Рубец

синяки заживут. не останется даже пятнышка на белой коже. через пару лет все взболтается, подмигнет тебе последний прохожий.

Яркие острые лучи просыпаются с восходом солнца и просачиваются через плотные хлопковые занавески, освещая паркет теплым светом. Режущий слух будильник играет прямо над ухом, вырывая из цепей сладкого сна. Голова трещит по швам от пяти часов дремы, свинцом распределяясь по артериям. Карен тихо мычит, чтобы не разбудить никого в доме и садится на кровати, прикладывая ко лбу бутылку с чуть прохладной водой, которая стояла всю ночь у кровати. Ноги пульсируют болью из-за черт знает, какого по счету, проведённого дня на ногах. Ступни неприятно обжигает холод пола и Келли встает, чтобы пойти в ванную комнату, попутно закрывая распахнутое окно. Выйдя в коридор, она старается тихо пройти мимо комнаты мистера Стилински, чтобы не разбудить его — у него чуткий сон и постоянная работа. Карен включает холодную воду и ополаскивает глаза, стараясь вымыть будто засыпанный туда песок, вызывающий сонливость. Она долго зевает, потягиваясь и снимает одежду, забираясь под душ. Вода оказывается слишком горячей, и Келли отскакивает от струй, начиная чесать обожжённые места. Карен регулирует кран и уже спокойно встает под еле теплую воду, намыливая тело мочалкой. Вчера не было сил даже нормально расстелить кровать в полупустой комнате. С рук, ног, живота, спины смывается грязь и Келли готова поклясться: эта вода чуть ли не чернее ночи. В комнату она возвращается по истечению пятнадцати минут и, переодевшись, идет будить Стайлза-я-не-проснусь-Стилински. Она приоткрывает дверь в спальню, где Стилински, словно не чувствуя света, бьющего в глаза, посапывая спит. Спит он, положив голову на изгиб локтя, но всегда упорно всем твердит, что не может уснуть без своей подушки. По тому, что Стайлз лежит практически на краю, становится ясно — весьма довольная Тейт ушла пару часов назад. Келли сдергивает одеяло и закатывает глаза, видя на его спине красные дорожки зарапин. Он даже не пытается вернуть его себе обратно и продолжает сопеть. А когда будет конец света, он тоже будет дремать? — Стайлз, просыпайся, уже утро, — она ерошит ему волосы. Карен живёт в доме Стилински и отлично вливается в микроскопический коллектив, по утрам гладя рубашки шерифа и заваривая кофе его, всюду ищущему подвох, сыну. Она уже как два месяца не пытается сунуть Ноа часть своей небольшой зарплаты, как плату за жизнь здесь — все равно не берет и ругает её за это. Тот же шериф и помог устроиться работать в кафе рядом с полицейским участником, благодаря ему ей работается абсолютно спокойно. — Давай я разбужу тебя через двадцать минут, когда приготовлю всё, — ему определённо нравится это предложение, потому что его губы нагло растянулись в полуулыбке. Келли поднимает брови и шлепает его по ноге, бросая одеяло ему на лицо, — Вот еще! Через пять минут жду тебя внизу. Дверь хлопает так же громко, как разрушаются надежды Стайлза на лишние минуты сна.

***

Стайлз активно поглощает овсянную кашу, попутно выковыривая из неё изюм и строит гримасы при его виде, пока Ноа молча читает газету, попивая ароматный кофе. Карен тяжело вздыхает, посылая проклятья Джорджу — парню, с её работы, который никогда не убирает зал после своей ночной смены, поэтому Келли приходиться приезжать на час раньше, чтобы убрать все столики и помыть полы. Если прикинуть, то через десять минут ей нужно выходить, поскольку двадцать минут займет дорога до кафе и десять минут переодеться в форму. Сейчас последние дни, когда она может работать утреннюю и дневную смену, получая чуть большие деньги за работу — начнется школа и Карен получит только четыре смены в неделю, зарабатывая прежние четыре сотни. Стайлз доедает овсянку и относит тарелку в посудомойку, благодаря за завтрак. — Ты же помнишь про роспись выпускников, да? — он вытирает руки о штаны и Келли хочет надавать ему за это по голове, ведь гладила их она, — Мне забрать тебя вечером или ты сама? — Да, заберешь меня. Иди, — в ответ Стилински усмехается и немного размахивая руками в стороны, покидает столовую, собираясь уехать к Скотту. За все полгода проживания здесь она сблизилась с ним настолько, что легко может назвать его своим братом, пусть и не родным. После всего произошедшего в её жизни она нечасто идет на контакт с людьми. А исключение — определённая часть стаи. Забрав опустевшую кружку из-под руки Ноа, она забрасывает её в посудомойку и, отказавшись от того, чтобы Стилински её подвез, идет переобуваться. На улице прохладно после ночного ливня и последождевая влага просто всюду, как и запах. Почему-то многие тают от него, а для Карен это запах трупов червей, который кроме отвращения ничего не вызывает. Ранним утром жизнь в Бейкон Хиллс будто приостановлена: на улицах почти никого нет, почтальоны приносят газету, копящуюся в ящике неделями, редкие собачники выгуливают питомцев и неудачники, как Келли идут на работу.

***

Дорога, усыпанная сотнями маленьких лужиц, заняла столько времени, насколько и был расчет. Черепушка будто протыкается ледяными шипами, которые раскаляются прямо в мозгах. В раздевалке кто-то из поваров громко обсуждает бурную ночь. А что он имеет в виду под «бурной» остается секретом. Сил начинать рабочий день маловато, но Карен выключает по щелчку в себе ощущения и бодро начинает переодеваться. На лице выступает фальшивая, требуемая начальством, улыбка. Она настолько наигранная, что отдает терпким вкусом отстойной актёрской игры, но администратор Мэдлин этого и не думает замечать, все ещё штрафуя за её отсутствие. Келли завязывает на поясе небольшой фартук с вместительными карманами. Удобные, хоть и старые кроссовки меняются на тонкие балетки, которые с каждым шагом сильнее ударяют ступни о коричнево-оранжевую плитку кафе. К концу дня ноги уже колотит от них, но чертов дресс-код — обязательное условие. Уж лучше бы она работала на кассе фастфуда. По утрам всегда мало посетителей, поэтому первую половину смены она отработает одна — вечно грубящая клиентам Меган любит напиваться больше, чем работать. Холодная вода из ведра выплескивается на ногу, оставляет следы-мурашки и каплями спускается в обувь. Карен нажимает на рычаг и швабра в её руках выжимает губку, которая когда-то была ярко-желтой, но от всех средств, выливаемых в воду, она абсолютно вымылась и стала белой, а конец — серым от грязи. Если учесть размеры всего помещения, то можно справиться с уборкой за полчаса. Спустя неизвестную пропасть времени, в объявляется несколько поваров и с ними ещё парень-официант, смех которого вызывает только большую головную боль. До открытия остается чуть меньше десяти минут и Карен уносит ведро, в последний раз оглядывая чистый зал. Чистота которого лежит на плечах, подкидывая дров в огонек самолюбия. Рабочий день длится пять минут и семь секунд, а постоянный клиент в её утренние смены появляется. Он проходит к седьмому столику — один из пяти обслуживаемых ею и ждет, когда Келли подойдет. Этот человек, что не удивительно — Ноа. Он заказывает спагетти с сыром и просит их запаковать с собой, хоть знает, что нельзя выносить еду из кафе по глупым правилам. Глупыми их считает Карен, ведь: «Я за это плачу, почему я не могу это забрать и съесть?». Она по привычке улыбается и идет на кухню, чтобы сообщить заказ Стилински. На кухне, за небольшой коричневой дверью клубится пар и густой аромат супа, стоящего в большой оловянной кастрюле, покрытой толстым слоем пригоревшего жира, мой сколько влезет — не отмоется. Келли громко говорит заказ и опирается локтями на стол раздачи руками, наблюдая, как один из поваров что-то жарит в шипящем, как змея, масле. Он держится за ручку сковороды и мелко трясет её, встряхивая содержимое. Мимо проходит парень с пачкой пасты, которую через пару мгновений бросает на стол, натирая сыр на терке у кастрюли. Одна девушка, работающая на заготовках, выкидывает картофельные очистки и о чем-то приторно воркует по мобильному, прижатому к уху плечом. — Опять еду шерифу будешь таскать? — поваренок, варящий спагетти, обращается к внимательно разглядывающей всё Карен. Келли поднимается со стола и поправляет рукава, глядя на вызов в глазах паренька. Что за намеки? Обстановка накаляется, как блинница, смазанная маслом, в левом углу кухни. Дышать становится сложнее из-за горячего воздуха. — Да. — Карен не видит смысла отвечать на это. Просто, зачем? Лающей собаке ты не остановишься объяснить, что лаять глупо. — А он еще, тебя подвозит, чаевые оставляет, — по помещению проходится волна присущих команде смешков, которые понимают, к чему он клонит, — Он тебя потрахивает что ли? Или его сын? Может быть, они оба? Ну, и что скажешь, лучше молодой или опытный? — он выпускает погулять свою липкую ухмылочку, приправленную сломанным клыком на верхней челюсти. Какой же, черт его дери, он мерзкий. Настолько, что она даже не знает его имени. И какого черта она почти не прижилась в этом коллективе? — Нет, я просто живу с ним, — она накрывает себя броней прямоты и безразличия, прячась от плещущей и рвущей фамильярности его поведения. Смешки снова слышатся на кухне, а некоторые, имеющие в коллективе имя люди, позволяют себе смеяться в голос. До Келли доходит ужасная двусмысленность её фразы и она сжигает взглядом тушу этого идиота, мысленно цепляя на него средневековую ругательную уздечку. Она пытается не злиться и говорит, что ждет заказ через пять минут. Дверь чуть ли не слетает с петель, а за ней слышится только тишина. Сердце комом колотится в горле от злости и обиды, Карен отчаянно пытается бороться с предательской аритмией, заставляющей глотать воздух, как воду в пустыне. Тело оглушительно бьет благодаря невылеченной анемии. В глазах темно, а сбитое сердцебиение все не приходит в норму, руки слабо покалывает, проводя линию мурашек по телу. Карен уверена, что это последствия аварии, которая лишила её старого убитого напрочь недовнедорожника. Келли снова натягивает дежурную улыбочку, почувствовав легкое облегчение в груди и краем глаза замечает забежавшую в кафе Меган, лавирующую между кучи столиков. До Ноа нужно пройти одиннадцать шагов и девять метров. Спустя пару минут, Карен, словно отрезав себе язык, заходит на кухню и забирает заказ, абсолютно игнорируя выпады поварят типа: «Не лезь к ней, Джон, а то найдут у тебя наркотики и поминай как звали!» Выпады, сопровождаемые гоготом, как у гиен. Келли проходит к месту Стилински и кладет еду с круглого деревянного подноса ему на стол. — Сегодня работаете в ночь? — она присела на стул рядом и выпрямила складки на юбке. Он недовольно нахмурился, на мгновение показалось, что его взгляд полностью выполнен из металла, черт, не говорите ей, что он думает, что-то нечисто. — Я же просил перейти на «ты», Карен, — теперь Ноа добродушно улыбается, утапливая Келли в тепле. Будто одеялом накрыли. — Прости, я принесу счет, — Келли кивает головой, выходя из-за стола. Карен встает и направляется к высокой барной стойке, выполненной из темного дерева или имитации него — она не разбирается в таких делах. Проходит в бар и на барном столе такого же цвета, стоит старый компьютер, испачканный в паре капель высохшего черного кофе. Келли заполняет все данные и пока печатается чек, она вытирает компьютер, чувствуя, как руки скрипят от выполняемых действий. Карен кладет чек в конверт и выходит из-за стойки. Конверт с чеком остается на столе, а Карен быстро идет к соседнему столику, за который села шумная компания подростков. Она здоровается с ними и достает из объемного кармана ручку и блокнот, чтобы записать большой заказ.

***

Келли берет в руки конверт, а слезы режут глаза. Камешек в груди начинает зудить и вибрировать, хочется просто выдрать его вместе с сердцем. Черт, шериф Стилински, ты серьёзно оставил десять долларов на чай? Это же два часа работы Карен. По груди будто кто-то нещадно колотит кувалдой, выбивая по каплям воздух из легких. Ноа, твоя доброта рикошетит в мозг больными ударами осознания неизмеримой благодарности к тебе от этой девчонки.

flashback

Больничный широкий коридор, стены которого пропитаны лекарствами и болезнями, а ещё — всякой сверхъестественной нечистью, что постоянно сюда заявляется, весело повиливая хвостиком, сметающим жизни людей в стороны, оставляя их тела на морг и гроб. От кислого запаха медицинской стерильности давно не першит в горле, ведь Скотт и Стайлз пробыли здесь больше времени, чем в собственной кровати. Спокойным размеренным шагом идет медсестра, разносящая лекарства больным, хирург несется сломя голову, торопясь в очередной раз кого-то спасти. А Стилински активно размахивает руками в жестикуляциях, пытаясь объяснить Скотту-я-наивный-придурок-МакКоллу, что появление неизвестной девушки, ищущей его — оглушительный сигнал о проблемах. Ну, о возможных проблемах. — Она попала в аварию именно в тот момент, когда твоя мама дежурила, тебе это не кажется странным? — Стайлз щурится и ни один мускул на лице Скотта не остается не изученным взглядом, при напоре которого хочется все быстрее выложить и смыться. Взгляд, перенятый у полицейских. Оно и ясно. — Моя мама дежурит почти каждый день, Стайлз, — МакКолл запускает пятерню в волосы на затылке, глупо, а точнее быть, как всегда глупо, улыбаясь, — мы стоим у двери её палаты, мне кажется, она все слышит. — Она нас услышит, даже если мы будем говорить шепотом в другом конце больницы, я уверен! И правда, Карен слышит обрывки беседы ребят. Обрывки лишь потому, что чужой разговор уходит на последний план, когда в живот словно накидали раскаленных камней, а спину трижды подожгли холодным огнём — на ней будто холодные ожоги. На мозги прицепили щеколду, открой рот — сильно ударит по измученному хранителю воспоминаний. В руках движется не кровь, а самые тяжёлые сплавы металлов, еле втискивающиеся в тонкие артерии. Две горячие слезинки катятся по холодным впавшим щекам. Келли пытается немного приподняться на постели и адская боль бьет вольтами по изможденному аварией телу. Мысли о своей глупости съедают изнутри, внутри целые тирады и рацеи точат голову, внутри Карен бьется о стенки своего разума, раздирая свою кожу, внутри режущий до крови крик, она рвет волосы. А снаружи никто не видит, снаружи она обездвижено лежит на кровати с иголкой капельницы в локте и солью в уголках глаз. Снаружи она спокойна, как весенний хрупкий цветок, который от любого полыхания ветра потеряет все нежные лепестки напитанные жизнью. Далекие голоса стихают, а дверь медленно, от того и со скрипом, открывается, впуская в палату большее разнообразие звуков. Карен смотрит в белый потолок не в силах приподняться и увидеть кто вошел в палату, ей слышно только шуршание подошв от соприкосновения с полом. Разговор с незнакомцами неизбежен, но приподняться на кровати хуже пытки, которую видимо придется перетерпеть чтобы увидеть вошедших. Перед глазами все немного двоится от резких движений, резких, потому что чем быстрее поднимешься — тем быстрее и легче пройдёт боль. Ну, это Карен в этом убеждена, но лицо все равно корчится в гримассе. Чьи-то руки пытаются помочь устроится удобнее, неприятно прикасаясь к коже через больничную рубаху. Наконец, она перестает видеть четыре размытых силуэта вместо двух и может спокойно разглядеть их. А вошли к ней обычные среднестатистические ребята — парни, у обоих немного вьются волосы, разве что один из них намного темнее второго. Карен молча изучает их лица, стараясь придать более безразличное выражение своему. Она молчит, потому что на связках оковы и замки, держащие голос за дверьми, да и не только поэтому. Просто… Что ей сказать им? «Вы кто?» — будет звучать как-то грубо для незнакомки. «Что вам надо?» — не ограблять или убивать же пришли, в самом деле. Келли сглатывает слюну и тут же начинает кашлять, вот же неудачница. Она заливается в щекочущем горло кашле, тянется к графину на тумбе, принесенного с материнской заботой мисс МакКолл, но один из парней протягивает ей стакан воды. — Спасибо, — благодарно произносит Келли, стараясь сфокусироваться на глазах Скотта. — Не за что. Я, кстати, Скотт. Ты же меня искала, да? — А я Стайлз, — врывается в разговор Стилински, — меня ты не искала, но… — МакКолл? — Карен перебивает Стайлза, превстав на кровати. Келли в замешательстве, нет, конечно, она представляла примерную встречу с известным в некоторых кругах альфой, у которого она собиралась просить помощи. Но Карен почему-то представляла себе широкоплечего мужчину средних лет в образе Скотта, а не подростка-выпускника. Возможно, она знала бы о МакКолле больше, но Тео не особо любил посвещать Карен в свои дела. — Да, зачем ты меня искала? — то, как Скотт сейчас разговаривает, напоминает попытки беседы с душевнобольным. Тихий спокойный ровный голос, аккуратный подбор слов, максимально сглаживающий возможные углы. Она молчит. И молчание тянется уже пару минут. — Искала, правда. Мне нужна твоя помощь, я… — Помощь? Зачем тебе наша помощь? — Стилински ураганом вклинивается в незаконченную фразу. Келли прикрывает на секунду горячие веки, сжимая губы в полоску и глубоко вытягивает носом воздух. — Я не прошу помощи у тебя, я прощу помощи у Скотта, — Карен наклоняет голову вбок, вглядываясь в глаза МакКолла. — Хорошо, мы поняли, — он делает акцент на слове «мы», глядя на Стайлза, — но… Что с тобой случилось? Зачем тебе это? — Мне нужна твоя защита, я понимаю, это звучит нагло, но я в… — она обрывается, опуская глаза в пол. — Я сбежала из своего города, — отходит от темы, — меня бы там убили, — звучит почему-то не убедительно. Карен мнется, сжимает в руках одеяло, переминает его пальцами, кусает щеки, тяжело дышит. Как все вывалить, если все закрыто за семью замками? Язык не поворачивается. Ладно, просто на счет три. Раз. Два… Три!.. — Я сбежала от своего парня, и я боюсь предположить, что он со мной сделает, когда встретит меня. Он просто меня убьет и это будет самое хорошее, что может со мной случиться. Карен вывалила все на одном дыхании, но камень с души не улетучился. Он стал больше в размерах и осел своей тяжестью на ребрах. Хочется почему-то вырвать себе зубы и откусить язык. Повисшее молчание только точит нож языку. Стайлз облизывает верхние зубы, ставит руки в боки и чуть ли не с издевкой смотрит в глаза. Он сжимает губы, чтобы не улыбаться, а в комнате молчание. Для него это звучит слишком глупо, после всего произошедшего в Бейкон Хиллс ранее. Вызывает почему-то смех, ну, просто… А молчание все тяжелее. Парень, оно серьезно, как грозовое облако. Тяжелее, чем камень на ребрах. Смешок все-таки вырывается и своей липкостью больно бьет в грудь. Скотт в очередной раз укоризненно глядит на недоверчивого Стайлза, который надеясь вывести несчастную девушку на чистую воду заставляет её танцевать на углях. — Послушай меня, — МакКолл дотрагивается кончиками пальцев до кисти Карен и понимает, что даже имени её не знает, — если ты хочешь, чтобы мы тебе помогли, то тебе придется рассказать нам всё, что с тобой случилось. Ответом служит согласный кивок и взгляд чистых глаз. Келли не знает с чего начать поэтому начинает с самого знакомства с Тео, умалчивая его имя. Когда она говорит, голос моментами дрожит. Она избегает зрительного контакта и рассказывает, постоянно путая слова местами. Моментами ногти скребут ладони, раздирая раны от осколков. А и без того разбитая губа искусана на сукровицы. Рассказ даётся тяжело, туча деталей упускается от волнения, а говорить настолько сложно, что каждое слово вытягивается изо рта с усилием. Есть ли слова, способные передать весь спектр эмоций и ощущений, испытываемых ею сейчас? Опреденно нет. Точно и абсолютно. Совсем нет. Черт знает, сколько она рассказывает, но в горле целая режет целая Сахара. Слезам запрещено литься, поэтому вздохи перед новыми предложениями все более рваные и быстрые. Глаза уже сводит от боли, но ни одна слеза не выльется. Когда она доходит до момента, где совершает побег, их прерывает медсестра, вошедшая в палату. В руках она держит упаковку с таблетками и стакан воды, её серьезный взгляд быстро пробегается по комнате и останавливается на парнях. И смотрит она на них не очень приветливо. В особенности на Стилински. — Пациентке нужно принять лекарство, время для посещения закончилось. Зайдете завтра, — женщина обходит Стайлза и ставит стакан на деревянную тумбу около кровати, с состраданием глядя на Карен. Оно понятно, девчонка попала в аварию, в плачевном состоянии была доставлена в больницу. Документов, водительских прав, удостоверяющих личность попросту нет. Большая потеря крови, была экстренно влита другая, вперемешку с плазмой Карен. Куча порезов на теле от стекла и странный шрам на шее. Это все в итоге выдает смесь, вызывающую сочувствие, которое никто не любит терпеть на себе. Терпеть, как тебя жалеют, будто сироту. А Келли не сирота. Условно. МакКолл послушно кивает и бросает последний взгляд на Келли, давая понять о своем уходе. — До встречи, — он останавливается, осознавая, что не знает её имени. — Карен, — вставляет она, отводя взгляд к медсестре, в каком-то роде спасшей её от этого рассказа. Хотя бы на время. Зато она точно знает — он придет. Скотт тянет Стайлза за рукав рубашки и вытягивает его из палаты, наполненной душащей атмосферой после жалостливого рассказа почти незнакомой ими девушки. Нечего давить пытливым взгядом, Стилински! Тут ни грамма вранья.

***

— Что?! Нет, Скотт, ни за что! — вопли Стайлза слышны даже за металлическими дверцами. Он сжимает руль левой рукой, а правой размахивает перед лицом МакКолла, оглядывая всю парковку, заполненную машинами. Скотт отворачивается от него и ерзает на сидении, ища у себя в закромах аргументы для Стилински. Может сердцебиение? Нет, её ретивое колотилось быстро и громко, как отбойный молоток. Взгляд? Ну, взгляд у Эллисон тоже был невинный. — Она не похожа на того, кто нас хочет убить, пусти ее всего на пару дней, пока я ничего не придумаю, — он откидывается на спинку кресла и шумно выдыхает. Да его просто переполняет сострадание. Ладно, то, как она выглядит тоже ничего не значит. Мэтт выглядил как обычный парень, а не хозяин машины для убийств с чешуей и адскими глазами. Стайлз глубоко в душе понимает, что даже если эта девушка все же захочет вскрыть им грудную клетку, то сможет это сделать не втираясь к ним доверие. Но это настолько глубоко и далеко осознается, что где-то рядом воспоминания о матери маячат перед глазами. А на поверхности ни доли этого осознания, но… — Ладно. Звенит громче, чем вопли.

конец flashback'a

Дождь крупными холодными каплями лил с тяжелого августовского неба, сопровождаясь громом. А зябкий холод протискивался сквозь тонкую ткань одежды к коже, вызывая собой сотни мурашек. Карен, сидя за столом под навесом, лениво заполняя свой журнал расходов, тщательно планируя все траты со своей жалкой зарплаты. Взгляд зацепился за пару выпускников, жмущихся к друг другу и старающихся быстрее забежать в здание. К слову, они были не одни такие. И все эта роспись выпускников, до которой Келли особо нет дела — эта школа не родная для неё. — …Да и результатов тоже пока нет, — доносится отрывок фразы Малии, чуть нервозно сжимающей телефон, она водит по ученикам глазами, — не хочу это делать, пока меня не зачислят. Да, точно. Малия беспокоится, поступила ли она и Карен это понятно — она совсем не так давно почувствовала подобное на своей больной шкуре. Вообще, отношения между Хейл и Келли имеют свою форму, но довольно крепки и еще не совсем понятно, что сыграло в этом свою роль — общая нелюбовь к математике или похожие жизненные ситуации, с которыми обе, надо признать, справляются. Ведь испытав подобные издевки судьбы эти обе все еще идут с расправленными плечами. Нельзя сказать, что они стали лучшими подругами, заплетающими друг другу косы, но у них есть определенная волна. И на этой волне, рядом с Хейл, можно чувствовать забытое чувство безопасности. — Ну да, — бормочет Стайлз, эмпатично разглядывая лицо Малии. Карен отводит взгляд, пытаясь вспомнить, на какой части разбора расходов она остановилась — слушать чужие разговоры её не учили. Голова немного побаливает от усталости, что постоянно умножается анемией, заработанной после злополучной аварии.Или переломного момента. Ведь наивная Карен уверена, что это необратимо изменило её жизнь. Сидеть на месте не получается, внутри натянутая струна все норовит порваться и непонятно почему. Это неприятное чувство, когда что-то вот-вот произойдет, но ты не понимаешь что. И это непонимание раздражает, нагло жаля подсознание своей иглой. Когда она вообще стала экономить деньги? Ровно с того момента, как ночью сбежала от Рейкена, попала в больницу, стала жить у Стилински и устроилась официанткой. Господи, прошло немало времени, а даже от мыслей о нем по коже бежит холодок пуще зимнего. Он так сильно вклинился в голову, что даже больно и так же больно его оттуда выкидывать. Это все больно. И болеть будет, скорее всего, до конца жизни. Резкий громкий шлепок оглушает собственные мысли, и Карен, вынужденная вынырнуть из собственного сознания, поворачивает голову влево. На полу лежит насквозь промокший тяжело дышащий Лиам. Он так тяжело дышит от бега или от того, что придавлен Малией к земле? Келли встает из-за стола, намеренная подойти ближе, но простые три слова заставляют по пушечному выстрелу рвануть с места: — Скотт в беде, — и больше ничего не надо. У каждого члена стаи есть простая установка — вытаскивать всех и вся из любой задницы. А если в нее попадает кто-то из своих, то приходится действовать с троекратным усилием, наплевав на головную боль, натирающие ботинки и даже вкусный обед. Именно поэтому, все, переглянувшись, стартовали за Данбаром, не замечая луж и всяческих препятствий. Ноги сами неслись, выдавая свой максимум, который, к сожалению, недостаточен, чтобы угнаться за оборотнем. Сила Карен далека от сверхъестественной, поэтому уже через две минуты беспрерывного бега сердце стало биться намного выше груди, отбивая ритм в горле. В один момент она спотыкается и летит в парня, который на удачу спасает её от падения. Времени на благодарности нет, и Келли, быстро переводя дыхание и не глядя на спасителя, снова срывается с места, игнорируя его слова: — С тобой все в порядке? Стайлз оторвался от неё на добрых метров десять, и, чтобы догнать его, пришлось неплохо потрудиться. Теперь они вместе старались успеть за Малией и Лиамом, сбегающим по лестнице вниз. Они резко остановились, и не ожидавшая этого Келли врезалась в широкую спину Данбара. Представшая перед глазами картина резко отрезвила после бездумного бега, главная цель которого была — успеть. Дождь льет ото всюду с такой силой, что чтобы разглядеть МакКолла, приходится поднапрячься. Скотт стоит на коленях рядом с каким-то оборотнем, опустив голову вниз. Он хватается за руку врага в своей груди, и раздаётся хруст сломанной кости, очевидно не макколовской — тварь рычит в унисон в Лиамом, только её рев наполнен болью, не вызывающей ни капли сочувствия. Карен инстинктивно прячется за спину Малии — там не может не быть безопасно. В движениях Скотта читается неизмеримая сила, пульсирующая в его жилах. Она, как внутренний стержень, постоянно подпитывает МакКолла. В ней есть особое величие и ей невозможно перечить. — Я не знаю, кто ты такой и что хотел сделать, но я дам тебе выбор: можешь остаться, и тогда, я сломаю тебе что-нибудь ещё, — он красными глазами косится на разбросанные по бетону когти, — или можешь убежать. — Лучше беги. И эти слова имеют свой резон. Всей стае не составит особого труда сделать из этого самоуверенного оборотня целый список блюд: первое, второе и, может быть, третье. Он сам это прекрасно понимает, поэтому, сжимая ноющую руку, трусливо ретируется с места событий, не говоря ничего напоследок, но оставляя за собой вопросы: Кто? Зачем? Почему? Скотт с Кирой приближаются к остальным и оборачиваются назад, будто кого-то рассматривают. Карен встречается глазами с Юкимурой и чувствует, как внутри мимолетно загорается пламя, оставляющее свой след на щеках. Келли стыдливо опускает глаза вниз — им с МакКоллом есть за что чувствовать перед ней вину. Когда Карен понимает, что её друзья не просто вглядываются в пустоту, а разглядывают кого-то, она тоже пытается что-то разглядеть в темноте, и увиденное быстро тушит былой пожар. Внутри все стынет от болезненно знакомого силуэта, с хищной грациозностью вышагивающего вперед к стае. Она испуганно жмется к Стайлзу, прекрасно замаскировывая учащенное сердцебиение под последствия бега. Даже за спинами оборотней, в полной безопасности, она не чувствует себя сейчас защищенно. Господи, скажите ей, что она обозналась. Силуэт приближается на достаточную дистанцию, чтобы его лицо озарило светом, дающим возможность его разглядеть, и от этого Келли умирает прямо на месте. От былой аритмии не остается и следа, ретивое перестает подавать признаки жизни, воздух моментально густеет и дышать практически нереально. Карен тонет в оцепенении, разглядывая лицо, которое знает наизусть. Он с улыбкой, которая для неё выглядит усмешкой, делает еще несколько шагов и нарочито не бросает на неё ни взгляда: — Ты же не помнишь меня, да? — он определенно обращается ко Скотту, пока Келли умирает второй раз за минуту. Её сознание взрывается буйством красок, вырисовывая ей кучи картин прошлого. Память выбрасывает ей всевозможные воспоминания, связанные с ним и от их груза можно будет сейчас сломаться пополам и кричать. А кричать хочется и очень громко. Сомкнуть ресницы и орать с такой силой, чтобы закладывало уши, рвало связки. До помутнения рассудка, пока вся дрянь не вылетит вместе с этим воем наружу. Но ни звука не срывается с губ, сжатых в тонкую полоску. Остается только судорожно хватать воздух, разрушаясь в плену собственных эмоций. — Они оба знают, — голос Тео как сладкий яд разбегается по крови, — Поверьте, никогда не думал, что встречу вас снова. Карен определённо упустила часть их диалога, снесенная ураганом своих чувств. Она посмотрела на Стайлза и в нем легко читался коктейль скепсиса с недоверием к Рейкену, что с чутьем Стилински это вполне ожидаемо. — Пару месяцев назад я услышал про альфу в Бейкон Хиллс и когда же я узнал, что это Скотт МакКолл, я просто не мог поверить, — его слова звучат правдоподобнее, чем это могло бы быть, но Келли не верит ни одному — знает правду, — Не просто альфа, а истинный альфа. — Чего ты хочешь? — непонимающе вскидывает брови Скотт, подтаскивая Киру к себе. — Я вернулся в Бейкон Хиллс, — он продолжает со все там же оскалом, — вернулся домой со своей семьёй, потому что хочу быть частью твоей стаи.

***

К черту какую-то роспись выпускников, хочется скорее исчезнуть отсюда и сидеть дома. Желательно, лежать и пытаться уснуть, предварительно сотню раз себя похоронив и обдумав варианты своей смерти. А еще, может быть, план побега. Хотя побег в таком случае не лучшее решение, ведь Келли, пока она вхожа в стаю, под защитой. Никто в стае не заметил её поведения из-за произошедшего, но в последствии будет очень сложно прятаться, если Рейкен и правда станет крутиться вокруг. А Карен уверена, что будет. И даже знает, с каким исходом. — Стайлз, — она надеется, что он отвлечется от оживленного разговора, но такого не происходит, поэтому приходится перевести взгляд на Юкимуру и сразу одернуть себя, вспомнив о существовании Хейл поблизости, — Малия, — ответом служит нечто нечленораздельное от уткнувшейся в мобильный Хейл, все еще ждущей новость о зачислении. Вообще, отстраненность Малии ей сейчас даже на руку — она не станет задавать много вопросов, — Я домой, распишитесь за меня. Келли скрывается из поля зрения раньше, чем хоть кто-то ей возразит, и прибавляет шаг, чтобы и возвращать её никто не собирался. От навалившегося немного мутит, туманя голову, а ориентиры как-то сбиваются. В ногах чувствуется тяжесть, но это уже никакая не усталость. На спину навалился чей-то свинцовый взгляд и все догадки о его хозяине обжигают кожу страхом. Хочется как можно быстрее скрыться отсюда, уйти в безопасность, но её сейчас нигде не будет. Она сама не заметила, как снова стояла там, где полчаса пряталась за могучими спинами. Карен как-то судорожно оглядывается и, ожидаемо ничего не увидев, заново опускает глаза куда-то вниз. Как раз туда, где лежат выдранные когти врага. Они выглядят намного длиннее обычных когтей и в каких-то местах почти прозрачны, рука сама к ним тянется. Наощупь они чуть шершавые и мокрые, но их плохо видно в темноте. Келли выпрямляется, поднимая один ноготь на свет, и миллионы вольтов разом сжигают душу. В паре метров, в шаговой доступности стоит снова скалящийся Тео. Она замирает в немом ужасе, не в силах и дернуть пальцем. Сердце долбится в ребра и вот-вот вылетит под ноги, отпуская Карен небытие, спасая от кошмара наяву. Келли дергает головой и становится чуть яснее, инстинкты самосохранения начинают работать — она делает пару шагов назад. Но это никак не влияет на расстояние между ними, потому что Рейкен наступает. Это гребанная игра в кошки-мышки, где Карее обреченная жертва, не имеющая ни малейшего шанса перед свирепым ведущим. Его уверенные шаги с издевкой тянутся медленно, подобно меду, доводя до грани между жизнью и смертью. Он настолько близко, что ноздри щекочет его запах. Опьяняющий, дурманящий, по-настоящему мужской. — Не подходи ко мне, — вот рту совсем пересохло. Тео смеется, глядя на ее оборонительно выставленные вперед руки. Они дрожат, как осиновый лист. Забавно. — Здравствуй, — ухмылка не сползает с его лица, а взглядом он мажет по её телу. Карен делает еще несколько шагов назад, не понимая, что это бессмысленно. Она в ловушке и на этот раз не убежишь. — Отойди, — чуть слышный наивный писк слетает с губ. Проси сколько влезет, он не сдвинется ни на миллиметр. Даже наоборот. Он резко пересекает расстояние между ними, от чего Келли дёргается и пятится назад, но, оступившись, чуть не падает. — Ты меня боишься, Карен? — издевка ради издевки. Да, боится. Дыхание Рейкена инеем расходится по щеке. От фантомных прикосновений болит все нутро, утопая то ли в страхе, то ли в голоде. Крышу должно мигом снести от противоречий, заполнивших мысли, но этого не случается — её снесло при первой встрече. Его взгляды рвут зажившие нарывы, омывая кровью все естество. От него мозг плавится, в глазах горячо и слезы беспощадно раздирают их. Душа разрывается на две части: одна хочет оттолкнуть его и растворится в толпе, а вторая — дотронуться, запустить руку в ежик русых волос своего ночного ужаса. Келли ревет навзрыд, мучается, беззвучно кричит, смотря ему в глаза, где ей ничего не видно. Ретивое мечется по всему телу, загоняя мышление в тупик. Она боится его, но в то же время… Черт. Карен мучается им, давится его запахом и он стоит совсем близко. Всего пара сантиметров. А поведение Рейкена только подначивает. Прекрати, пожалуйста, Тео. При соприкосновении взглядов появляются снопы искр. И серые глаза Карен невольно опускаются ниже к его губам. Нет, боже. Внутренняя дрожь настолько изматывает, что ещё немного и не останется сил стоять. — Я знаю, чего ты хочешь, — он едва шепчет в ее полуоткрытый рот. Мнение о том, что крышу не сносит дважды, мгновенно расщепляется в мыслях. И поэтому хочется, чтобы он отошел. Карен не удалось убить все свои чувства к нему за это время и не получилось вырастить ненависть. Слишком сложно. Просто невозможно. — Я боюсь… Возможности договорить она неожиданно оказалась лишена, ее волосы оказались грубо сжаты в кулаке. Тео дернул ее на себя, жадно впиваясь в рот. Кровь прилила к голове, пока язык Рейкена бесцеремонно пробирался сквозь сжатые губы. Невыносимо. Жалкие попытки сопротивляться с треском убили последнюю гордость в ней. Слово «гордость» неуместно рядом с ним. Тео целует жадно, пьет до дна, будто сейчас Карен исчезнет. Она в беспамятстве отвечает ему, обрушая тем самым гильотину на свою тонкую шею. Обвивая его шею руками она только всаживает в себя ядовитый кинжал, уничтожающий здравый смысл. Прижимаясь все ближе, сама ведет себя в мышеловку и снова становится зависима от него. Это не любовь. Больная любовь. Сильныеруки Рейкена хозяйски бродят по телу, опускаясь ниже поясницы. В его руках она млеет. И в этих же руках можно умереть. Карен не хочет, чтобы это заканчивалось, но и не хотела, чтобы это начиналось. Снова противоречия. Между ними невыносимый жар, а поцелуи Тео напоминают дьявольскую пытку. Обоих внутри убивает, ломает, рвет. Шквал эмоций только и делает, что дурманит. Это самый отчаянный поцелуй из всех, что когда-либо могли быть. Они катастрофически нуждались в друг друге и полностью это отрицали. Как можно любить настоящего садиста? Как Тео Рейкена. Никак. Тео любит Карен, да. Его любовь может быть нездоровой, дикой, доходящей до крайностей. Причиняющей боль. Любит настолько, что убьёт любого, кто дотронется до неё и её саму. Любит до хруста костей, до головной боли, до сотен гематом на теле. Так, что после долгих ночей хочет слышать её сорванный голос. Так, что легче содрать с неё кожу, чем чувствовать на ней чужой запах и знать, что не принадлежит ему. Он любит до смерти, несмотря на тлеющую душу, проданную когда-то за хриплое сладкое «Тео…» по ночам и изорванное «не подходи». Ненормально.