Пусанский Гуль

***

      Как только такси начало подъезжать к указанному адресу, а это и правда было далековато от Пусана, в каких-то дебрях, Чимина поглотили воспоминания. Ощущение, будто он уже здесь бывал и видит не в первый раз. Это ограждение, деревья, тонкую реку и даже куст у обочины — все казалось знакомым. И вот главные ворота ювелирной работы, состоящие из множества тонких узоров, имитирующих плетение диких растений. Такие никогда не забудешь. Как они открывались по приезде гостей или отца, как Чимин, будучи ребенком, водил пальцами по искусственным железным листочкам и восхищался их красотой. Парень поднял взгляд, рассматривая в вечернем свете виднеющуюся из-за ограждения крышу своего родного поместья. Он давно и думать забыл, что мог бы сюда вернуться. Это осталось в прошлом, но оно напомнило о себе. Иронично и смешно.       Чимин расплатился с ворчливым таксистом и вышел из машины, что, словно чувствуя гнетущую атмосферу дома, тут же сорвалась с места и умчала по единственной дороге к городу.       Парень двинулся к такой же красивой калитке, потому что не хотел бы жульничать и искать обходные пути, ведь его пригласили, да еще так вежливо, а может он всего лишь потерял последнее чувство самосохранения, входя через главные ворота. Смутные воспоминания терзают его ум, но Чимин откидывает их все, пытаясь мыслить холодно, и идет по аллее среди пожелтевших кустов его когда-то любимых роз. Он кидает взгляд на дом, что уже не видел больше десяти лет, и горько улыбается. Поместье семьи Пак не выглядит заброшенным, оно замерло во времени, будто его обитатели до сих пор прогуливаются по шикарным комнатам, смотрят на улицу через широкие окна и пьют кофе на веранде, наслаждаясь бабьим летом. Вот только было это давным-давно, а дом остался ждать хозяев. Чимин долго смотрит на любимую оранжерею: стекла побиты, толстые стебли растений покинули свою клетку, выбираясь на волю. Парень отводит взгляд, снова возвращая его к дому, все окна которого светятся как на новогоднем празднестве. Его ждут. Пак Чимин ускоряет шаг, подмечая в голове, что все закончится там, где и началось. Это будет символично и трагично, как у самого Шекспира.       Парадные двери с гостеприимностью открыты для него. Поднимаясь по ступенькам, парню показалось, что по внешней стене дома течет кровь, но, моргнув пару раз, он понял, что это всего лишь искривленные картины детства до сих пор преследуют его. На первом этаже зал убран, готовый к приходу своего давнего жителя, посередине стоит накрытый на двух персон стол, за которым они обедали семьей. Холл так же предстал перед юношей на мгновение в красном цвету, которого не существовало в действительности. Чимин отогнал жуткие воспоминания, заметив красивую сервировку на двух персон.       Гуль, не решаясь подойти ближе и заглянуть под металлические крышки, что прятали предполагаемые блюда, остался стоять возле входа. Сколько ему еще ждать? Что ему нужно сделать, чтобы увидеть убийцу своих родителей?       Его смутила одна деталь — внезапная тревога. Ему не был полностью виден второй стул, поэтому парень, решив, что нужно все-таки проверить, обошел стол и так и застыл на полпути, когда осознал, что стул не пуст. На нем сидит человек, точно человек, очень знакомый и близкий Чимину.       Намджун.       Первым пришло ощущение обмана. До последнего Чимин отрицал причастность хена к ужасным событиям прошлого, а сейчас, видя его перед собой, за секунду поверил. Вспомнил немногие детали, что так и бросались в глаза последнее время, будто специально разбросанные повсюду для Пака, и успел поверить, что во всем виноват Ким Намджун. Отрицание и доверие смелось, и хватило секунды, чтобы мысленно заклеймить человека громким словом «предатель». Возможно, именно то, что Чимин, идя сюда, подсознательно был уже уверен в вине Намджуна, но отчаянно не хотел верить и предоставлять самому себе это, как вариант развития событий, спровоцировало такое быстрое разочарование сейчас, даже не увидев всю картину происходящего. В следующую секунду глаза начали искать детали, и оказалось, что они намного важнее главного элемента мизансцены.       Глаза Кима закрыты, он без сознания, а руки привязаны к подлокотникам надежно и плотно, почти так же, как Чимина привязывали в детстве служанки для лучшего исхода приема пищи.       С плеч Чимина падает огромный камень, ведь Намджун не преступник, а жертва, но место камня занимает вина перед старшим. Именно Паку хватило лишь доли секунды, чтобы разувериться в человеке, что подобрал его с дороги и воспитывал, как младшего брата, и сейчас из-за него же Ким находится здесь.       Гуль не успевает и прикоснуться к Намджуну, чтобы попытаться привести в чувства, как слышит приближающиеся шаги. Кто-то спускается к ним по лестнице мучительно медленно. В горле пересыхает от нервов, Чимин уверен, что его глаза уже обрели свой истинный цвет из-за лютой ненависти к тому, кто посмел снова тронуть дорогого ему. Он сдерживает кагуне, понимая, что еще не время, но больше ни капли не сомневается в своем решении.       Если нужно будет, чтобы он умер ради смерти своего врага, он готов.       Все ближе и ближе. Осталось пару пролетов. Пак разворачивается полностью к дверному проему, за которым и находится лестница, прикрывая собой Намджуна. Он считает в голове свои вдохи и выдохи. Вот сейчас он увидит лицо того, за кем гнался так долго, а в итоге вышли на него. Чимин в какой-то мере восхищается продуманной работой своего противника, но все же больше ненавидит. Если бы не его острый ум, то гуль бы вычислил его самостоятельно.       В зал входит один. Его черты лица знакомы, его фигура узнаваема, и Чимин забывает обо всем, когда видит призрака из прошлого. На него смотрят хитрым взглядом глазами до ужаса похожими на его же, ему улыбаются улыбкой Чимина и стоят гордо, вскинув вверх подбородок и откинув назад плечи.       Он уже и не гуль. Чимин — мальчишка, который растерял весь пыл и уверенность, он не знает, что ему делать и как быть. Он не понимает, почему все так. Уши закладывает и кажется, что сейчас у него впервые начнется паническая атака. Он не ожидал удара со спины, поэтому происходящее сильно бьет Чимина под дых. Он как никогда ранее хочет упасть бессильно на пол и расплакаться, останавливая мир на пару минут, чтобы собраться и придумать, что же ему делать дальше. К сожалению, такое сделать невозможно. Чимин должен быть сильным несмотря ни на что. Шум резко отступает. Парень заставляет себя не дрогнуть, так же стойко и враждебно смотря на появившегося врага.       — Ну здравствуй, сынок.       Воспоминания ожили новыми красками, и когда-то родное лицо приобрело оттенок реальности. Чимин смотрит сейчас на мужчину напротив и может точно сказать, каким запомнил его. Перед глазами мальчишки сильные руки, что поднимали его в детстве, черные волосы, зачесанные назад, и твердый отцовский голос, который для Чимина всегда был переполнен любовью. Он считал его мертвым, боролся за него и семью, обвинял всех. Парень осторожно прошелся взглядом по знакомому, но все же изменившемуся гулю. Сомнений нет — это глава семьи Пак собственной персоной, немного постаревший за более чем десять лет, но все живой.       Какой процент того, что гуль перед ним не виновен, не связан с той грязью, в которой барахтается Чимин, а здесь оказался случайно? Настолько низкий, что надежда на что-то — глупость, на которую решиться проще, чем кажется. Трудно признать, но в первое мгновение, когда мозг принял пришедшего за отца, Чимин успел обрадоваться, подумать, что сейчас выйдет его мать и все-все, а события прошлого окажутся не более, чем плохим сном или неудачным розыгрышем. Вот только за отцом никто больше не вышел, тот наблюдает за сыном с улыбкой, что отражала его ликование и победу в неясной для Чимина игре.       — Отец, — каким бы стойким и уверенным парень не выглядел сейчас, но голос, похожий на раненую птицу, которую наконец-то выпустили из клетки, его предал. От этого Пак-старший улыбнулся еще шире, понимая, что в его руках наконец-то вся власть над своим отпрыском.       — Я рад тебя видеть, — спокойно ответил мужчина и уже было сделал шаг к парню, что так и застыл возле стола, но кое-что во взгляде сына, в его позе и ауре насторожило.       Долгая пауза повисла меж ними. Чимин не знал, с чего начать, как выяснить все, что его интересует, а его отец был не против подождать еще немного. Это расставило все на свои места для юного гуля. Его родич искрится торжественной улыбкой и загадочным посылом, будто шепча на ухо: «Да, сынок, это все я». Чимин весь подобрался, когда услышал посторонних вокруг особняка. Неизвестные ему гули окружили их, но для Пака-старшего это не оказалось неожиданностью. Место непонимания и внутренней растерянности занял металлический стержень, заточенный самим Чимином. Тот уперся ему в глотку, заставляя мышцы напрячься, а чертам лица ожесточиться. Нельзя сейчас терять драгоценное время, ведь в полночь, а может и раньше, здесь будут следователи и его Чонгук.       — Зачем?       Мужчина приподнял одну бровь, будто был удивлен и заинтересован. Он казался расслабленным. Чимина даже за угрозу не считали. Пак-старший облизал губы перед тем, как ответить, и это действие отчего-то вызвало внутри паренька отторжение. Его отец выглядел самым настоящим, жестоким и бесстрашным гулем. Даже по одному его взгляду или улыбке Чимин мог сказать, что так устрашающе на него не смотрели даже самые изощренные убийцы. От голоса отца пошли мурашки.       — Самый актуальный вопрос. Рад тебя видеть, — мужчина опустился на бархатное кресло, что стояло в метре от него и, подперев подбородок рукой, вальяжно начал свой рассказ:  — Видишь ли, у меня было много причин пустить ход событий по этой цепочке. С одной стороны, кредиторы и мои напарники, которые оказались голодными гиенами и хотели разрушить все, что имела семья Пак, строя у меня за спиной необратимый план по уничтожению нашего рода, а с другой, был ты — непозволительно ранимый и нежный для гуля. Я смотрел на тебя и задавался вопросом: «И это мой сын, тот идеальный преемник?». Ты не был способен обидеть даже гусеницу. Мы растили тебя истинным гулем, пытались вызвать на поверхность твою хищную сущность, но все это приводило к очередной истерике. Ты жил в своем маленьком мирке, в котором с какого-то перепугу возомнил себя человеком и питал любовь к этим слабым существам, что должны были быть для тебя пищей, не более. Я не мог смотреть на то, как мой сын превращается в ничтожество.       У Чимина подкосились колени от ужаса слов, которыми осыпал его родной отец. Неужели все эти годы он ошибался? Неужели отцовская любовь — это мираж детства? Гуль перед ним — незнакомец, и Чимин теряет себя между мыслями о том, что все вокруг ложь, которой он сам себя оградил от неизбежного, и что его отец совершенно не тот, кем являлся все эти годы в голове сына.       Выдержав паузу, чтобы смысл сказанного дошел до Чимина, Пак-старший таким же восторженным от своего рассказа голосом продолжил:       — Лучшим решением всех проблем было исчезновение. Я придумал блестящий план, после осуществления которого должен исчезнуть для всех и появиться под другим именем. Мои люди сохранили для меня львиную долю бизнеса, поэтому мы потеряли копейки. После я избавился от ликующих предателей, что решили будто сорвали куш. Осуществить все задуманное оказалось проще простого. Ты сам пришел ко мне в руки, избавляясь от моих людей, очень находчиво, кстати. Не думай, что это происходило без моего разрешения. Они хорошо послужили семье Пак, став для тебя пищей.       Во рту Чимина пересохло, он продолжал стойко выносить каждое слово, чувствуя, как в нем раз за разом что-то падает и разбивается, и последнее, что было нерушимо в его душе — любовь к родным, становится собственным ядом. Его спасает лишь выточенная годами выдержка и желание все закончить сейчас.       — А как же мама, как же все остальные?       — Ты думаешь для гуля это что-то значит? Думаешь, я чувствовал боль, когда мои люди убивали их? Женщина, которая тебя родила, так и осталась просто женщиной, которая воспроизвела на свет моего ребенка. Это был договор между семьями, как у большинства уважающих себя гулей, для чистокровности рода и наследника. Я просчитался лишь в ее характере. Для нее брак — это любовь, и она умудрилась полюбить меня и тебя, ставя чувства выше принципов гуля. Если бы не твоя бесхребетная мать, ты бы таким не был. Я же нашел способ научить тебя жизни, чтобы ты стал машиной для убийств, чудовищем, которым являешься на самом деле — безжалостным гулем, годным преемником, моим сыном, одним словом.       Последние слова гуля повисли над Чимином лезвием гильотины, еще чуть-чуть, и его голова, отсеченная от тела, покатится по полу к ногам бесчувственного отца, но это работает не так. Невидимое лезвие падает, но отсекает оно отнюдь не голову, а частое для Чимина понятие, значение которого он мысленно вспоминал перед сном, погружаясь в прошлое. «Отца» больше не существовало. Не было ни счастливых воспоминаний, связанных с ним, ни ласковых слов, объятий, ни любви, которую мальчишка так безмерно питал к главному мужчине в их доме. Сейчас перед ним незнакомец, который жестоко отнял у него семью и дом, который, охваченный своей нездоровой идеей, разрушил жизнь своему чаду.       — И как? — в этот раз Чимин звучал по-другому. Он больше не чувствовал себя загнанным в угол или же связанным с гулем рядом невидимой оку энергией. Парень не чувствует себя окаменевшим или же умершим душой, наоборот. Чимин дышит полной грудью, наконец-то отпуская.       — Что? — кажется, Пак-старший замечает перемену в настрое Чимина, отчего даже поднимается с кресла, спрятав руки в карманах брюк.       — Получилось?       — Я надеюсь, что да, — мужчина нервно засмеялся, готовый в любую секунду дать команду своей охране. Он не ожидал, что аура сына, его искрящаяся сила окажутся подавляющими его нутро гуля. В некотором роде он восхищается своим преемником, но все же от него сейчас идет прямая угроза.       Чимин дьявольски улыбнулся, чувствуя себя как никогда хорошо.       — О да, у тебя получилось.       Мужчина довольно выдохнул — у него идет все по плану.       — Тогда может отпразднуем? Было смешно подставлять этого Голубя и наблюдать за тем, как ты пытаешься его не подозревать. Все же, я добился того, что он сам ринулся сюда, думая, что спасает тебя. Он выполнит свое предназначение — небольшой обед для нас и даже подарок в виде деликатеса, как знак расставания с жизнью среди людей.       Он небрежно кивнул головой, указывая на Намджуна.       — С удовольствием, — слова застыли на языке, оставляя горечь. Чимин убрал улыбку со своего лица в то время, как его расслабленный отец развернулся к выходу, чтобы дать какое-то поручение охране.       Глаза молодого гуля опять заволокло черно-красным. Огненные языки кагуне показались на свет. Они бушевали как никогда, и внутренний зверь довольно заурчал, готовый показать, на что способен, уж слишком долго сдерживался.       Чимин не любит прелюдий, его утомила жизнь, утомил этот разговор, и он запутался в том, что сейчас правильно, а что нет. Он хочет все прекратить, хочет избавиться от раздражающих факторов, дождаться следователей и разрешить Чонгуку убить гуля.       Разогнавшись, он летит с криком, желая, чтобы его заметили, чтобы нападение не было неожиданным, на Пака-старшего, который ошибочно полагал, что имеет право играть роль кукловода в жизни Чимина.       Да, он — гуль, он предатель, убийца и лжец, но он не кукла. Парень тянется языками своего оружия, чтобы нанести удар, но сталкивается с подобным огнем, что щитом закрывает собой противника. Два гуля с одинаковым кагуне, наследием семейства Пак, сверлили друг друга взглядами, игнорируя все внешние факторы такие, как кричащая охрана или визг сирены вдалеке. Чонгук.       Рыкнув сквозь зубы, Чимин откинул идентичное своему чужое оружие, что сильнее злит, от себя подальше. Его пламя сильнее, ярче, мощнее. Он мечет длинные языки кагуне, что черные у основания, как настоящие угольки, и переходят в алый живой огонь. Ему удается задеть ногу родича. Сначала отец будто не воспринимает его всерьез, блокируя все удары и смеясь, бросая колкие фразочки. Но с течением времени становится понятно, в чем разница между их огнями. Кагуне Пака-старшего становилось все меньше, оно было не столь выносливым, отчего мужчина занервничал. Его охрана, которой тот приказал не вмешиваться, желая поставить своего сына на место самостоятельно, начала действовать, нападая на Чимина со всех сторон. Парень отбивался как мог от бесчисленных ударов, забыв о главном противнике, чей смех доносился откуда-то с периферии. Это так низко — делать все руками других людей. Чимин мечется из стороны в сторону, убивая мелких пешек отца, тяжело дыша и приглядывая время от времени за бессознательным Намджуном. Но гулей не становится меньше, они только прибавляются и вконец выматывают сына хозяина, что с удовольствием наблюдает за представлением, облокотившись о стол.       — Теперь ты в состоянии здраво оценить ситуацию? — спрашивает мужчина, подкрадываясь к упавшему на пол сыну, который еще пытался подняться с колен. Чимин мог видеть лишь носы отцовской обуви, и отчего-то в его памяти всплыла картина из прошлого, когда он прятался под кроватью, а в его комнату приволокли мертвую мать по приказу отца, кто-то так же стоял, зная, что перепуганный до смерти ребенок сейчас смотрит на свою маму и ужасные ботинки, разрешая детской психике ломаться.       Чимина чуть не стошнило от всего вместе. Если точнее, то ему бы хотелось, чтобы его стошнило на дорогие туфли отца, но вместо этого он поднимает горящие ненавистью глаза к мужчине, уверенному в своей победе над душой сына, и улыбается. Его искренне забавляет эта ситуация.       — Гори в аду, — шипит мальчишка, а после искренне смеется во весь голос. Его не заботит его состояние, будущее, только горячая свобода, которую он чувствует в этот момент, когда наконец-то узнал все. Чимин понимает, что это состояние продлится недолго, ему не дадут и шанса, чтобы уйти живым с этого поля боя.       — Щенок, — он слышит это сквозь пелену, что затягивает его. Чувствует, как холодное кагуне отца раскраивает его в области живота острыми лезвиями, как оружие входит в бессильное тело, готовое сделать последний рывок и лишить свое чадо жизни. Чимин продолжает криво улыбаться и смотреть на перекошенное от злости лицо отца. Этот мужчина проиграл в самом начале и лишь сейчас это осознал. А еще он думает, что убьет своего сына, от этого смешнее всего, хотя Чимин не прочь вернуться на их с Чонгуком обрыв и порыдать еще пару часиков.       Парень ощущает, как его клетки пытаются восстановиться, но повреждений слишком много. Отцовское кагуне покидает его тело, оставляя лежать в луже крови на плитке посреди зала. Регенерация происходит медленно, незаметно для постороннего взгляда, но все же его организм пытается отсрочить погибель. Отец с пренебрежением смотрит откуда-то сверху, Чимин этого не видит, но чувствует ненависть к себе, чувствует чужое непонимание, ведь план по воспитанию был идеальным. И, знаете, Чимина он все же воспитал, научил жизни и показал много чего поучительного, но вот результат превзошел все ожидания.       — Подыхай тут, Чимин, я разочарован в тебе, — каблуки цокают по плитке к выходу. Выжившая охрана выходит следом. Мальчишке хочется крикнуть в ответ, что ему все равно, он готов умереть уже давно, но на деле язык его не слушается. Машины отъезжают от особняка, который был приготовлен к долгожданной встрече, но остался обречен на одиночество, дальше зарастая сорняками.       Нащупывая пальцами масштаб проблемы, Чимин попытался подняться. Не хотелось бы встречать Чонгука в таком виде. Он чувствует, что рана большая, и понимает, что в любом случае без пищи не выживет, а есть он не собирается. Не в этой жизни. Тело сопротивляется и восстанавливает большую часть поврежденных тканей, он продолжает истекать кровью, но все же встает на ноги, кое-как перевязывает рану, пытаясь на время остановить кровотечение. Чимин проверяет Намджуна, который до сих пор в отключке. Видимо, ему что-то подсыпали. Так даже лучше. Он треплет по голове старшего, щелкает по носу напоследок, еще раз мысленно благодаря за все, и плетется через гостиную ко второму выходу, что ведет к бассейну и саду.       Он уже слышит звон шин, все ближе и ближе. Надо же, бассейн также чист, как и весь дом, он заполнен водой, что приняла цвет ночи сейчас. Его отец и правда постарался привести все в порядок, даже шезлонги новые поставил. Неужели он был уверен, что Чимин согласится? Хотел жить с ним здесь? Он бы предложил ему остаться в этом доме? Нет сил думать об этом, сейчас он просто рад, что Пак-старший уехал, оставил его спокойно умирать.       Чимин садится на шезлонг и в темноте наблюдает, как вода небрежно колышется под влиянием всезнающего ветра. Подсветка бассейна привлекает насекомых, что летают вокруг, сойдя с ума от такого светодиодного шоу. Запах гульей крови витает в воздухе, вызывая рвотные рефлексы у Чимина, но он пытается оставаться спокойным. Шезлонг послужил ему хорошим последним отдыхом в этой жизни. Пак отлично слышит, как открывается калитка, как что-то шуршит в кустах, и он надеется, что следователи уже окружили его, потому что боится нахлынувшего желания сбежать, естественного для любого существа, что попало в ловушку. А ведь Чимин так хотел насладиться мгновением счастья и чувством законченности, но, видимо, не судьба. Может, попросить Чонгука завершить это, но нет. Он будет напуган и в ужасе, возненавидит его, больше не будет влюбленным пареньком, которому гуль подарил свое гнилое сердце. Сердце у него останется, но вот чувства смоются кровавой водой. И не его это проблемы. Чимин очень надеется, что Чонгук будет счастлив, пусть не сразу, но забудет его и их безумие. Хочется еще поцелуев, которых мало, объятий, которых недостаточно, чувств, которых слишком много, и Чонгука, но нельзя. Ничего уже не вернуть, тем более раны Чимина не позволят ему что-то изменить. Он не чувствует боли то ли из-за того, что она повсюду, то ли потому, что Пак уже привык и сросся с ней, принимая ее как часть себя. Чимин проверяет рукой раненый бок, но пальцы окунаются лишь в месиво из крови и рваных тканей, нет огромной части живота и много чего. Он не хочет думать об этом.       Сзади к нему приближаются медленно, проходят сквозь окровавленный зал по направлению к бассейну. Чимин не может видеть, кто это, но знает наверняка, ведь, несмотря на все предупреждения и просьбы, Чонгук приехал один. Больше никаких посторонних звуков не было, все стихло. Человек остановился в паре метров. Он увидел Чимина, но не знает, что сказать. Гуль горько улыбается, продолжая смотреть на воду. Это его конец. Пути назад никогда не будет, не для него. Паренек сзади, кажется, даже дышать перестал. Что ж, Чимин должен выдержать этот взгляд, в последний раз.       — Я же просил взять людей, Чонгук-и.       Молчание. Ему не отвечают, хотя прекрасно слышат, и не подходят, пребывая в понятном шоке. Чон так близко, что его бы обнять и снова попросить спрятать, но нельзя больше врать, продолжать эту вакханалию, как бы это приятно ни было.       Чимин с горем пополам поднимается на ноги, вступая в лужу из своей крови. Тяжело, терпимо, страшнее поднять глаза. Он разворачивается к любимому и видит то, чего так ждал и боялся — ужас в родных глазах, страх вперемешку с неизвестностью.       Чимину резко хочется отвернуться и забыться навсегда побыстрее, но Чон молча продолжает на него смотреть, не делая ни шагу назад, ни шагу вперед.       — Привет, — выдает младший, чем ошарашивает Пака, который ждал совсем не этого. — Ты ранен.       Может, он не понял? Чимин опускает голову, останавливаясь на вытекающей из него жизни, кровь — такая же как у человека, ярко красная, но пахнет не так приятно. У него нет сил и времени объяснять дорогому человеку, какой он ужасный.       — Чонгук, так нужно, — он многословно смотрит в глаза Чона, пытаясь донести всю суть происходящего, ведь не может сказать этого вслух, не может окончательно признаться в том, кем является.       — Ты о чем?       — Хватит.       Чимина начинает все бесить, он шипит, сдавливает покореженный бок рукой, запуская в рану пальцы, вызывая приступы судорог по телу от боли раз за разом лишь для того, чтобы приглушить внутреннюю разрушающую бурю. Черная паутинка ползет по векам, Чимин закрыл их на пару секунд, чтобы слезы ушли прочь, а после показал всему миру черные белки и красные глаза настоящего гуля. Влага никуда не хотела испаряться, чертя по бледной коже свои тонкие дорожки.       Чонгук не мог оторваться от его дьявольских глаз, ошарашенно приоткрыв рот. Старший уловил еле заметное движение руки Чона, которая держала чехол от гитары. Еще немного.       — Я обманывал всю свою жизнь, — стараясь более четче, более сдержано и выразительно выговаривать слово за словом, будто ему все равно, Чонгук никогда не был и не станет исключением. — Обманывал, чтобы выжить, хотел стать кем-то лучше, но вот где я в итоге.       Все. Его когда-то яркое пламя за спиной сейчас похоже на угасающий огонек, тлеющий на углях, доживающий последние минуты. Кагуне — это красивое и опасное охотничье оружие, которое способно убить, но кагуне Чимина сначала завораживало своей живой красотой, ведь было частью его самого, не лучшей частью, но все же, даже в такой опасной детали чувствовались его грация, аристократичность и настоящее искусство.       От волнения он впервые принял свой настоящий облик перед тем, для которого хотел этого в последнюю очередь, Чимин искусал нижнюю губу, опустил безвольно руки по швам, разрешая остаткам крови сбегать от него в темную воду бассейна.       Почему младший медлит? Где слова ненависти и угрозы, где его активированный куинке? Нервы сдают, Чонгук продолжает смотреть и ничего не предпринимает.       — Чего ты медлишь?! — Чимин не выдерживает давления обстановки, он так долго представлял, рисовал в сознании сцены сегодняшнего дня, что иногда ему казалось, что презренный взгляд младшего его преследует по пятам — он от него прятался, он ему снился, вызывая холодный пот. А в жизни все оказалось по-другому. Эмоции Чонгука стали нечитаемыми, и старший бесится от безысходности. У него больше нет терпения и времени, он не вынесет и секунды больше стоять вот так в небытие, смотреть и видеть, как их любовь превращается в пепел. Все сожжено, вместе с мостами, реками под ними и их светлым миром, который успел вырасти за несколько дней.       В ответ опять тишина, она оглушает Чимина и ему бы подойти ближе к Чонгуку, коснуться в последний раз, если позволят, и отпустить без слов, криков и слез. Нельзя. Лучше вызвать презрение, дать младшему забыться и разрешить ненавидеть. Нельзя переубеждать, нельзя заставлять верить в несбыточное, будто они переживут и это. Нельзя одевать на Чона очередные красивые мутные очки. Поэтому вместо спокойствия и здравых рассуждений, как у взрослых людей, на поверхность из Чимина вырываются утробный рык, приступ истерики и немного слез.       — Убей меня! Чонгук, я чертов гуль.       Он разочаровал его, Чонгука, его любимого, дорогого. Такое не прощают. Кагуне за спиной загорается яркой вспышкой последний раз и исчезает, как и огненные глаза. Чимин больше не выдерживает гляделок, опускает голову вниз. На плитке крови еще больше, сил пошевелиться почти нет, а у его Чона глаза такие большие и красивые, чистые, не подстать его запятнанным.       В голове всплывает их недавняя поездка, когда впереди были недоступные горы и обрыв, который неизбежно стоял на пути. Он уже тогда сулил Чимину смерть. Чонгук рассказывал ему о своих несбыточных мечтах, они лежали на траве, отделенные от всего и всех, и им было мало друг друга. Столько обещаний, значимых слов, поцелуев, ласк и трепета, и все на ветер.       — Помнишь, что ты мне пообещал? Все, чего я захочу, — неожиданно для самого себя молвил еле державшийся на ногах парень. У него уже нет сил даже для крика. Единственное, что его может спасти — это Чонгук. — Мои дни все равно сочтены. Единственное, чего я хочу — умереть от твоих рук и никак по-другому.       Смотреть в глаза теперь по-настоящему страшно, младший кажется хочет что-то сказать, но Чимин снова не дает вставить ни слова, добавляя строгим голосом, приправленным остротой и сущей злостью, на которую не способен обычный человек:       — Используй свое куинке, снеси мне голову или разрежь на две части, без разницы. Убей меня, Чон Чонгук.       Чимин разворачивается к младшему спиной, так и не посмотрев в последний раз. Он будет тосковать, увидев сейчас, захочет посмотреть подольше, не сможет больше держаться на ногах и упадет беспомощно, стараясь не отводить взгляда от Чона до последнего, чтобы запомнить до самых мелких деталей. Нет. Хватит. Он уже скучает. В голове теплится образ, который навсегда останется с ним, не важно куда отлетит его черная душа.       Чимин глубоко вдыхает холодный воздух, давя огромный комок из слез и злости на самого себя и жестокую судьбу. Он снова глядит на воду и мысленно кричит, призывая Чонгука скорее решиться, поднять куинке и наконец-то снести его голову, отфутболив ее в этот холодный бассейн, и прекратить постоянные терзания гуля, который по идее отца должен быть бесчувственным чудовищем. Возможно, когда тело упадет ничком в месте его детства от рук любимого, тогда все его мысли уйдут, покинут его и оставят в спокойной неизвестности. Чимин из последних сил старается не упасть, ноги совсем не держат, прикрывать раны нет смысла, поэтому он разрешает крови течь по ногам на плитку и в воду. На секунду, когда он смотрит на нее в темноте, ему кажется, что бассейн заполнен чистой кровью, и это не его кровь, а всех тех, кого он съел не в силах что-либо изменить, кого он убил, пытаясь разыскать правосудие в помойке под название «жизнь», кровь гулей, людей, жертв, преступников — она смешалась и вытекала из Чимина, освобождая его от страданий. В этот момент смерть кажется лучшим решением в жизни. Как же это иронично. Чимин улыбнулся кровавой улыбкой своему отражению и закрыл глаза, принимая темноту ночи.       

«Ну давай же, Чонгук. Я готов. Только тебе я разрешаю себя убить.»

      Прошла секунда, две, три. Тревога затаилась в сердце, и вот Чимин уже хотел было крикнуть, оскорбить, что угодно, чтобы раззадорить младшего. Тот ведь его ненавидит, теперь не любит, это же логично, по-другому не бывает.       Но Чимин кое-что не учел. Иногда люди идут наперекор правилам, действуя крайне эгоистично.       Сначала Паку кажется, что это и правда куинке таранит его. Парень решает, что его бывший напарник решил поиздеваться над ним и долго мучительно убивать, но после мягкие ладони обвили его торс, пытаясь прикрыть огромные раны, а теплое тело ударило со всей мощью Чимина в спину, отчего тот не устоял на ногах.       Объятия со спины — сильные, кричащие, такие нужные и дрожащие, сбили их с ног, и два прижатых друг к другу кровью и плотью тела упали в красную и темную, как полусладкое вино, воду. Сильные руки лишь прижали к себе еще сильнее, а крупный нос уткнулся в изгиб шеи. Под водой перед глазами пронеслась вечность и еще чуть-чуть. Тишина ворвалась в уши, протаранив барабанные перепонки, и взяла в свой кокон двоих влюбленных, один из которых желал умереть от рук второго, а этот второй так бережено и крепко обнимал, не отпуская. Они, кажется, умерли там, под слоями одежды, костей и мышц, остановив время, оставив мир позади. И Чимину хотелось тонуть, тонуть еще глубже, игнорируя жжение в легких и темное неприветливое дно. Но Чонгук не разделил этого желания и не дал им умереть окончательно. Собрав последние силы, он вытолкнул Чимина куда-то наверх, заставляя вынырнуть на поверхность. И Чимин сделал первый вдох, в панике барахтаясь на воде.       Света в доме больше не было, парень поднял голову к луне, разглядывая черное небо и чувствуя, как тяжелая пелена спадает с его рассудка, как его разум очищается. Лежать на воде хорошо, а еще лучше попытаться найти младшего и объясниться, но глаза закрываются и усталость придавливает Чимина к воде, что продолжает укачивать мальчишку для другого.       Всплески совсем рядом, будто кто-то вынырнул. Чонгук. Чимина подхватили бережно и потянули на себя, пытаясь привести в чувства, а его хватило лишь на касания пальцев к мокрой одежде своего Чона.       Как бы он ни хотел изменить свою кончину, ничего уже не поделать, в его плане слишком много трещин, и сейчас это совершенно не то, чего ожидал Пак Чимин. Много крови потеряно и пролито, он не сможет регенерировать достаточно быстро, и его тело уже борется с предсмертной агонией, что наступает на пяты. Он наконец-то решился, собрал силы и пристально посмотрел в встревоженные темные большие глаза человека, которые заставляли его наконец-то увидеть кое-что важное — Чимина не ненавидят, его боятся потерять и, кажется, любят, не обращая внимание на то, что он грязный хладнокровный гуль.       «Мой бедный мальчик, он так испугался», — пролетело в голове Пака.       Найдя в темноте глаза Чимина, Чонгук немного успокоился, но все так же сжимал его хрупкое тело, что норовило в любой момент сломаться, будто боялся, что его любимый растворится бесследно. Кажется, Чон понимал, что, несмотря на любые его действия, желаемое до сих пор ускользает из-под пальцев. Вытащить старшего из воды невозможно, медицинская помощь уже не поможет. Холодная кожа, посиневшие губы и человеческий страх в зрачках заставляли дрожать Чонгука от внутренней истерики. Он не отпустит, даже если нужно.       Чонгук начал что-то делать, судорожно и быстро снимать футболку, что-то бормотать себе под нос. У Чимина голова разболелась от всего произошедшего, поэтому он до последнего не соображал, что удумал младший, ему хотелось спать, закрыть глаза и уснуть. Лишь когда в руке Чона оказался нож, которым тот не боясь нацелился на себя, Пак будто ожил. Он крепкой хваткой вцепился в рукоятку, не давая глупому парню ранить себя. Боже, он ведь совершенно не глупый раз додумался до такого.       «Неужели так хочет спасти меня? Ради чего? К чему такие жертвы?»       — Чимин, дорогой, милый, любимый, — Чонгук продолжал бормотать его имя, гладя мокрые волосы и почти умоляя разрешить ему содеять процедуру, которую Пак никогда не сможет себе простить. Только не так, он не сможет причинить боль ему, не сможет проглотить и кусочка, ведь этот человек — самое драгоценное для Чимина. Нет, нет, нет. Старший попытался показать, что он против, мотая головой и отпихивая от себя Чона. Чонгук, видя, что его молитвы и просьбы не приносят результата, а хен его начал еще агрессивнее отталкивать, решился на крайние меры, потому что Пак не знает, что для младшего настоящая боль. Чон откидывает руки Чимина и полосует себя по предплечью. Пак отворачивается, жмурится со всей силы, пытаясь спрятаться от запаха крови. Голод, забытый, притупленный физической болью, выползает, чтобы спасти хозяина, но парень брыкается, хочет отплыть подальше и кричит, осознавая весь ужас происходящего.       Младший не намерен сдаваться, поэтому он подхватывает хена, прижимая его спиной к внутренней стенке бассейна своим телом, жестко держит лицо парня за скулы, заставляя смотреть на себя черно-красными глазами гуля, в которых стоят океаны слез, и приближает к его лицу раненую руку. Чонгук буквально пачкает Чимина в своей крови и пихает свое тело ему в рот, помогая инстинктам взять верх. Пак оказывается окончательно выжатым и больше не может бороться. Зубы впиваются в сочное молодое тело и жадно рвут мышцы, язык слизывает всю кровь, чтобы не проронить ни капли, а челюсти пытаются захватить еще больше пищи, больше-больше. Разум залило красным, черное затуманило рассудок, и нет пути назад, нет ничего, кроме голода, который кажется бесконечным, и его необходимо утолить, а потом снова и снова есть, пока удовлетворение не станет единственным существующим.       — Живи, — тихо проговаривает Чонгук, выдерживая нанесенную боль. Он опирается телом на хена, придерживая и его, и себя, переплетая их конечности и разрешая укусить еще раз, просто потому что «ты должен жить, быть рядом, у нас так мало было времени и так много будет».       Единственная просьба, одно произнесенное вслух слово, тихий шепот голоса Чонгука, который можно легко спутать с шелестом листьев, будто переключили Чимина, который тотчас оттолкнул от себя младшего, проклиная себя за то, что он сделал. Чонгук выглядел слабым и серьезно раненным, но он улыбался, прикрывая рану, что начиналась на плече и почти доходила до шеи.       Боже, почему ты позволил этому случиться? Почему Чонгук такой дурак, почему я тоже?       Прилив энергии, которую впитал в себя Чимин, не заставил ждать, но теперь раненых двое, и вряд ли за ними кто-то придет. Он одновременно боялся и хотел подобраться к младшему, который с нежностью и беспокойством наблюдал за ним. Чимина же до сих пор еще мучили собственные травмы, что вряд ли бы можно было совместить с жизнью, будь они у обычного человека. В конечном итоге, когда Пак удостоверился, что плотно запер свой голод, он подплыл ближе к Чонгуку, боясь к нему даже прикоснуться. Тот пытался совладать с физической болью, но с каждой секундой выходило все хуже. Несмотря на тревогу, боль, мучение и страх в воздухе трескало электричество, что возникало от столкновения их взглядов, будто два конца одного провода сошлись.       — Ну привет, Хитрый Лис.       Чимин больше не мог находиться так далеко от Чона, пусть это всего пара шагов. Пак тут же прильнул к продрогшему телу, утыкаясь подбородком в здоровое плечо и разглядывая более темную, чем во всем бассейне, воду вокруг них.       — Только попробуй умереть, — Чимин немного отстранился, сосредотачивая все свое внимание на ране, творцом которой сам и был. Пусть у него и появился небольшой запас энергии, но для восстановления и возможности действовать нужно еще время.       Перевязав чонгукову рану, гуль поднял голову, боясь показать свое испачканное кровью лицо дорогому сердцу человеку. Чон не отвернулся, лишь мягко стер кровь с подбородка и пронзил насквозь своим хмельным взглядом, возможно, от раны, а может от чувств, которые были куда крепче алкоголя.       Чимин мог думать лишь о том, как им вылезти из бассейна, добраться до безопасного места и подлечиться, но, видимо, младшего это вообще не заботило раз он, выждав правильное мгновение, когда хен потеряет бдительность, тут же прильнул к перепачканному в своей же крови рту, прижался губами к другим, обводя языком доступные сантиметры.       У Пака аж голова началась кружиться от скорости изменения кадров и эмоций, поэтому он, пытаясь не нырнуть под воду хватался за мокрую рубашку своего парня, надеясь, что это не сон, мираж или рай, что он еще жив, а это самая настоящая реальность. Вот только Чимин все равно спешит, целует рвано, отстраняется и с беспокойством, виной во взгляде снова возвращается к ране младшего.       Собрав последние силы, которые перешли от младшего к нему, Чимин выталкивает слабое тело парня из бассейна, укладывая его на плитки и уже после еле-еле выбирается сам и ложится рядом, тяжело дыша. Сердце барабанит в ушах от нагрузки и стресса. Чон находит руку хена, переплетая их пальцы, и оба понимают, что теряют связь с реальностью. Столько еще нужно сказать, объяснить, поставить на место и заставить Чонгука поверить в то, что они не могут быть вместе, хотя хочется остаться с ним до конца веков, вот так просто лежать возле бассейна и смотреть на небо, черное и беспросветное, лишь бы с Чонгуком. Мысли путаются, звезды перед глазами падают, младший пытается что-то сказать, говорит тихим голосом, но понять сейчас что-либо для Чимина — сложная задача. Что с ним будет дальше, он откроет глаза в аду или камере тайной тюрьмы Управления? Кто, если не он, спасет Чонгука?       Последним и самым четким, что остается в памяти — сжимающая аж до боли, так крепко, рука младшего, который не умеет отпускать и учиться этому не хочет.

***

      Кем он был всю жизнь? За кого жил? За себя? Играя двойную роль, Чимин растерял весь смысл, он гнался за справедливостью, искал мотивы и жестокость для деяния преступлений, где-то пытался оправдать себя, где-то не понимал поступков, но в конце, когда вокруг никого не остается и можно взглянуть в лицо себе без ширм и масок, не потому что наконец-то хватило смелости, а потому что нет выхода, Чимин видит, прозревает, смотрит на себя, будто он сидит в белой комнате перед большим зеркалом и все его шрамы, побои и печали проявились на коже. Вокруг лишь свет. Двадцать пять лет, а в зеркале сидит восьмилетний ребенок, что любит людей, маргаритки и запах хвои, у него много пластырей на коленках и глаза добрые. Красно-черные, но не злые, наоборот хорошие и веселые. Он улыбается взрослому Чимину, держа в руках цветы из их семейной оранжереи и протягивает их будущему себе, словно хочет что-то сказать, поделиться цветами, но зеркало мешает. Ребенок улыбается немного грустно, его плечи опущены, он задорно машет в воздухе ногами, расслабленно сидя на высокой лавке. Чимин боится моргать. Это он? Нет жестокого взгляда, крови на руках и бесчисленных трупов за спиной. Маленькое дитя тычет пальцем себе в грудь, а потом показывает на взрослого Чимина.

      Ты это я.

      Нет никого, кто знает тебя лучше, нет ничего, что может описать тебя, нет. Лишь ты.

      Не человек, не гуль, не чудовище, не животное.

      Душа.

      Мальчик дарит Чимину последнюю улыбку, переполненную надеждами, откидывает ладошкой непослушные волосы назад и растворяется вместе с зеркалом, поглощая двадцатипятилетнего себя в темноту забытья.       Ты был готов умереть, отдать жизнь, пожертвовать ею, ради тысячи незнакомых лиц, чтобы сделать мир чуточку чище. Но ты не подумал, что то, кем тебя считают и кем ты являешься внутри — это две разные вещи.       Выдохни. И начни снова. С той белоснежной комнаты, где состоялась встреча с твоей душой.

***

      — Он просыпается, хен! — первое, что слышит Чимин это конечно же любимый голос. Он задорный и радостный, доносится откуда-то издалека, но такой родной. Сначала парень не может вспомнить чей он, голова отказывается работать в полную силу, кидаясь возмущениями в виде стреляющей боли.       Кто-то ходит рядом, так громко. Шаги грохочут в ушах, отчего Чимин кривится и хочет прикрыть голову подушкой. Потом все замирает. Парень отчетливо слышит дыхание двоих, но глаза открыть боится. Свет, чувство, что он так давно его не видел, кажется, вечность, что даже забыл, как он выглядит.       Веки разлепляются с трудом, солнечных лучей в комнате мало, но и те слепят Чимина, поэтому разобрать очертания потолка получается с пятого раза.       — Чимин-и, хен, — доносится со стороны все тот же голос. Какой же он сладкий и приятный, аж сердце трепещет. Память начинает сыпаться на голову бетонными балками. Чимин снова морщится, старается повернуть голову в сторону голоса.       — Чонгук, — на удивление речь дается ему легко. Сначала хрипит немного, но все же голос его не подводит. Чимин начинает замечать, что смотреть становится намного легче. Уже через минуту он четко увидел перемотанного бинтом сидящего рядом младшего, что, несмотря на свое положение, выглядел счастливым.       — Хен! Ты проснулся, все хорошо, — ласково и нежно. Так только Чонгук умеет. Ему в ответ хочется улыбнуться, но мучающих вопросов намного больше и давят они на сердце сильнее.       — Где мы? — не обращая внимание на тупую боль в области живота, Чимин подтягивается на руках выше, чтобы принять полусидячее положение. На помощь тут же приходит перелатанный младший, что взбивает подушки и гладит Пака по плечу, пока третий в комнате делает вид, что не видит этого.       — Это дом Намджуна. Он вытащил нас до приезда отряда. — Чон нехотя отошел в сторону, освобождая место рядом с Чимином Киму. Мужчина выглядел бодро и, кажется, своей чрезмерной улыбкой с ямочками пытался передать часть этой бодрости Паку, который лишь больше начал хмуриться. Значит и этот знает. В голове Чимина не складывалось, как он теперь может общаться с людьми, которые знают о нем все. Они же разные виды и бояться гуля — естественное чувство для человека.       — Привет. Как ты? — Ким поправляет одеяло, присев на кровать. Видимо, Намджун и Чонгук без инстинкта самосохранения раз продолжают ему улыбаться и спрашивать о его здравии.       — Терпимо. Догадывался?       — Я с тобой два года жил, Чимин, — Намджун смотрит и улыбается слишком тепло, у Пака аж мурашки идут по коже. Он удивляется, что такое возможно.       — Почему же не сдал?       — Наверное, потому что ты стал моей семьей, — демонстративно, будто хочет сделать так, чтобы услышал лишь Чимин, прошептал Намджун, хотя каждое слово заполнило комнату, чем вызвало первую улыбку на лице паренька в кровати.       — Боялся? — Чимин уже не вел себя настороженно, ему до сих пор было немного странно, ведь самым большим страхом на протяжении многих лет было разоблачение. Он так боялся этого, пришлось съехать от Кима, чтобы уменьшить риск, но, как видно, зря, плохой из него шпион.       — Немного, — сказал Намджун, — каждую, твою мать, встречу. У тебя убийственная энергетика, знаешь ли.       Чимин засмеялся во весь голос. Как же он ошибался в нем, ведь привык стричь всех людей под одну гребенку. Его смех прекращается так же неожиданно, как и появился. Место облегчения занимает стыд за себя и свои поступки. Он хочет сказать, что во многом виноват, но слова не идут, он обеспокоенно смотрит на дорогих ему людей, прикусывает язык, с каждой секундой начиная нервничать все сильнее, заламывая еще не ожившие ото сна пальцы до хруста в суставах.       — Не надо, — его останавливает Намджун, кладя свою руку поверх чиминовых, успокаивая нервы младшего братишки, — Я не сразу пришел к такому умозаключению, но сейчас с уверенностью могу сказать: Ты ничего плохого не сделал. Все хорошо, Чимин.       Пак кивает, взглядом благодаря Кима. Он должен был услышать это от него, ибо в другом случае не успокоился бы до последнего. Намджун еще немного посидел рядом, то гладя по голове, то за плечи, а потом сказал:       — Ладно, я пойду покурю, пока ты будешь шушукаться с Чоном. Не сомневайся в нем, кстати.       Он спешно удалился из комнаты, оставляя двоих разбираться в том, есть ли у них вообще что-то общее. По всем законам Земли нет. Гуль и человек никогда не выживут в одной комнате, не уживутся вместе, убьют друг друга, медленно и мучительно. Чонгуку нельзя находиться рядом с ним, никогда нельзя было, Пак и так затянул, пытаясь продлить несбыточное. Он полностью осознает, что никогда не случится счастливый конец, не в этом мире.       Младший пододвигается ближе, молчит, будто даже не собираясь говорить. Чимин ведет пальцами по бинту на теле Чонгука и то, что ему разрешают это сделать, удивительно. Чон перехватывает ладонь хена, прощупывая суставы каждого пальца, неосознанно расслабляя слабого и уставшего Чимина.       — Ты тоже знал, — утверждает мальчишка, наблюдая за тем, как легко колышутся волосы на макушке его человека. Хитрый Лис — кличка его, как гуля, то имя, под которым он и совершал преступления. Это его темная сторона, тайная и властвующая в душе много лет, что сам Чимин верил лишь в нее, но, на самом деле, она всегда прятала восьмилетнего ребенка в своей устрашающей тени.       — Да, — Чонгук не отвел взгляд, не скривился и не отнял рук от гуля. Пак сам отодвинулся подальше, ему претила мысль о том, что сейчас реальность повернется к нему лицевой стороной, а затянувшаяся иллюзия спадет.       — Как долго? — Чимину интересно любили ли его, как человека или же как гуля, сколько времени это было искренне и из-за чего Чон решил остаться с ним, скрывая свою осведомленность.       — Скажем так, я не просто так настаивал на том, чтобы получить тебя себе в напарники, — Чонгук выглядит провинившимся, нашкодившим мальчишкой. С самого начала. Его любимый никогда не воспринимал его за человека, а это значит, что все — ложь, ведь невозможно влюбиться в гуля, зная о его происхождении и повадках. Чимин устало откинулся на подушки. Ему врали? Или на нем ставили эксперименты, пока он спал в объятиях Чона? Его любили вообще?       — Так наше сближение было для тебя попыткой уничтожить меня?       Чонгук будто горел изнутри желанием ответить, много чего сказать, но губы лишь размыкались и снова смыкались, слова тлели на языке, но не бросались искрами. Младший понимает, как это выглядит в глазах Пака, но опровергать сейчас, оправдываться бесполезно, это лишь подорвет их хрупкие отношения еще больше. Он набирается терпения и надежд, что перепуганный, нежный и ранимый Чимин его поймет.       — Сначала да. Мне была интересна охота, азартная игра, которую вел я, параллельная твоя и переплетение историй в ходе событий, — младший замер, смотря в сторону окна. Он больше не пытался дотронуться до старшего, позволив мыслям проглотить его на пару минут. — Все было под контролем, пока я не стал восхищаться тобой. Я не до конца понимал, для чего ты ведешь двойную игру, в конечном итоге предавая обе стороны, ведь остался бы ни с чем в любом случае, но чем дольше я находился рядом с тобой, тем больше видел. На нашем первом сложном задании, несмотря на то, что я понимал — ты сумеешь за себя постоять, я все же рванулся тебя спасать. Хотелось найти больше ответов, но также в ту ночь ты впервые показался мне иным, не таким что ли. Позже это повторилось, я будто заглядывал за потайную ширму, наблюдая совершенно другую картину, не ту, что успел себе представить, ожидая. Мои мысли начали путаться, я понял, что уже много времени не думаю о том, что должен тебя убить. Ты прибежал меня спасать на зачистку, хотя не должен был, ты кинулся на моего противника, не заботясь о себе. Для меня еще никто такого не делал, поэтому я ответил на твой поцелуй. В тот момент хотелось верить, что это единственный фактор, сейчас я знаю, что тянуло меня поцеловать тебя всегда.       Чонгук затих; у Чимина не нашлось сил ответить. Он прокручивает сейчас свое прошлое в голове: их ночные вылазки, обеды и папки с делами, ключевые моменты, безудержные смешки и теплоту от улыбок. Любой другой давно бы раскрыл беспечного Чимина, а Чон каждый раз упорно не замечал, что перед ним гуль, словно игнорируя намеренно. Это же было так очевидно.       Младший перевел взгляд на оторопевшего Пака, что тут же встрепенулся, будто осиновый лист, и застыл, боясь каждого слова, что последуют далее.       — Все изменил вечер, когда ты приехал ко мне. Ты выглядел не так, как всегда. Чем-то разбит или же опечален. В тот момент мое сердце не выдержало. До сих пор помню, как отпустил все правила и принципы и заключил в объятия своего хена. Чтобы влюбиться в тебя, мне потребовалось меньше секунды, но, чтобы понять это, рассмотреть под толстым слоем предрассудков и не подлежащих рассмотрению законов, месяцы. Я полный сумасшедший раз предлагаю тебе такое, но я готов рискнуть всем ради нас, Чимин.       Чон с мольбой следит за старшим, что все это время устало с легкой улыбкой расправлял складки одеяла на ногах, стараясь изо всех сил не смотреть на Чонгука. Ему больно, потому что сейчас нельзя ошибиться, потому что его полюбили, не гуля или следователя, не яркого шикарного Чимина с блестящим куинке в руках или огненным кагуне за спиной. Его. А он этого принять никак не может. Чонгук — слишком большой дар для него, греховное яблоко, запретный плод. Он когда-то да навредит ему, он его испугает и заставит возненавидеть, не желая этого.       Младший ждет реакции хена. Тот печально смотрит ему в глаза, понимая, что они несовместимы, как ни крути.       — Во мне живет чудовище. Я борюсь с ним каждый день, но это нельзя вывести отбеливателем или же отрубить. Гули едят людей, Чонгук. И ты — человек, а я — гуль. Я гуль! Мне нужно жрать людей, чтобы выжить!       — Ей, я знаю, знаю.       Чонгук резко приблизился, не давая хену забыться в словах, которые он нес. Младший занял половину кровати, что стала свободной из-за желания Чимина оказаться подальше от любимого, и не дал даже шанса на сопротивление. Он не обнял сильно, не ринулся с поцелуями и красивыми речами. Чон прижался сбоку, чтобы Чимин чувствовал его дыхание, и это на удивление успокоило начинающего паниковать парня.       — Ты не понимаешь, как тебе будет тяжело со мной? Я гуль. Могу убить тебя, могу…       — Чимин, — младший остановил рассуждения Пака, поворачивая рукой его голову к себе. Их положение напомнило старшему о поездке в парк, отчего он аж дрогнул. — Если ты еще не понял, то я не собираюсь отпускать тебя.       — Но мы не выживем вдвоем.       Чон не выдержал, словил губами доступный участок кожи на подбородке и легонько поцеловал. У него в голове все уже на своих местах, для Чимина же начинает проясняться лишь после короткого поцелуя. Он без такого жить не сможет, поэтому выбирать приходиться между гибелью и гибелью. Он дает слабину, теряет остатки смысла в своих словах, все его доводы исчерпаны, а Чон теплый и настоящий рядом с ним, принимает его полностью, дарит нечто светлое, чего никто раньше не показывал Чимину, а он и не знал о таких сильных и ярких ощущениях, будто его сердце прорастает самым нежным на свете растением. И чувство между разрывом вдребезги юного сердца и блаженством от счастья и есть любовь?       Они не прикасаются к друг другу лишний раз, словно боясь нарушить приятное спокойствие. Лежать рядом тоже более чем достаточно. Лежать, пока за окнами не начинается очередной осенний дождь, а Намджун выкуривает пятую сигарету, пока их ищут в Пусане, а весь мир сходит с ума от людей и гулей, что никогда не уживутся, и, в конечном итоге, умрут все. Они лежат, прижавшись продрогшими телами, словно впервые, и ничего их не заботит, ничего не существует за пределами той комнаты и кровати.       — Мне нравится думать, что я человек, — первым нарушает молчание Чимин, он, набравшись смелости, ведет рукой по лицу младшего, до сих пор надеясь на то, что это не сон, — нравится думать, что я обычный следователь, а еще нравится забывать о голоде, который преследует меня по пятам.       — А мне нравится думать, что люди становятся чуточку добрее, когда на их лица падает солнце, что их жестокости есть предел, а грехи смываемы святой водой. Люди — не ангелы, а гули — не демоны. Ты помог мне это понять, мой ангел, — Чонгук аккуратно перехватывает худого хена, бережно кладя его на себя и накрывая их обоих одеялом, чтобы кое-как согреться и побыть ближе к любимому.       Чимин удивленно моргает в ответ на его слова. Всю жизнь он считал себя исчадием Сатаны, ненавидел себя за это, желал смерти, а тут так ласково и без прикрас — «ангел».       Может это и не зависит от природы или генетического кода в крови, а зависит от тех, кто нас окружает?       Вот бы он мог посмотреть на себя глазами Чонгука, увидел ли он бы там светлое непорочное существо?       — Для меня ты — сильная личность, но при этом добрая и ранимая, умеющая любить по-настоящему, ты светлая душа, которая чудным образом не испачкалась за столько лет, ты просто обворожительный парень, мимо которого невозможно пройти мимо и не свернуть шею. Для меня ты — единственный и незабываемый.       От каждого слова внутри Чимина словно все оживало от долгого многолетнего сна, лед тронулся, освобождая того, кем всегда боялся быть Пак Чимин — неуверенным мальчишкой, до сих пор живущим где-то в своих мечтах.       — Но не человек.       — Нет. Ты лучше.       Последние сомнения покинули старшего. Теперь он осознает, что не выдержит и дня в одиночестве. Не сможет отпустить, не решится уйти.       Месть — плохая цель, замена, вводящая в заблуждение. Чимин существовал, грея ее в сердце, а сейчас чувствует себя как никогда живым, потому что любовь стоит всех его страданий, Чонгук же стоит всего.       — Мы найдем его. Я обещаю, — Чонгук, будто слыша мысли хена, прошептал ему на ухо, пытаясь успокоить и выбросить из головы парня остатки тревожного.       — Не нужно. — Чимин спокойно и расслабленно улыбнулся, наконец-то отпуская, забывая о прошлом, как о плохом сне, и принимая себя без лишних слов таким, каким есть его сердце, каким он чувствует себя рядом с Чонгуком. — Лучше давай уедем, как мечтали, помнишь?       Сухие губы накрыли его, и это не был поцелуй, нет. Это обещание, что надежно закрепило их союз и все прошептанные откровенные слова.       Даже если они несовместимы по всем системам Вселенной и преград будет много, они будут спотыкаться, не разделяя сцепленных рук, и идти дальше, бежать со всех ног, радуясь каждому мгновению, ценя секунды вместе. И может когда-то Чимин найдет свое успокоение вместе с Чонгуком, даже в этом безгранично жестоком мире.       История каждого должна быть рассказана, пусть даже самыми примитивными словами, пусть корявыми предложениями. И помня прошлое, в которое мы оглядываемся, даже не ощущая боль, что несем сквозь жизнь, мы, подобно раненым птицам, все обречены на быстрое падение в лету веков.       И слова, никогда не поднявшие нас выше облаков, должны быть услышаны. Кем бы ты ни был, что бы ни сделал, расскажи о кровоточащих ранах, замедли падение и хотя бы попробуй найти того, у кого крылья не сломаны, чтобы перелететь с ним невозможный обрыв, сулящий лишь смерть, и возвыситься вместе к самому солнцу, к заоблачным далеким горам твоих мечтаний.