Пусанский Гуль

      По темным улицам города никто не решается ходить, поэтому в гордом одиночестве гуляет только ветер. Он переворачивает мусорные баки, подкидывает вверх целлофановые пустые пакеты, прячется в тени угрюмых домов, что еще несли в себе крохи готического стиля с давних времен, и хранит бесчисленное количество тайн, насмехаясь над их обладателями. Как сейчас. Он кокетливо задевает полы черного холодного плаща, что нацеплен на худую фигуру, скорее для виду, а не ради тепла. Владелец тонкого и крепкого стана игнорирует смешки со стороны ветра, даже не пытаясь придержать развевающуюся одежду. Его плечи легко откинуты назад, спина ровная, будто сзади к ней приставили невидимую доску, и, если бы кто-то мог созерцать этого одинокого человека, он бы открыл рот в восхищении и зависти от аристократичной осанки таинственного незнакомца. К сожалению, такую возможность имел лишь ветер, для которого странная одинокая фигура под покровом ночи не была незнакомцем, и будь у ветра голос, он бы пропел в уши всех обитателей города о том, как они беспечны в своих кроватях, видя сны, когда буквально за стенкой в легком плаще, что напоминал дешевые детективные романы, в синей шелковой блузе, заправленной в идеально отглаженные брюки, и в лакированных туфлях по плитке городской улицы смело шагал молодой паренек. Он улыбался пустым улицам так, будто ничего в мире не боялся, игнорируя назойливый ветер, который путал его волосы, то ли снова заигрывая, то ли пытаясь остановить. Он шел вперед, и, кто бы ни встал перед ним в тот момент, он тут же бы был побежден, ведь именно этого незнакомца стоит опасаться. От него нужно держаться подальше, его стоит избегать, а лучше никогда в своей жизни не видеть.       Человек, который кроется под черным плащом, пытаясь слиться с Пусаном, — не совсем человек. И этого достаточно, чтобы вселить страх в лица многих.       Пак Чимин идет на охоту. И он ужасно голоден.

***

      Говоря о жизни, как таковой, парень не знает, с чего начать. Ему никогда не приходилось кому-то излагать рассказ о своих двадцати пяти годах существования. Именно существования, потому что жизнью это не назовешь. Если он и был когда-то невинным ребенком, который верил в мир и справедливость, то сейчас все возможные крохи доброты, залетевшие к нему случайно, остались лишь пеплом на поле боя войны, что длится уже вечность.       Кем он был? Ребенком? Сыном? Подростком? Солдатом? Или же монстром?       Чимин горько улыбается, придавая огню тот скудный запас дров, что оставили в доме его хозяева. Особняк, кстати, очень импонировал парню: большая терраса и широкие балконы на втором этаже; цветущий сад с парочкой фонтанов и уютных скамеек в тени больших кустов. Дом хорошо охранялся и находился в самом дальнем уголке большой территории владений хозяина. Чимин бы не отказался здесь жить, но, зная, какой ценой все это вымощено, он хочет блевать, как от человеческого гамбургера. На журнальном столике возле камина он сам несколько минут назад поставил тарелки с приборами, словно накрывая ужин на три персоны. Аккуратно разложил салфетки и вытер одной из них мокрый бокал, наполненный ярко-красной жидкостью, очень похожей на вино. Сейчас же он, незваный гость, сидел на матовом диване изумрудного оттенка, поглаживая кончиками пальцев покрытую золотым напылением спинку дорогого стула, что был им же вежливо пододвинут к столику, и разглядывая пристальным взглядом готового к прыжку гепарда, сидящего на этом прекрасном стуле. Владелец сего имения, в котором сейчас находился Чимин, беспардонно пачкал кровью свою же мебель. Какая невежливость! Парень недовольно цокнул языком, прикасаясь к потекшей по ножке стула крови и медленно растирая меж пальцев, поднося ладонь к носу. Он сделал глубокий вдох, прикрыв глаза и чуть было не заурчав, как довольный кот. Голод сказывался на всех одинаково, а из-за того, что этот подлец научился хорошо скрываться, Чимину понадобилось немало времени, чтобы найти свою жертву. Сейчас он мог поклясться, что чувствует всеми фибрами, как увеличивается в его организме выделение пищеварительных соков, как мышцы еле заметно сокращаются, желая подтолкнуть их хозяина наконец-то к действиям, и как рассудок уходит на второй план, уступая животным инстинктам.       Чимин отчаянно выдохнул. Если бы можно было назвать вещь, которую он ненавидит в себе больше всего, то это вот такая нестерпимая жажда, что вживлена в него с самого рождения и которой невозможно противостоять. Он вытер ладонь о салфетку и, опираясь локтями о мягкую ручку дивана, впился заинтересованным взглядом в мертвое тело рядом на стуле. Пустые глазницы могли навести ужас на любого, кроме Чимина, конечно же. Парень ненавидит этот пустой взгляд в никуда. По его скромному мнению, если у людишек существует душа и после смерти она отлетает в мир иной, то глаза — дом и зеркало души — человеку больше ни к чему. Возможно, он лишь оправдывал изощренные привычки своих убийств, возможно, действительно верил в то, что думает, но в любом случае факт оставался фактом — на него смотрят, если так можно выразиться, покрытые бордовой кровью глазницы, сложенные из тонких костей черепа.       Хоть после смерти от этого мужчины нельзя отвести взгляд, при жизни он был, мягко говоря, не наделен красотой. Чимин ухмыльнулся, почему-то все важные особы, с которыми он проводил своеобразные «встречи», те еще уроды.       Парень перевел глаза на стол, ломившийся от обилия угощений специально для него. Хотелось поскорее начать пиршество, но некое представление всегда придает таким событиям особой пикантности.       — С чего же мне начать, господин Дон Сихен, владелец огромного бизнеса по производству машинных шин, или лучше сказать глава мафиозной группировки, торгующей всяким потреблятством? — Чимин говорил размеренно, всматриваясь в мертвое тело, покрытое кровью. Он оглядел огромную рваную рану, что начиналась от пупка и заканчивалась где-то на горле, внимательно рассмотрел результат своей работы: раскрытую грудную клетку, торчащие острые ребра. Все это похоже на сундук с различными угощениями, будто Чимин всего лишь открыл подаренную шкатулку, вырывая грудину и разводя ребра. Одно легкое из-за неаккуратности парня почти оторвалось и норовило упасть на пушистую шкуру бенгальского тигра.       Этот толстосум даже после смерти продолжал творить раздражающие вещи.       — Молчите, значит, — юноша, несмотря на грязные руки с уже засохшей под ногтями кровью, запустил их в редкие волосы жертвы, наклоняя голову вперед, прямо к столу. — У вас выбор перед глазами. Так что же первое: Ваша печень, Ваши мышцы или Ваше сердце? Я бы предпочел начать с мышц, потом перешел на печень и, наконец-то, настоящий деликатес — еще горячее, с непрокачанной кровью Ваше невинное сердечко.       Он знает о нем все: от роддома, где его мать выкинула на этот свет, до того, какой прожарки стейк он предпочитает на ужин. В доме, который нельзя назвать «домом» в том теплом и нежном понимании, под дощечкой паркета, в тайнике, хранятся толстые папки, которые Чимин никогда больше не достает после окончания. Он знает все ответы на свои вопросы, знает, что этот подлец дрожал бы сейчас перед ним, что молил бы о пощаде, прямо как двадцать минут назад.       Но это довольно скучно. Люди пытаются вызвать жалость в тех, кто чувств, кроме жажды и ненависти, не знает. Чимину таких хотелось давить словно тараканов, вылезших из-под отодвинутой тумбочки.       — Молчание — знак согласия. Я знал, что мы найдем общий язык.       Трапеза началась. Наконец-то. Парень взял трясущимися руками вилку и нож и принялся методично разрезать сырое мясо на мелкие кусочки. Их он нанизывал на острые зубцы вилки и медленно клал в рот. Несмотря на животный голод и желание наброситься на долгожданный ужин, уподобляясь животным, и жадно поглощать, не жуя, Чимин сидел с ровной спиной, медленно, почти что с безразличием, отправляя очередной кусок себе на язык.       — Знаете, мне не очень импонирует пробовать это дряблое подобие мышц, но я не ел три месяца, поэтому… Вариант гнить под землей годами еще более извращенный, не находите? — неторопливо жуя, спросил парень, откидываясь на мягкую спинку дивана. В камине полыхал огонь, пытаясь согреть обитателей дома, хотя Чимину этого и не нужно, он поддерживал его ради спокойствия, которое так же даровало пламя. — На вкус так же отвратительно, как и на вид. Впрочем, я сам выбрал Вас, господин Дон.       Промокнув губы аккуратно сложенной салфеткой, Пак обвил пальцами тонкую ножку бокала, отрывая его от столешницы и заставляя жидкость внутри колыхаться из стороны в сторону. Он поднял бокал немного вверх, разглядывая содержимое на свету от французского или итальянского абажура. Чимин оценил вещество на цвет, запах, как самое изысканное вино, а следом снова изящно повернулся к своему молчаливому собеседнику и улыбнулся той улыбкой, которую используют, когда хотят кому-то понравиться.       — За Ваше здоровье! — жидкость коснулась пухлых губ. Чимин пил так же неспешно, как и ел. Лишь мельком можно было заметить его голод, тень которого отражалась в расширенных зрачках и мелкой дрожи пальцев.       Парень сосредоточенно перекатывал кровь во рту из стороны в сторону, зажмурился, позволяя себе расслабиться, и опустошил бокал, откинув голову к размалеванному в необычных фресках потолку.       — У Вас был очень повышен уровень холестерина в крови. Уверен, в скором времени Вы бы скончались из-за забитых сосудов. А еще разрешу себе заметить, что у Вас намечалась язва желудка. Хреновый у Вас был доктор, Сихен. Хотя я не удивлен. Кому захочется лечить такого жулика?       Трапеза продолжилась в полном молчании. Чимин неторопливо ел, на пару минут застывая взглядом на непокорных языках пламени и расслаблено кидая фразочки в сторону мертвеца. Должно ли ему быть жаль? Должен ли он не спать ночами, мучаясь от порока, которым наделен от рождения и до конца дней своих? Должен ли он сдаться властям и пойти на верную смерть, ведь он плохой-плохой мальчик? Ха, как бы не так.       Пока на свете есть люди хуже него, он, убийца, грешник, будет жить, ведь это одно из самых ценных, что ему дарили когда-нибудь. Подарки нужно беречь.       Расправившись с первыми двумя блюдами, Чимин окинул взглядом увеличенное из-за хворей сердце и решил закончить прием пищи в своем скромном логове. Он достал пустой прозрачный контейнер и переложил с помощью приборов орган в него. Рядом уже стояли приготовленные им пакеты с едой «на потом». Чимин сложил грязную посуду, загрузив ее в моечную машину, убрал в гостиной, протерев на всякий случай все поверхности для устранения отпечатков, хоть он и работал всегда в перчатках, но разделывал голыми руками чисто из-за собственных побуждений. Когда намека на произошедшее не осталось, кроме трупа и лужи крови рядом, Чимин удовлетворенно осмотрел себя в зеркале на наличие кровавых пятнышек. Он накинул на плечи черный плащ, что до этого бережно повесил на вешалку в прихожей, скрывая от посторонних глаз шелковую рубашку с запачканными рукавами. Застегнувшись на все пуговицы, Чимин вернулся в гостиную и взял в руки пакеты. Его взгляд метнулся к пледу, что был сложен на полке возле камина, а потом к трупу. Подумав немного, парень взял покрывало и накрыл им господина Дона и его распотрошенную грудную клетку, брюшную полость и белеющие кости конечностей.       — Знаете, дорогой, я считаю, что Вам со мной очень повезло, — Чимин провел пальцами по впалой щеке. — Все те дела, что Вы проворачивали… Сколько невинных Вы успели испортить, скольких продали как рабов, скольких подсадили на иглу ради своей выгоды? Думаю, даже Вы не знаете точного числа. И все же Вы оказались лишь мерзкой пешкой.       Парень приподнялся, хрустя шейными позвонками, в попытке избавиться от напряженности, что сковала мышцы. Нужно будет сходить к массажисту и размять шейно-воротниковую область. Чимин мысленно повторил в голове список имен и несколько цифр от неизвестного номера, которые в надежде на спасение шептал Сихен ему на ухо на своем смертном одре. К сожалению, на окончание номера его не хватило. Удостоверившись, что ничего не забыл, он направился к широкому окну, но в последний момент остановился возле панели охранной системы. Пару небрежных касаний пальцев, обтянутых кожаной перчаткой, и система безопасности одобрительно запиликала, включаясь.       — Вам стоило бы меня еще поблагодарить, — в последний раз обратился к Дон Сихену Чимин, заканчивая свой спектакль, который для себя же и устроил, — Вы умерли относительно быстро.       Темная тень скользнула в открытое окно и скрылась в высоких кустах, будто ее никогда здесь и не было.       Эх, гулем быть так сложно.