Приручить "зверя".

С того дня мы стали спать вместе. Я не знаю, как и зачем. Просто мне было так спокойнее спать. Я сказал Шото, что меня мучает бессонница и мне спокойней спать так. Он, как обычно, ни слова. Молча выполнял то, что я хотел. Не знаю зачем, я делал вид, что спал. И только когда Тодороки думал, что я сплю, он нежно обнимал меня, легко целуя в шею и желая сладких снов. Я испытывал стыд как школьник, стараясь никак не выдать себя. А потом вырубался. Утром он вставал бесшумно, чтобы не разбудить меня. И вёл себя как обычно, словно ничего не было. Но он не знал, что я и так знаю слишком много. Я не могу дать ему ответ, потому что… Не знаю. Моя ненависть к нему угасала, но лёгкий огонёк всё ещё присутствовал тут. Я не знаю, как поступать. А ещё у нас с Шото сегодня гости. Ну как у нас… У меня. Мидория, тварь, позвонил Киришиме. Он ничего не знал же! Сраный Дэку, я его просто убью! Я же в глаза Киришиме посмотреть не смогу. Не ну блять, встречаешься ты год, а может два — хуй знает с альфой. в какой-то момент перестаёшь давать ему, ибо пошёл он нахуй. Но от недотраха и травки спишь с человеком, которого всю жизнь ненавидел, а потом и вовсе на год переезжаешь к нему жить. И твой мужик всё это время думает, что ты просто уехал и мега (очень сильно) занят, а на деле живёте на соседних улицах. Тодороки был на работе, поэтому хорошо, что мы сможем поговорить без него. Хотя я и понятия не имею, что сказать. А Шото бы сказал. Он хоть и говнарь, но скажет быстро, по делу и свалит. Когда Киришима прошёл в квартиру, он не мог оторвать глаз от моего живота. Вот сука, сам знаю, что я на колобка похож. — Чё пялишься? Или заходи, или нахуй иди, — сказал я. Эйджиро прошёл в квартиру, снимая ботинки. — Ну нихрена ж себе… Я всё ещё не могу свыкнуться, дай хоть немного прийти в себя, — сказал он, глядя на меня. Какой-то он удивлённый. Не понимаю, что его смущает: мой живот, мой (пизжу, не мой) очаровательный красный халат или плюшевый единорог у меня в руках? А может говнюшный жирдяй Барсик, только что свалившийся с дивана на заднем плане? Неуклюжее животное. — Выпить чего-нибудь хочешь? У меня есть всё, начиная с безобидного сока, заканчивая пятизвёздочным коньяком. Если, конечно, этот говнарь его не выпил, — спросил я у Киришимы. Да хули он глаза выпучил так, словно инопланетянина увидел? В общем я налил сок ему. Только глядя на его лицо, решил, что лучше вылью ему в ебало. Так, собственно, я и поступил. Заебал стоять столбом, честное слово. Пизда ему. — Вот теперь узнаю тебя, немного, — сказал он, вытирая лицо от сока. — Да иди ты нахуй! Возьми в ванне швабру и вытри сок, — сказал я ему, указывая на лужу под ним. Всё таки у беременности есть плюсы. Вокруг тебя носятся так, словно ты умрёшь сейчас. Это и происходило со всеми. Эйджиро, конечно, удивился моей просьбе, но взял тряпку с ванны и вытер всё. Затем под мои руководством помыл ковёр в том месте, куда прилетела капля сока. Может он и не хотел, но ему пришлось. Я отлично умею ломать комедию. После всех этих дел, мы наконец уселись на диван поговорить. Мой жирный кот недовольно шипел на Киришиму, не давая тому даже приблизиться к себе. Эйджиро, братан, мой кот любит только меня. Ну и Шото немного. Но меня больше! Я кормлю эту скотину, хотя лучше на диету посадить. Теперь вместо плюшевой игрушки у меня на коленях сидел недовольный кот, готовый Киришиму убить одним только взглядом. Мой пушистый охранник ёпта. Опасность тут только Тодороки Шото, а Киришима нормальный, ровный пацан. — Честно говоря, не ожидал, что ты свалишь к Шото. Сколько тебя помню, ты ненавидел его, а тут.- начал он, чеша голову.- Даже больно. — Э, я не свалил к нему, ты рехнулся. Это вынужденные обстоятельства. Он мой личный раб. Затем я оставлю ему ребёнка и валю хоть на край света, — улыбнулся я. — Твой запах. Ты же знаешь, что ты пахнешь хвоей? — спросил он меня. Я кивнул, мне многие говорили, что у меня приятный запах хвои. И я колюсь как сраные ёлки.- Ты пахнешь им немного… Я слышал от Яойрозу, что Шото пахнет мятой. Яойрозу фанатела от его запаха. Так вот, ты стал пахнуть мятно. А ещё ты стал спокойнее. — Ты… что ты несешь? Я просто сижу в его халате, он немного больше будет моего, — сказал я, начиная нюхать себя. Но я слишком привык к запаху Шото и ничего не мог почувствовать. Я заметно покраснел, потому что не мог понять, где правда. Начинаю им пахнуть? Что за бред. Это просто квартира его… И он тут часто находится. И я в его халате, вот и всё! Ну и мы с ним спим в одной кровати в последнее время… Блять. Я проебался кажется. И кажется очень жестоко проебался. Даже хз как тут оправдываться. Тут нужен Шото, который скажет, что мы в самом деле временно вместе. — Мы в самом деле временно вместе.- сказал я. — Тогда почему ты обратился к нему, а мне ничего не сказал? Кацуки, которого я знал, скорее бы через свой труп пошёл по этому пути. Подумаешь, изменил разок, я бы принял, ведь я люблю тебя, Кацуки, слишком долго люблю. Я знаю тебя слишком хорошо, знаю, что ты склонен к измене, и что ты мог бы переспать с Шото. Но не жить с ним. Он прав. Честно, очень прав. Я ведь мог сказать ему. Киришима бы принял это, пострадал немного. Мы бы стали с ним семьей. Мурашки по коже. Я настолько привык к Шото, что не могу думать о Киришиме. — Прости.- сказал я.- Тогда мне сперма в голову ударила, а затем я настолько не знал что делать, что рассказал всё ему. Я думал сделать аборт, но разрыдался как маленькая девочка. Шото был рядом, утешил меня, привёл в свой дом. А затем мы создали… Наш дом. Я хотел всё это время уйти к тебе, но мне тут стало комфортно. Эти дурацкие ковры, подушки, игрушки, книги для чайников, кружечки. И он исполнял все мои прихоти, совершенно не бесил. Киришима молча меня слушал, а затем прикусил губу. Что, тварь, ты выбиваешь из меня эту хуету! Заебал ты меня! — Я проиграл, — сказал он. Я вопросительно поднял бровь, смотря на Киришиму. Тому сейчас невыносимо больно. Я, считай, отшил его. Но наверное после родов я свалю к маме жить, ведь не смогу жить с Киришимой, а от засранца Шото надо держаться подальше. Он и так слишком много был рядом. Мой кот спрыгнул с коленок, со скоростью звука утекая в коридор. Только слышно, как его когти о паркет стучали. И громкое мяв из коридора. Тодороки пришёл опять слишком тихо, я даже не заметил. Только по реакции Барсика я понимаю, когда он приходит домой. Я посмотрел на вход в зал. Да, он с работы, и видимо в магазин заходил. Точно, я же просил суши… Шото заходит в зал, на секунду замирая на месте. Он не знал, что у нас гости. А я и не предупреждал его. Я хочу увидеть ревность. Ну же, где она? Я уловил мимолётную ревность и разочарование., а затем он стал холоднее обычного, напяливая свою дурацкую маску равнодушия. Ну же, не притворяйся, зайка мой, я же знаю, как нежно ты меня обнимаешь ночами. Вышвырни из квартиры Эйджиро, прояви свои чувства. Он подошёл ко мне, вручив мне мой коробок суши, а затем молча ушёл в спальню. Там он застелил кровать, закрыл окно, и начал собираться обратно. На работу. — Эй, поешь хоть, — сказал я, смотря на Шото. Тот обернулся, смотря на меня так, как наверное не смотрел никто. Я видел этот взгляд. Один раз он мне сказал «холодно и жестоко» посмотрев на меня так же. Я наконец понял, почему «холодно и жестоко». Он любил меня, а я ему прямым текстом сказал, что мне плевать. И этот взгляд задел меня. — Мне ещё куча работы, развлекайтесь, — ответил он, собираясь обратно. — Эй, Тодороки! — подал голос Киришима. Шото, наверное из вежливости, обернулся, смотря на него. — Ты его любишь, мать твою? — спросил Эйджиро. Он тоже увидел.- Или я могу его забрать себе и ты отпустишь? Киришима, я не хочу к тебе, не надо. Я передумал. Я хочу прожить остаток жизни в одиночестве, где-нибудь в домике в горах. И умереть там тихо, чтобы никто и не вспомнил о том, что был такой вот я. Но ответ этого говнаря мне всё же интересен… — Что бы я сейчас не ответил, он всё равно уйдет, — сказал Шото. Он уже собирался уходить, но Киришима буквально подлетел с места, останавливая его, за руку. Я бы лучше сел бы на балкончик, как в средних веках, взял бы платочек и смотрел бы, как они пиздились за меня. Ну и подарил бы платочек победителю. Но я вынужден участвовать в какой-то мелодраме, бесит просто до жути. — А ты его спросил, хочет ли он уходить? — Киришима ногой закрыл дверь, не дав Тодороки покинуть квартиру. Только что я видел, как у Шото сжался кулак. Но я больше зритель со стороны и могу сказать, что я бы посмотрел порно, где трахаются эти двое. Двое альф, влюблённые в одного омегу, нашли утешение друг в дружке… Вот это драма. Почему мне не с кем поделиться этим. Эти петухи уставились на меня. И я вынырнул из своих ебанутых мыслей. Ох мать, они ждут ответ от меня, хочу ли я уходить. Я взял пару плюшевых игрушек и швырнул в этих двоих. Но почему-то два раза прилетело Киришиме по голове, и только третья игрушка наконец попала по голове Тодороки. — Заебали оба! Никуда я не пойду, это мой диван, мой Барсик и моя жизнь! Ты, сука, — я попал в Киришиму ещё одной игрушкой.- Сел блять рядом и не выёбывайся, хотел поговорить — говори, или иди нахуй. А ты, говнюк, — следующая игрушка прилетела в Шото.- Иди нахуй на кухню и жри свой обед, я блять тут просто так готовлю? И не выёбывайся тоже! Возьми ещё хотя второго говнюка и жрать валите на кухню, не подходить ко мне оба! Я прилёг на диван, отвернувшись к спинке. Барсик меня поддержал, хороший у меня кот. Он улёгся у меня в ногах, остерегая, чтобы ни один из этих мудаков не подошёл ко мне ближе, чем на метр. Шото и Эйджиро никогда не были близки. Да даже друзьями не были. Мы тусили в одной компании, но потому, что я вечно петушился с засранцем Шото, а Киришима и Дэку таскались за нами. Говнюки ебаные. Они послушались меня и пошли жрать на кухню. Молча. Идеальная тишина. Кажется, словно они яд сейчас друг другу подсыпят. Я буду не виноват! Это всё Шото. кот подтвердит, что я лежал на диване. Киришима вскоре ушёл. А Шото остался дома — надобности уходить ему уже не было. Я лежал, всё ещё отвернувшись к спинке дивана. — Ты спишь? — тихо спросил он у меня, усаживаясь на пол. — Ты заебал, — ответил я ему.- Сильно заебал. Если хочешь что-то сказать — скажи, сделать — сделай, говна кусок. Шото наверняка был удивлён моим словам. О да, я это чувствую. Он охуел и это мягко сказано. Он осторожно коснулся меня, и, я уж думал, опять побоится что-либо сделать. Но я оказался не прав. Он прилёг рядом со мной, нежно обнимая, как во сне, а его нос упёрся мне в заднюю часть шеи. Нехорошо, ведь моё сердце отпляшет сейчас чечётку. И я понимал как никогда, что всё, это точка невозврата. Один раз я влюбился. Когда-то давно, наверное в классе третьем младшей школы в одного мальчика. Я настолько был ослеплён им, что ничего не замечал. И я признался ему тогда. На что он ответил, что я ему не нравлюсь. Меня поразил отказ настолько, что я стал грубый и никого не подпускал ближе, чтобы больше никогда в жизни не испытать ту боль. И тут на тебе… — Я не хочу, чтобы ты уходил. Я клянусь, что буду о тебе, о нашем ребёнке, о нас заботиться вечно. Я люблю тебя, — сказал он мне. Я бы хотел поязвить, показать язык, сделать какой-нибудь неприличный жест… но не мог. Мысли закончились. Я думал даже дать ответ, но от диких волнений у меня дико скрутило живот. И не только. Я почувствовал, как ребёнок просится наружу, и околоплодные воды покидают к черту мой организм. — Блять, в скорую звони, потом поговорим, — сказал я, резко сворачиваясь в комок. Это, блять, чертовски больно. Тодороки мгновенно подскочил, набирая номер скорой. А затем набрал номер моего отца, вот идиот. Я тут рожаю, а он за жизнь с моим батей пиздеть будет! Охуел, говна кусок. Всё то время, пока я мучился от адской боли, ждал скорую и мечтал сдохнуть, Шото в нервах бегал по всей квартире, пытаясь собрать мне сумку. Нервничает. У него аж всё из рук валится. Но лучше б я понервничал, чем помирал бы от боли в животе. Скорая приехала раньше. Доктор опрашивал Шото, чё за базар, ну, а мне давали какие-то успокоительные речи. Вот почему нельзя рожать с обезболивающим, м? Я не захотел, чтобы Тодороки смотрел на весь этот процесс, поэтому оставил его страдать в коридорчике. Туда уже и мои родители подъехали, наверняка с работы сорвались. Ну ладно, я разрешаю. Тринадцать, мать твою, часов, тринадцать. А кесарево делают только через сутки! Я вымотан просто полностью. Шото разрешили зайти. Он был миленько растрепан, взволнован и как-то рад. Ребёнка дали сначала на руки ему. Ну и ладно, я пока отдохну. Взглянув на Тодороки, я увидел то, что наверное было случаем на миллион. Он ярко улыбался, держа на руках сына, а с его глаз капали слёзы. — Я теперь папа, — сказал он.- Буду хорошим отцом, не как мой. Я так счастлив. Счастливая тварь. Медсестра забрала у него ребёнка, вручив его мне. Честно говоря, я тринадцать часов мучался блять чтоб уйти? Нет, ни за что. Теперь уж точно ни за что. Я был без сил сказать ему что-либо. Хотел спать. Но напоследок я увидел, как он уходил за дверь, вытирая бегущие слёзы. А затем, когда медсестра выходила, увидел, как его обнимают мои родители, что-то говоря. И вырубился. Проснулся только спустя двое суток. Рядом цветы, фрукты и спящий возле моей кровати отец. Почему не Шото? Не знаю. Я удивлён, что тот покинул палату. Стоило мне шевельнуться, как отец проснулся. Я уж и забыл, как чутко спит Масару. — Проснулся? Как себя чувствуешь? — спросил он меня. Но я всё ещё взглядом искал Шото. Где этот говнюк, когда он так нужен? — Я уговорил Шото пойти домой, он не отходил от тебя почти всё время. Ему надо было поспать и поесть, — сказал отец. — Больно он нужен мне, — соврал я. И вспомнил, как он плакал, держа на руках сына. Так значит, даже самые угрюмые мужчины плачут, когда у них рождается ребёнок? — Надеюсь, ты передумал по поводу своего решения, — сказал мне отец.- Шото искренне любит тебя, он хороший парень. И ты к нему не ровно дышишь, прими этот факт. Он плакал как ребёнок, радуясь, что стал отцом твоего, вернее вашего с ним ребёнка, Кацуки. Я дико покраснел, отворачиваясь в сторону. — Знаю… Мой ребёнок родился 29 июля, в 4:57, на неделю раньше планируемого срока из-за стресса. И я не хочу ругаться. Я счастлив. Шото пришёл. С ещё одним букетом цветов, ещё набором фруктиков. И был очень рад, что я проснулся. Но молчал. От части, он был грустным. И причина мне известна: он думает, что я уйду. — Бесишь, — сказал ему я. И притянул за воротник его рубашки, целуя. Вот чего он такой нерешительный? Даже поцелуй из него выбивать приходится. После поцелуя он стоял надо мной как малолетняя школьница, впервые прочитавшая, что такое секс. — Чё блять вылупился? — спросил я.- Будь добр взять на себя ответственность заботиться обо мне ещё, ты готовить не умеешь и скорее отравишь ребёнка. Скажи блять, что любишь меня, поцелуй и сдохни к чертям, мне сука стыдно за твою нерешительность! Шото улыбнулся, наклоняясь чуть ближе ко мне. Нежно прошептал, что любит меня и поцеловал. После поцелуя я ответил ему, что, возможно, тоже люблю. Я не знаю, любовь ли это. Но разве любовь не то чувство, когда хочешь навек быть отдан одному человеку и чтобы он был твой навек? Не то ли это чувство, когда хочешь каждый день вдыхать его аромат, спать в одной кровати, говорить ни о чем и обо всем? Не знаю. Если любовь это не все вышеперечисленные вещи, то я не умею любить.