целью. Если судить по количеству погибших, их цель — полное уничтожение территории седьмого анклава. Но зачем?       Юнги решает подумать об этом позже, когда товарищ по оружию жестом руки подзывает его за бетонную плиту, ограждающую участок административного дома от главной площади. Град из пуль сыпется по следу бегущего Юнги.       — Их просто допизды много! — лепечет сквозь стиснутые зубы парень, прикрывая рану на плече. — И, похоже, их цель не администрация.       — Тогда что? — Юнги старается влиться в разговор, но на самом деле глаза так и бегают к разбитым окнам административного дома.       Где-то там находится его мать.       Он ненавидит ее, презирает до глубины души и проклинает все года, когда жил и думал, что она вечно будет читать ему его любимые сказки. Он все еще помнит ее равнодушный взгляд, когда, отойдя от болевого шока, спросил, где его ребенок. Тогда она ничего не ответила, и руки ее были в крови. И все же этими руками она когда-то гладила его по голове и штопала ему одежду, чтобы он не мерз в особенно холодное время года. Она его мама, пусть и такая дерьмовая. Он не мог бросить ее.       — Я пойду в администрацию. — решительно заявляет Юнги, крепче сжимая винтовку в руках, но парень хватает его за плечо, как только он порывается уйти.       — Ты меня не слушал?! — почти кричит он. — Они кого-то ищут! До территории им нет никакого дела, их лазутчики, я уверен, уже зашли с тыла. Теперь наше поражение только вопрос времени.       — Я пойду в администрацию. А ты помоги… эвакуировать всех, кого найдешь. Группа три должна находиться ближе к кладбищу, там есть то, что осталось от канализации. Можно пройти.       — Ты сдурел? — кричит парень, но Юнги не слышит.       Под свист пуль он выпрыгивает из-за бетонной ограды и бежит к административному дому. Чем быстрее, тем лучше. Пару выстрелов в ответ, и огонь прекращается, но из-за поднявшийся пыли даже спрогнозировать нельзя, когда и откуда начнется следующий обстрел.       Юнги влетает внутрь через отрытую дверь. Внешняя стена дома мгновенно превращается в решето, а остатки стекол в оконных проемах разлетаются в разные стороны. Осколки попадают Юнги по лицу, и он шипит, отползая подальше от стен. Руки его ранит о мусор, а сердце успокаивается только тогда, когда стрельба прекращается. Юнги выдыхает, поднимается на четвереньки, одной рукой продолжая прижимать к груди ружье, и ползет. Под столами пусто, и он продолжает оглядываться. У некоторых разбитых окон валяются окровавленные трупы, но Юнги не узнает в них свою мать. Ее будто не было здесь с самого начала. Но если утром она не пошла на работу, то где она может быть сейчас?       В этот момент в окно влетает граната. Юнги замечает ее, и практически сразу прячется под письменный стол, но этого недостаточно. Граната взрывается, и Юнги кажется, что на несколько долгих секунд он проваливается в беспросветную глушь, после чего все звуки медленно, друг за другом, начинают нарастать, в конце концов возвращая его к реальности. Он открывает глаза и первое, что видит, это чужие ноги практически у себя перед носом. Одного быстрого взгляда достаточно, чтобы понять, что это не кто-то из его товарищей по анклаву.       — Прячется, сука! — слышит он первые отчетливые слова и вытягивает винтовку, чтобы не опоздать, но чужой пистолет у его головы щелкает быстрее. Юнги сглатывает, но не успевает испугаться, потому что звучит выстрел, и тело, нависшее над ним, без чувств валится на пол.       Внутри теплеет, будто он снова глотнул того странного красного алкоголя из светлого района, и ему ничего не остается, как прокашляться, чтобы развеять этот некстати всплывший фантом, и выползти уже из-под этого проклятого письменного стола.       — Юнги? — зовет его знакомый голос, и он замирает, не силах даже окончательно разогнуться, чтобы нормально встать на ноги. Почему-то ситуация кажется ему до боли знакомой, будто подобное уже было раньше, будто этот же голос когда-то так же развеял вокруг темноту и страх.       Он поднимает глаза, но не может четко рассмотреть силуэт в дверном проеме, потому что контузия от взрыва все еще не рассеялась. Это ведь не может быть он. Что ему тут делать, по крайней мере, так рано?       — Тэхен? — Юнги даже не замечает, что зовет его по имени, а не по прозвищу, — настолько ему сейчас плохо. В его душе снова разливается тепло, но на этот раз оно не похоже не то самое от вина. «Он снова… Снова спасает меня. Снова в седьмом анклаве», — эта мысль навязчиво крутится в его голове, пока он фокусирует взгляд и щурится.       — Юнги…       — Да, да… — шепчет Юнги, а глупая улыбка отчего-то грозится коснутся его сухих губ. — Я в…       — Где Чонгук?       Юнги содрогается всем телом, чувствуя, как тепло исчезает так же быстро, как и появилось. Глаза его тускнеют, и он в спешке делает вид, что занят перезарядкой, чтобы не смотреть на Тэхена, который был уже достаточно близко.       — Он в порядке. Я отправил к нему Хека, так что…       — Твою мать!       Юнги дергается от этого рыка и поднимает глаза, но видит перед собой только его спину, которая становится все дальше и дальше.       — Для чего ты… здесь? — последнее слово Юнги говорит совсем тихо, поэтому Тэхен не смог бы его услышать, даже если бы захотел.       — Хек — предатель! — огрызается Тэхен и покидает дом, оставляя Юнги в полной прострации от услышанного.       — Что?