I knew you were trouble

Питер входит в дом как всегда – будто не пропадал на эти три дня, – в солнечных очках, с надменной улыбкой, с медленным, уверенным шагом. Его голос всё тот же, чуть ленивый, чуть бархатный, как будто он вечно на сцене, и каждый его жест – для зрителя. – Как приятно вернуться туда, где меня ценят, любят и, судя по взгляду Дерека, тайно хотят убить, – усмехается он. Дерек его слышит, но остаётся сосредоточенным на Стайлзе. На том, как тот замирает, когда дверь открывается, как расширяются его глаза, как он чуть выпрямляется, как мгновенно просыпается всё его внимание, направленное только на Питера. – Я его приручил, – отвечает он самодовольно. – Вся злость теперь исключительно декоративная. И когда Питер подходит ближе и обнимает его – привычно, легко, как будто между ними нет ни времени, ни расстояния, – Дерек чувствует, как внутри него всё сжимается. Стайлз прижимается в ответ. Обвивает Питера за шею и тянется к его уху, чтобы что-то сказать. Слишком близко. Питер тихо отвечает, и Стайлз смеётся. Этот звук – лёгкий, искренний, знакомый до боли – вырывает из груди Дерека рык. Тихий. Неосознанный. Он не слышит слов. Не знает, что именно говорит Питер. Но в его жестах – рука на талии, пальцы, скользящие по позвоночнику, – всё кажется излишним. Непозволительным. Почему ему позволено прикасаться? Почему он может касаться его так, будто это ничего не значит? Стайлз поворачивается к Питеру боком, кивает на что-то, и они ускользают наверх, по лестнице, в комнату, и Дерек чувствует, будто его мир чуть накренился. Он стоит внизу, у подножия лестницы, и дышит слишком тяжело, как будто в груди тесно. Как будто весь воздух в доме пропитан их запахом. Их смехом. Их связью, которую Дерек не имеет права тронуть. – Эй, – звучит голос Лоры. Он не оборачивается. – Дерек, хватит. Пошли. – Куда? – голос срывается. – Подышать, – коротко отвечает она и берёт его за локоть, уводит, не дожидаясь согласия. Они выходят из дома – туда, где уже прохладно, где воздух не несёт на себе чужие прикосновения, где всё тише, только сверчки и ветер в кронах деревьев. Лора разворачивает его к себе и с силой встряхивает за плечи. – Ты с ума сходишь. Он молчит. – Хочешь знать, как это выглядит со стороны? Будто ты сейчас сорвёшься. Будто на грани. – Он… – Дерек делает шаг назад, мотает головой. – Он прижимается к нему. Он смеётся. Он доверяет ему. Питер... он касается его так, будто Стайлз уже его. – Потому что так оно и есть, – резко говорит Лора. Дерек не отвечает. Только смотрит в темноту, за спину сестры, туда, где лес дышит вечерней прохладой. Где можно спрятаться. Он отступает – один шаг, другой – и вдруг резко срывается с места. В том, как он рвётся вперёд, уже нет человека: движение слишком быстрое, хищное. В спине что-то хрустит, кожа натягивается, пальцы вытягиваются в когти, хребет выгибается – и в следующую секунду на опушку вырывается волк. Большой, тёмный, с распахнутой пастью и горящими алыми глазами. Он летит вперёд, в тень деревьев, туда, где не надо держать себя в руках. Где не надо прятать ревность. Где можно рычать от злости, метаться между стволами, царапать лапами землю, срывать мох с корней, выть в небо – потому что это легче, чем признать: он завидует Питеру, потому что тот может касаться Стайлза, когда захочет. А Дерек – нет.

***

Дом погружён в полутьму. Большинство огней погасли, только в коридоре на втором этаже тускло горит ночник, отбрасывая тени на стены. Всё тихо. Почти полночь. Остальные уже разошлись: кто-то ушёл, кто-то лёг спать, кто-то просто исчез, как это умеют делать оборотни, когда чувствуют, что накал в воздухе становится опасным. Дверь скрипит, когда Дерек толкает её, входя. Он замирает в прихожей, прислушиваясь. Дом дышит иначе. Тише. Мягче. Как будто всё уже случилось без него. Как будто здесь уже поставлена точка, и он опоздал даже на послесловие. Он делает шаг. Ещё. Лестница скрипит под ногой. Полоска света из ванной комнаты, приоткрытая дверь. Кто-то выходит. Стайлз. В одних только домашних шортах, с полотенцем на плечах. Волосы влажные, отдельные пряди прилипают ко лбу. Он трёт их полотенцем, даже не сразу замечая Дерека в тени лестницы. А Дерек замирает. Пульс отдаётся в висках. Он не дышит. Вода всё ещё стекает по ключицам, капает с кончиков волос. Кожа чуть розоватая от горячей воды. И Дерек знает, знает, что это просто душ. Просто банальный вечерний душ после длинного дня, но его мозг услужливо рисует другой сценарий: руки, прикосновения, дыхание. Стайлз, влажный, тёплый, раскрасневшийся – не от воды, от Питера. И это знание душит. Стайлз поднимает взгляд и замечает его. – О, – произносит он, отбрасывая полотенце на плечо. – Ты вернулся, – и улыбается такой улыбкой, что это почти больно. Дерек сжимает челюсть, его взгляд цепляется за каплю, скатившуюся по шее Стайлза вниз к плечу. И тогда, вместо приветствия, вылетает хрипло и резко: – Где Питер? Стайлз моргает растерянно, явно не ожидая, что с ним будут говорить таким тоном, и чуть хмурится. – В кабинете. А что? Но Дерек не отвечает. Просто разворачивается и идёт прочь, быстро, как будто каждое его движение – попытка удержать себя от чего-то. Спускается по лестнице, ступень за ступенью, напряжённый до предела, пока за спиной не раздаётся: – Что случилось? Он замирает и останавливается на середине пролёта, не поворачиваясь. Молчание между ними становится вязким, тяжёлым. – Ты снова ведёшь себя как козёл, – продолжает Стайлз. В голосе уже не растерянность, а злость, смешанная с уколом боли. – Ты же был… ты же был милым со мной все эти дни. Что не так сейчас? Молчание тянется ещё дольше. Дерек стоит, сжимая перила так, будто пытается не дать себе сорваться – в ярость, в признание, в правду. Потом медленно, глухо, почти сдавленно, бросает через плечо: – Забудь, – и спускается дальше. В каждом шаге – злость. В каждом вдохе – сдержанная боль. И поэтому так тяжело сдержать себя, когда он входит в кабинет и видит Питера, расслабленно сидящего в кресле, с влажными волосами и очками для чтения. Он выглядит так, будто только что вышел из душа, и Дерек не позволяет себе представлять, что он был там со Стайлзом. Дверь за спиной захлопывается чуть громче, чем нужно. Питер поднимает взгляд, на его лице лёгкая улыбка, как будто он уже знает, зачем Дерек пришёл. – Думал, что ты сорвёшься намного раньше, – говорит он самодовольно и откидывается на спинку кресла. Дерек делает один шаг вперёд, медленный, но в нём чувствуется сдерживаемая ярость. Его плечи напряжены, взгляд острый. – Какого хрена ты не сказал мне, что он искра? Питер поднимает бровь, чуть улыбается, как будто вопрос его совершенно не трогает. – О, это. Ты ведь всё равно узнал, не так ли? – Не так, как должен был, – резко бросает Дерек. – Я вожу его к Дитону, я слушаю, как он рассказывает о своих родителях, я смотрю, как он трясётся, потому что не понимает, что с ним происходит, а где в это время ты? Где, Питер? Питер неспешно снимает очки, откладывает их на стол, сцепляет пальцы на животе. – Я ездил по делам, – говорит он спокойно. – Стайлз – гражданин Канады, как ты мог заметить. И мне стоило немалых усилий и связей, чтобы разобраться со всеми миграционными проблемами, которые могут возникнуть. Брак с американцем – это не просто кольца и шампанское. Это документы, статус, гарантии. Я просто решал вопросы. Дерек скалится, не веря ни слову. – А предупредить было не судьба? Ты мог бы сказать мне, что он искра. Что он особенный. Что его нельзя просто так впутывать в эту семейную чепуху. Питер вздыхает, как будто устал. – А ты бы что сделал, Дерек? Устроил сцену? Запер его в подвале до выяснения? Или сразу сбежал в лес, как только понял, что не контролируешь ситуацию? – Заткнись, – рычит Дерек. – Это ты притащил сюда пацана и оставил его со мной. Ты скрывал от нас правду. Ты знал, кто он, и знал, что я почувствую. Ты всё это подстроил. Питер склоняет голову набок, лицо его становится чуть серьёзнее. – Я знал, что у него есть искра. Да. Я знал, что она сильная. И я знал, что ты почувствуешь связь. Он может стать эмиссаром нашей стаи, и ты должен радоваться, что тебе так повезло, – говорит он почти мягким тоном. – Знаешь, сколько времени уходит, чтобы найти кого-то с такой искрой? С такой совместимостью? Твоей матери потребовались годы, чтобы выстроить то, что у тебя сейчас есть под носом. А ты... ведёшь себя, как мальчишка, у которого отобрали конфету. – Он не конфета, – рвётся из Дерека, грубо, почти с глухим рыком. – И он не вещь, которую можно сунуть в дом и посмотреть, как я среагирую. Питер прищуривается. – Но ты среагировал, и это всё, что мне было нужно, – он кладёт очки в футляр и поправляет некоторые предметы на столе. – Потому что теперь я знаю, что альфа в тебе и искра в нём совместимы, и он станет частью нашей стаи, – он поднимается на ноги, поправляет пижамные штаны и, проходя мимо Дерека, останавливается на секунду. – Свадьба через две недели. Я возьму его в мужья, и тогда ты поймёшь, что я поступаю правильно. Он смотрит на племянника ещё некоторое время, а потом выходит из кабинета.

***

Утро не наступает слишком долго. Дерек чувствует его не светом за окном, а тяжестью век, вялым пульсом и тупой болью в затылке от того, что большую часть ночи провёл, ворочаясь в постели. Простыня мятая, подушка сброшена на пол, а в груди всё ещё то же чувство, будто он не может сделать вдох. Он спускается на кухню, едва держась за перила, волосы спутаны, футболка на нём – первая, что попалась под руку. Воздух внизу пахнет кофе и поджаренным хлебом. Стайлз стоит у плиты. Спина прямая, движения механические. Он достаёт хлеб из тостера, наливает кофе в ставшую его любимой кружку – ту, где облезшая надпись гласит «Woke up sexy again, damn it», – и не говорит ни слова. Просто сосредоточенно намазывает что-то на тост, как будто весь мир свёлся к этим движениям. Дерек замирает в дверях. Они оба чувствуют друг друга почти физически – как глухой гул под кожей. Но Стайлз не оборачивается. Как будто Дерек – нечто, что можно проигнорировать. Дерек делает шаг вперёд, нарочно громкий, но Стайлз не поднимает глаз, не делает ни одного движения, которое бы выдало, что он признал его присутствие. Он просто продолжает готовить. Как будто один в доме. В груди у Дерека что-то сжимается. Волк внутри него поднимает голову, скулит, тонко и почти жалобно, тоскуя по голосу, по лёгкой болтовне, по тем утрам, когда они пили кофе и ехали в машине, бросаясь друг в друга словами, как мячом. По тем трём дням, когда было немного проще, немного тише внутри. По Стайлзу, настоящему, живому, язвительному, упрямому. По тому, кто разговаривал с ним, а не делал вид, что его нет. А теперь между ними холод. Он задерживается в дверях. Потом делает ещё шаг, и ещё, проходит мимо – и всё это время Стайлз будто замер в стеклянном коконе, в мире, где нет Дерека Хейла. Ни его дыхания, ни его присутствия, ни его боли. Это демонстрация. Молчаливая. Точная. Острая, как нож. И она заходит под кожу сильнее, чем любые слова. Дерек не выдерживает. Он разворачивается, не скрывая тяжёлого выдоха, и выходит из кухни. За спиной слышно, как Стайлз присаживается за стол, как откусывает тост, как отхлёбывает кофе. Как будто всё по-прежнему. Как будто его никогда не было. На лестнице его встречает удивлённый взгляд Коры, когда он проносится мимо неё, прямиком в свою спальню. Он не реагирует ни на кого, потому что этого всего вокруг слишком много. Много людей, много запахов, много слов, много тайн и секретов, много этого Стайлза, который вдруг занял собой весь дом, и Дерек теперь не может жить в этих стенах, не натыкаясь на него. На звук его шагов, на кружку, оставленную на кухонной стойке, на запах корицы и кофе в коридоре. Он не может дотронуться до дверной ручки, не вспоминая, как Стайлз проходил мимо, задевая его плечом. Не может лечь в постель, не слыша в голове его голос. Дерек захлопывает дверь и прислоняется к ней спиной, тяжело дыша. Виски пульсируют, ладони дрожат. Всё тело будто в панцире – от злости, от бессилия, от этой невозможной, жгучей тоски, которую он даже не имеет права назвать. Он соскальзывает вниз по двери, пряча лицо в ладонях. Волк внутри мечется, рычит, воет. Хочет вырваться наружу, хочет к Стайлзу. Хочет обнюхать его шею, зарыться носом в его волосы, положить лапу на грудь и почувствовать, как бьётся его сердце. Хочет просто знать, что он рядом. А разум кричит: нельзя. Не тронь. Не твоё. Он принадлежит другому. Он был отдан, вписан в чужие планы, поставлен в эту семью, как фигура на шахматной доске. А Дерек не игрок. Он просто тот, кто должен молча наблюдать. И всё же внутри что-то рвётся. Стайлз не должен был стать важным. А стал. Дерек резко встаёт, поднимает стул и с силой швыряет его в стену. Глухой грохот, треск. Осколки древесины разлетаются по полу. И тишина. Только сердце, выбивающее удары, будто вбитый гвоздь в ребро. Он опускается на кровать, сгорбленный, как зверь в клетке, и шепчет в никуда: – Просто уйди отсюда. Пожалуйста. Уйди. Но Стайлз там, внизу. Дерек может слышать, как он тихо разговаривает с Корой, а его запах въелся в воздух, в ткани, в кожу. И чем дольше Дерек сидит здесь, тем яснее становится: он сходит с ума. Нужно уйти самому. Он встаёт резко, почти рывком, хватает куртку, ключи от машины, стараясь не думать, стараясь не чувствовать. Каждое движение, будто спасательный круг: пока делаешь что-то, не тонешь. Он заводит Камаро, нажимает газ чуть сильнее, чем нужно. Улицы пусты. Сквозь приоткрытое окно врывается прохладный ветер – живой, как пощёчина. Он едет без музыки, без мыслей. Только дорога и внутренний гул, заполнивший голову. Через двадцать минут он уже сворачивает на знакомую парковку у закусочной. Стеклянная дверь, табличка «открыто» и запах кофе, который всегда чуть выравнивает ему пульс. Бойд встречает его за стойкой: поднимает глаза и чуть прищуривается. Он понимает всё, как только Дерек пересекает порог. – Утро, – говорит он просто. – Выглядишь дерьмово. Дерек кивает. Заходит внутрь и почти сразу опирается обеими руками о стойку. – Мне нужен кофе. И... – он делает паузу, тяжело выдыхает. – Мне нужно поговорить. Бойд кивает, не задавая лишних вопросов – спокойный, надёжный, единственный, кто умеет слушать, не комментируя с места, – и указывает на один из дальних столиков. – Садись. Я сейчас. Дерек идёт через зал, словно под грузом. Он не знает, с чего начнёт. Знает только одно: если он не выговорится, то взорвётся. Или сгорит. Или поедет назад и сделает то, чего уже не сможет забыть. Бойд подходит к столику с двумя кружками кофе – ставит одну перед собой, вторую перед Дереком – и медленно садится, чуть откинувшись на спинку. Смотрит спокойно, выжидающе. Не давит. И именно это всегда делает разговор с ним возможным. Кафе тихое, будто проснувшееся только наполовину. Утренний свет скользит по столешнице, обрисовывая тени от кружек и от рук, и Дерек долго молчит, вцепившись пальцами в свою, будто только тепло керамики может удержать его от распада. Потом делает вдох. Глубокий, как перед прыжком. – Стайлз – искра. Бойд не перебивает, даёт ему пространство. – Дитон говорит, – продолжает Дерек, взгляд опущен в кофе, – что он может стать эмиссаром. Что он потенциально самый сильный, кого он видел за последние годы. Поэтому Питер привёл его в дом. Чтобы он присоединился к нашей стае, – он проводит ладонью по волосам. – Ты, наверное, не знаешь, но у эмиссара очень сильная связь с альфой. Бойд кивает, спокойно, без удивления. – Это как магический резонанс. Как будто ты – сила, которая может разнести всё к чертям, а он – тот, кто держит тебя за руку и не даёт сорваться. Он чувствует, когда ты на грани. Когда тебе нужно замедлиться. Когда ты вот-вот сорвёшься, а мир уже начал дрожать под твоими ногами. Это не обязательно про чувства. Это что-то глубже. Связь. Сопряжённость. Магия, которая проходит сквозь кожу и цепляется за кости. – Так было у твоей матери и Дитона? Дерек на секунду замирает. Взгляд его всё ещё опущен, пальцы слегка стучат по краю чашки, будто отмеряя темп мыслей. – Да, – отвечает он наконец. – Но не сразу. Не в самом начале. Она была упрямая, а Дитон... Дитон умел молчать так, что это бесило хуже любых слов. Но, когда они начали работать вместе, всё изменилось. Мама стала другой альфой. Сильнее. Сдержаннее. У её волчицы был безупречный контроль. Потому что он был рядом. Потому что был якорем. Он поднимает взгляд, на секунду встречаясь глазами с Бойдом. – Но между ними ничего не было. Они были друзьями. Партнёрами. Семьёй, если хочешь. Больше не нужно было. Бойд кивает снова, спокойно, без осуждения. Просто принимает. – А у тебя? – спрашивает он после паузы. – Тебе нужно больше? Дерек смотрит на него долго. Лицо его не двигается, как будто он сам ещё не решил, можно ли говорить это вслух. – Я не знаю, – шепчет он. – Наверное, нет. Наверное, мне хватило бы просто… тишины рядом. Просто чтобы он оставался. Чтобы не исчезал. Чтобы смотрел на меня, как в те дни, когда мы были одни в доме. Бойд фыркает и подаётся вперёд, перенося вес на локти. – Ты как будто никогда влюблён не был – не можешь распознать первые признаки. Дерек усмехается, но в этой усмешке нет ни лёгкости, ни юмора. Он выдыхает через нос и смотрит на чашку, будто там, в мутной темноте кофе, можно найти ответы. – Может, и не был, – признаётся он. – Или был, но по-другому. Тихо. Не вот так. Я думаю о нём каждую чёртову секунду. И волк... он уже не отделяет, где магия, а где я. Мы оба просто хотим его. Наступает тишина. Бойд откидывается на спинку стула и, как всегда, не лезет с утешением. Только говорит, неторопливо, размеренно, будто выносит вердикт, который Дерек сам не решался произнести. – Значит, всё же не просто связь. Ты его выбрал. Дерек закрывает глаза, опуская голову. – Я не знаю, – продолжает он, голос хрипнет, – чувствует ли Стайлз то же. Может, нет. Может, у него свои причины быть здесь. Питер его привёл. И он… он ему улыбается. Он смотрит на него, отвечает на прикосновения. А мой волк... – Дерек замирает, потом тихо заканчивает: – С ума сходит по нему. Бойд не отвечает сразу. Он просто сидит, глядя на Дерека, будто оценивая не слова, а боль между ними. И в его взгляде нет осуждения, только понимание. Слишком тихое, слишком точное. – Почему бы тебе не сказать это ему? Дерек медленно выдыхает, словно этот вопрос – прямой удар. – Потому что боюсь услышать «нет». Потому что, если я скажу, и он уйдёт, это будет... – он не договаривает. Плечи опускаются. – Это будет хуже, чем не знать. Бойд качает головой, опирается локтями о стол и чуть подаётся вперёд. – Нет. Хуже – это жить рядом с тем, кого хочешь, и каждый день делать вид, что тебе всё равно. Хуже – это видеть, как он уходит к другому, потому что ты молчишь. Дерек хмурится, пальцы сжимаются в кулак на столешнице. – А если Питер ему действительно нужен? – спрашивает он глухо. – Если он уже выбрал? – А если нет? – отвечает Бойд так же спокойно. – Ты вообще видел, как он на тебя смотрит, когда думает, что ты не замечаешь? Дерек не отвечает, но взгляд его на секунду теряет жёсткость. – Ты хочешь, чтобы я сорвал их помолвку? Просто пошёл и забрал его? Бойд усмехается. – Было бы, конечно, интересно на это посмотреть, и Эрика никогда мне не простит, что я лишил нас такой возможности, – он ставит кружку на стол, – но нет. Я хочу, чтобы был честен с собой. А дальше – уже не моё дело. Но я бы не стал ждать, пока станет поздно. Просто сделай уже что-то. Дерек молчит, взгляд опущен в чашку, уже холодную. Он чуть поводит ею по кругу, и только через несколько секунд нарушает тишину: – А если я всё испорчу? Бойд смотрит в его лицо. – Хуже, чем сейчас? Дерек слабо усмехается, но быстро выдыхает. Плечи у него опущены, голос глухой: – Я... я не умею в это. В правильные слова, в мягкость, в объяснения. Я умею защищать, я умею драться. Но признаться? Сказать, что мне больно, потому что он спит в постели Питера, а я не могу даже подойти к нему? Это… это как вывернуть себя наизнанку. Бойд кивает, будто не в первый раз слышит подобное. – Думаешь, ты единственный, кто боится? Дерек поднимает взгляд. – Мне было страшно признаться Эрике. Но я просто сделал это. – Не сравнивай нас, по Эрике было видно, что она с ума по тебе сходит. Бойд усмехается. – Слушай, я видел его всего однажды, и этого оказалось достаточно, чтобы всё понять. Почему ты боишься признать, что это взаимно? Дерек опускает глаза, затем медленно, тихо: – Мне страшно не потому, что я могу его потерять. – А почему? – Потому что если он уйдёт, я не знаю, кем останусь. – Полагаю, тем же, кем ты был до него, – спокойно отвечает Бойд, глядя в кружку. – Только с пустотой побольше. Он делает глоток кофе, отставляет чашку и поднимает на Дерека взгляд. – А теперь у тебя есть выбор: продолжать держаться за эту пустоту или попробовать быть кем-то новым. Кем-то, кто не просто теряет, а борется. Бойд замолкает, давая словам осесть. Потом медленно встаёт, забирает пустые кружки и бросает через плечо, уже идя к стойке: – Не тяни, Хейл. Никто не любит ждать вечно.