Рубец

В моем замке твоя темница. Здесь ни счастья нет, ни любви, Улетай, ради бога, птица! Я по горло давно в крови.

Бежать, бежать как можно быстрее, чувствуя, как ноги сгорают в боли ноющих мышц. Бежать, чувствуя, как вяжет во рту от переизбытка кислорода. Бежать, чувствуя, как воздух болезненно колет легкие. Бежать, не смея оглядываться — оглянешься, и сердце разорвется на куски в тисках собственных ребер. Все содержимое тела будто вваливается в хрупкие ноги, и гнать становится тяжелее. До машины остается пара метров, нужно просто бежать, не оглядываясь назад, чтобы не встретиться глазами со своей исковерканной жизнью. А её жизнь — он. И от него она сейчас убегает. А кто она? Карен Келли, да, точно. Это она, стремящаяся вырваться из раскаленной стальной клетки, раненая птица с изрубцованной душой, улетающая от своей страшной любви. Или невротической привязанности? Стокгольмского синдрома? Определённо нет. Или да? Тео Рэйкен — её болезненная рана, дотронься — заболит, кроша кости и омывая прозрачную кожу бордовыми разводами. Перед ней наконец предстает спасительный, потрепанный долгими годами существования внедорожник, машина раза в два старше её, уж точно. Но этой жестянке столько испытать не пришлось. Машина, на удивление, завелась с первого раза, немного покряхтев, и желудок Карен сжался в морской узел. Он совсем близко, настолько, что их разделяет меньше метра, и ей нужно просто вдавить педаль, но что-то держит. Глупая любовь, вот что. Его тяжелый взгляд наотмашь хлещет Карен по щекам, а едва слышимые через стекло слова тяжелыми комьями оседают на груди. — Выйди из этой чертовой машины, Карен! Нет, дура, нужно уезжать. В баке бензина хватит настолько, что, когда в нем будет нужда, Келли будет далеко за пределами этого города. Этого засевшего на подкорках мозга воспоминаниями города. Она знает, куда ехать — в Бейкон Хиллс. Тео говорил об альфе там, оборотень, который сейчас нужен, чтобы, как маленький птенец, залезть под его крыло. Карен несется, как бешенная, ощущая, что слезы выжигают сетчатку вместе с остатками уверенности. Сколько у неё денег? Сто семьдесят два доллара. А на это можно прожить? Вряд ли. Но пути назад нет, его никогда не было. Эта мысль бьёт по мозгам, отдаваясь вибрацией в висках. А почему она сбежала? Потому что Тео чертов садист. Хлесткая пощечина оглушает своим звоном, с щеки будто содрали кожу и прижгли крапивой, иначе почему так больно? Карен с трудом поднимает голову выше, размыто видя искаженное от ярости лицо Тео. Он сжимает зубы и придерживает её за руку, чтобы она не упала у его ног в пустом школьном кабинете. Ей впору ненавидеть его, но тяжелый якорь не даёт сдвинуться с точки «любовь», как можно дальше. Она может кричать, что будет его пламенно ненавидеть, все еще находя в серых глазах спасение. Серых, как дым. А от дыма легко можно задохнуться. Но у Карен, видимо, был иммунитет, который сейчас почти исчерпан. В груди бьется сердце, кровь рекошетит отсчетами пульса, и его просто хочется вырвать и выбросить в окно автомобиля, давая сотням машин проехаться по нему и наждачному асфальту грязными шинами. Все жилы будто стягивает в клубок, когда появляется табличка, сообщающая о выезде из проклятого города. За стеклами машины чернильная ночь, освещаемая лишь полной луной и кучей непонятных созвездий. На трассе не встретилось ещё ни одной машины и намека на жизнь. Келли сбрасывает скорость, чтобы не вылететь на повороте и не разбить машину вместе с надеждой вдребезги. Страшно хочется спать, но остановиться — потенциальная возможность быть найденой своим же Рэйкеном. Просто нужно ехать.

***

Карен точно не знает, сколько она едет без остановки, возможно, всего пару часов на максимальной скорости этого кряхтящего друга с подставными номерами. Машина вот-вот заглохнет, потому что бензина уже мало, и Карен приходится остановиться, убрать онемевшие руки с руля. Спину болезненно ломит, будто из позвоночника всю ночь крутили сложные узлы. На заднем сидении находится засаленная небольшая канистра бензина, которая опустошается ровно наполовину. Добрая часть этого вылилась на влажную землю, благодаря по-наркомански трясущимся рукам Карен, ощущающей дыру в груди, в которую вполне можно смотреть на происходящее сзади, если не обращать внимания на дичайший поток свинцовой боли, льющейся литрами. Келли кусает себя за верхнюю губу изнутри, просто потому, что так хочется. Она потягивается, все кости будто немного смещаются, издавая хруст, и Карен чувствует обманчивую легкость в теле, но не в душе. На ближайшей заправке она покупает ещё несколько канистр бензина, тратя при этом значительную часть бюджета, а в магазинчике — минералку и пару трехдневных сэндвичей с курицей, чтобы хоть как-то заполнить пустоту в животе-вокалисте. Она нервно теребит ключи, пока кассир, будто специально медля, отсчитывает сдачу. Как только пара купюр попадает в холодные руки, Карен быстро идет к машине, закидывая все в салон. Келли не собирается останавливаться, чтобы поесть — она сделает это, не сводя глаз с дороги, от которой уже мутит, волнами обдавая тело. Автомобиль отказывается заводиться с первого раза и со второго тоже не хочет. Да и шестой с седьмым оказываются неудачными. Она беспомощно бьет по рулю, чувствуя истеричный болезненный ком в горле. — У тебя, походу, аккумулятор сдох, нужно зарядить, — крикнул какой-то парень в растянутой белой майке-алкоголичке с пятном на животе. Он подходит ближе к машине, шурша по пыльному асфальту резиновыми тапочками фирмы «Crocs», светлые джинсы настолько длинные или настолько спадают, что касаются земли, и их концы от этого сильно потерты. Карен на всякий случай блокирует дверь машины и слегка опускает окно. — Могу зарядить, если хочешь, — он пожимает сгоревшими на солнце плечами, — за десять баксов. Келли хмурится, а потом недоверчиво вскидывает бровь, глядя на него сверху вниз. — Ну, а что? Надо же как-то выживать в этой пропасти! Так ты согласна? — Э-э-э, допустим. За пять баксов, — Карен следит за реакцией парня, надеясь, что он ей уступит. — Не-не-не, — он машет руками.  — За пять баксов я готов только прикоснуться к этой развалюхе. Он оценивающе смотрит на шины старого внедорожника и легонько пинает их, что-то проверяя. — Ладно.

***

Карен тяжело поднимает веки после второй почти бессонной ночи. В глаза будто залили супер-клей, и с каждым разом открывать их снова — тяжелая пытка. Она во второй раз, сама не замечая этого, перестает давить на газ, утопая в ощущении, будто нога куда-то проваливается. До центра города считанные километры и минуты, можно приехать быстрее и заселиться в хостел на двое суток. А потом она, наверное, что-нибудь придумает. Шея очень болит, и Келли все поворачивает голову в надежде почувствовать, как она издаст хруст и боль пройдёт. Машина увеличивает скорость, позволенную на трассе, и Карен жмурится на пару жалких секунд, чтобы прийти в себя. Эти жалкие моменты стоят ей вылета с дороги. Она резко тормозит, ударяясь обо что-то, её подбрасывает на месте, руль выворачивает в сторону. Карен удалось избежать столкновения с деревом, но не с фонарным столбом. Скрип тормозов пронзает перепонки, слышно, как капот, жалко треща, сминается, словно лист бумаги. Столкновение крошит лобовое стекло, и оно сыпется в салон, боль простреливает все тело, впиваясь ледяными иглами в каждый сантиметр. Из плеча течет горячая алая кровь, пачкая зелёную кофту бордовыми разводами. Все кости будто дробят, боль, кажется, хуже, чем на колыбели Иуды. В висках дико колотит, пульсациями пробегаясь по израненному телу. Нервные окончания просто сжигают спазмы, выкручивающие кишки. Боль электрическими вспышками все реже бьёт по телу, и Карен все больше борется с желанием уснуть. Она слышит звук сирены скорой помощи и очень надеется, что это к ней. Клокочущие ощущения уже переходят крайний рубеж терпимости, становясь все более нереальными для Келли. Далеко не чуткий слух и затуманенное сознание улавливают все более громкие шаги, Карен судорожно вздыхает и прикрывает глаза, теряя сознание. Ее спасут . Она проваливается, словно в сладкий сон, отпуская все свои чувства. Птица вырвалась из клетки и не смогла выжить в дикой природе? Черт знает, сколько времени проходит, прежде чем её достают из покорёженного авто и укладывают на носилки, чтобы отнести к машине. Врачи что-то оживленно говорят, обращаются к Карен, но та не может ничего сказать и снова закрывает глаза.

***

Радужки режет яркий белый свет, заставляя глаза слезиться. Она морщится от боли, как только начинает что-то чувствовать. Карен везут куда-то на каталке, в голове все смешивается в одну кляксу, стирая и без того неясные очертания мира. Келли что-то говорит, но собственный голос звучит хрипло и отстраненно. — Куда меня?.. — девушке больно даже смотреть по сторонам, за её кисть цепляется чья-то мягкая теплая рука. — В операционную, милая. Ты влетела в столб, помнишь? Куда ты так торопилась? — её гладит по волосам миловидная женщина с шоколадного цвета глазами, обрамленными черным углем ресниц. Она немного прокашливается, а из легких будто выдирают кровоточащие куски и прижигают их оголенными проводами. Она выдавливает из себя благодарную улыбку, но выходит так, будто кто-то просто насильно растягивает её губы в стороны. — Я искала одного человека. Скотта МакКолла. Вы его, случайно, не знаете? — еле шепчет Карен, чувствуя, как рука медсестры отлепляется от неё, а перед ногами распахиваются двери, возможно, операционной. А может, просто лифта. — Да, конечно! — кричит ей вслед женщина. — Это мой сын, — уже тихо добавляет она.