Пусанский Гуль

***

      Находясь в одном помещении с человеком, сложно скрывать факт того, что ты не такой. Гуль понимает, что это не сможет продолжаться долго, а его конспирация разлетится осколками в разные стороны, но он продолжает тянуть время. У Чонгука в квартире тепло, а его вещи, хоть и большие Чимину, такие теплые и родные уже. Младший собирает сумку, пока его хен забрался на стул, пряча ноги под большую бежевую кофту. Тот упирается локтями о стол и греет горячей кружкой кофе пальцы, со стороны выглядит миниатюрной пташкой на веточке, отчего Чон улыбается еще шире.       Чимин слушает болтовню, осматривает кухню, останавливаясь взглядом на Чонгуке, который слишком взбудоражен их небольшим приключением. Проснувшись утром, первое, что услышал Пак, это «Не хочешь на природу?». И нет, это не многосерийное путешествие с ночевками в отелях и побегами через ограждения. У них нет возможности бросить все сейчас. Чонгук думает о работе, Намджуне, гулях; Чимин о людях, которые его ищут. В конце они останавливают свой выбор на Национальном парке, где в любой сезон дышится свободно и можно чуточку забыться.       Это всего на день. Вечером они снова будут лежать на чонгуковой кровати и зачем-то греть горячие губы друг об друга. Вчера это действие закончилось резко. Чимин вспоминает то, как младший нависал над ним, как сильно прижимался, как его ладони оглаживали живот и каждую впадинку, и с каким рвением Пак отвечал, пока не осознал, что способен в пелене возбуждения перейти грань. Его гуль становился сильнее, когда жар охватывал тело. Чон опешил, когда хен внезапно отстранился и пожелал спокойной ночи, но перечить не стал. Обнял со спины и сделал вид, что все хорошо.       Чимин понимает, что его действия заставили младшего в какой-то степени усомниться в себе и переживать без повода. Объяснить, что Пак боится разорвать любимого человека в порыве страсти, сложно.       Чонгук уже почти собрал нужные в дорогу вещи, не забыв захватить человеческую еду, от взгляда на которую старшего чуть не стошнило. К автобусу они добирались пешком, желая проветрить мозги. На последнем настоял Чимин. С одной стороны, ему хотелось подышать воздухом и правда развеяться, а с другой — осмотреться, проверить, не следят ли за ними, а в положительном случае иметь возможность оторваться. На самом деле, у него в голове все настолько сумбурно, Чимин не представляет, как все повернет нужным способом, как соберет нужных людей в одном месте, но точно знает, чего хочет.       Он занимает место у окна, оставляя все организационные вопросы Чону, который с радостью переговаривает с водителем, платит за поездку, находит место для багажа и приобретает зелененькую карту парка. Младший восторженно начинает читать описание предлагаемых экскурсий, тыча пальцем в разноцветные значки, которые показывают различные зоны, пытаясь заинтересовать Пака. Тот улыбается ему ярко не потому, что возможные экскурсии влекут его, а из-за Чонгука, глаза которого тут же начинают блестеть еще большей любовью. Транспорт трогается с места, а рука Чона сама по себе оказывается у Чимина на талии под его же кофтой. Его хен всегда выглядел хрупко, как хрустальная статуэтка, но сейчас он еще тоньше, кажется меньше и беззащитнее, как никогда. Кожура и броня исчезли бесследно, а Чимину остается надеяться лишь на паренька, который пытается закрыть его от любопытных глаз, сидящих в автобусе. Старшему сложно поверить, но уже через десять минут тарахтения колес он проваливается в сон, сопя на плече Чона. Два часа проходят для него незаметно.       Что-то теплое тычется в губы. Парень быстро распахивает глаза и встречается с черными, любимыми. Чонгук отстраняется, он расплывается в извиняющейся улыбке. Не выдержал. Он щипает старшего за кончик носа, отчего-то морщится, на долю желая отомстить, но тут же передумывая — Чонгук такой красивый, что все забавы из головы вылетают.       — Мы приехали, — басом хрипит Чон. Видимо, тоже задремал. — Тебе стоит поесть, ты утром пропустил завтрак.       Парень тянется к рюкзаку, желая достать пачку снэков, но оказывается остановлен рукой Чимина на полпути. Пак почти залезает на младшего, расположив на нем свои конечности. Благо, удобные сидения этому не мешают.       — Я поел, еще когда ты спал, — он тычется носом в шею Чона, не узнавая себя в своих действиях. Прежний он бы никогда не позволил такого.       — Но уже прошло время, — Чонгука опять прерывает, на этот раз закрывая ему рот. Парень удивлено приподнимает брови, хен выглядит серьезно настроенным, поэтому попытки его накормить остаются провальными.       Парни вываливаются из автобуса последними, их тут же обдает холодным осенним воздухом, что пахнет подсушенными листьями, землей и надеждами, что почему-то так слышны лишь в золотистую пору. Будто осень придает им сил. Чимин придерживает лямки рюкзака и, прикрыв глаза, вдыхает весь спектр доступных ему ароматов, вслушивается в звуки лесов, что окружают парк, пытается различить и прочувствовать загадочную природу. Сотни птиц порхают над засыпающими деревьями, звери уходят вглубь, будто пытаясь спрятаться от подступающих холодов, листья опадают на голую почву, превращая лес в золотое море. Парень оборачивается, чтобы взглянуть на простирающиеся вдалеке покрытые желто-красным покрывалом горы. Красиво, аж воздух хочется вдохнуть поглубже, чтобы забрать с собой большую частичку этого места, еще не испорченного ни людьми, ни гулями.       Чонгук возвращается с их небольшой сумкой и где-то приобретенными одинаковыми кепками с волонтерским логотипом «Зеленая планета», к слову, болотного цвета. Сначала старшего воротит от этого головного убора, но, когда тот украшает голову Чона, а глаза младшего буквально светятся счастьем, будто тот только об этом и мечтал, Чимин начинает думать, что это даже мило.       — Мы можем пойти к водопаду или в буддийский храм, но он находится далековато, на вон той горе, — Чон показывает направление рукой, а после взбудоражено чешет затылок, не зная, на каком варианте остановиться и как лучше для хена. Снова ведет себя как мальчишка. Чимин тепло улыбается, хмыкая себе под нос. Он вкрадчиво приближается, чтобы Чонгук не заметил перемены в его настроении, так, чтобы их руки были близко-близко. Никто не обращает внимания на них. Оплатившие экскурсовода двигаются за ним, остальные — по направлению к кассе. Пальцы дрожат от холода и волнительности момента. Чимин выдыхает, густо краснея, хотя его действия такие простые и скрытые от посторонних. Он сплетает пальцы с чонгуковыми, засовывая в карман куртки младшего. Чонгук тут же утихает, смотрит пристально, пытаясь до последнего очертания запомнить красные пятна на лице Пака, а затем быстро и порывисто клюет его в макушку. Чонгук не дает хену права на ответную реакцию, тут же закрывая место поцелуя только что купленной кепкой. Он тащит старшего к кассе, где уже столпилось немало желающих сродниться с природой на часок-другой.       Их руки остаются сцепленными на протяжении долгого времени. Они, хоть и затекли от одного положения, не хотели разъединять своих хозяев аж до того момента, когда это пришлось сделать.       Без слов было решено, что они будут идти куда глаза глядят. По деревянным мостикам через ручейки горных рек, по вымощенным камешками тропам за одинокими, ищущими вдохновение туристами, по грязным дорожкам с лужами, что являются остатками от ночного дождя. Они шли, рассматривая тихую природу, шли молча, возвышали свои мысли к кронам деревьев, к вершинам гор, чтобы их услышали лесные духи и пришли на помощь или же погубили в чащах их владений.       Это был обыкновенный корейский национальный парк, которых в их стране много, но в тот момент в воздухе витало волшебство, и нельзя сказать точно, кто был его создателем — матушка-природа или же двое влюбленных. Упоение моментом, гармония и тишина. Влажный лес шелестел, шептал о своем наболевшем, откликаясь на мысли парней и приглашая остаться подольше.       Чимин чувствовал, что причиной этого невероятного момента, хорошо поставленной мизансцены, для него является Чонгук, который думал о нем точно так же, создавая гармонию даже в этом. Старший свернул с протоптанной дороги, утаскивая за собой парня в самые чащи — будто услышав какой-то звук, Чимин решил проверить что же там — но старший точно знал, куда идти. Его чутье не подводило. Там ветер гуляет, там летать хочется птицей, и глубокий лес весь как на ладони. Порыв свободы, что у гуля в крови, рванул вперед. Они пробирались сквозь ветви и мокрую листву, Чон не возмущался, лишь покорно следовал за хеном, осторожно придерживая опасные колючие отросли деревьев подальше от Чимина.       И очень скоро доверие оправдало себя. Чимин, восторженно ахнув, отошел немного в сторону, чтобы освободить место Чонгуку.       Деревья обошли стороной часть земли, что вкупе с высокой сухой травой напоминала кусочек затерявшегося в лесу поля, висящего над обрывом. Дальше, лишь в десяти метрах от них, трава резко обрывалась, будто вырастая из неба, земля вместе с камнями уходила вниз, и впереди видны были высокие осенние соседние холмы, покрытые такими маленькими, издалека разноцветными деревьями, скалы, чьи вершины скрывались за низко парящими облаками, и огромный лоскут спокойного, будто уменьшенного в контрасте неба, что не нависало над ними, а, наоборот, расширяло представленную глазам картину.       Пейзаж заворожил обоих, несмотря на то, что недалеко обрыв; они чувствовали себя свободными, единственными и значащими нечто большее, чем можно представить. Чимин вытянул их переплетенные ладони из кармана младшего, сжимая еще крепче. Пусть они маленькие и слабые каждый по-своему, но сейчас они всемогущие, и любые желания улетают ввысь, обещая сбыться.       Чимин радуется, что его последние дни так насыщенны непривычным ему, что он успел увидеть нечто прекрасное, волшебное, очаровательное. Он поворачивается к Чонгуку. У того дрожит нижняя губа и глаза странно блестят. Он не красивый, нет. Раньше Чимин думал, что да, но это понятие такое узкое, в него невозможно уместить все, что хочется, а хочется многое. Он понимает это сейчас, стоя перед миром за руку с ним, ощущая силу природы, зов гор, голос леса, песню рек где-то у подножия их обрыва, Чимин слышит, что они все шепчут ему в уши. То, что он давно боялся сам сказать себе.       Он — единственный.       — Ты плачешь, — Чонгук высвобождает свою ладонь, желая поскорее коснуться мокрых щек хена, который даже не заметил, как глаза наполнились влагой, как эта влага потекла ручейками вниз. Пальцы Чонгука растирают ее, гладят щеку. Чимин хватается за щеки младшего так же, потому что телесный контакт дает ему шанс почувствовать себя лучше.       — Ты тоже, — и правда. Увидев слезы старшего, Чон не выдержал и дал свободу своим. Удивительно, но Чимин думал, что разучился плакать еще в детстве, а Чонгук — что не умеет.       Солнце прячется за облаками, смягчая свой свет. В этом году оно яркое, жаркое и ласковое, пытается согреть холодные сердца, подарить чуточку больше уюта и стать ближе к Земле и ее обитателям, обнимая их лучами.       — Постелим плед? — сбито спрашивает Чонгук, уже открывая сумку и хватая покрывало без согласия. Он отходит на пару шагов, будто выбирая лучшее место для их маленького пикника, но Чимин отчетливо видит, как плечи младшего содрогаются мелко, а глаза спрятаны в рукаве легкой ветровки. Пак стоит тихо, не решаясь подойти, ведь не смеет нарушать, чувствует, что не должен. В следующую же секунду после того, как плед постелен, Чон разворачивается к парню, и, хоть в его глазах до сих пор стоят слезы, он улыбается жарче любого солнца. Потому что слишком счастлив и радостен. Потому что такое не говорят вслух и не пишут в стихах, о таком вообще не пишут. Такое чувствуют, а потом передать не могут, оставляя себе отголоски пережитых эмоций. И Чимин понимает. Он и сам запечатывает чувства в сознании на века через боль, слезы и улыбки.       Они умещаются, прижимаясь друг к другу, на покрывале поверх мокрой травы и не говорят ничего, зная, что иногда слова излишни. Чон делает повторные попытки накормить Чимина, тыча ему хрустящими тонкими чипсами в губы, отчего тот заливается смехом и падает спиной на землю. Его кепка отлетает в сторону, а волос касаются влажные растения. Чонгук тут же бережно подкладывает ладонь под голову хена, заботясь о каждой его частичке. Чимин водит ладонями по его спине. Он чувствует, что его хотят поцеловать.       — Тебе не кажется, что у нас все стремительно? — фраза вылетает сама собой, Пак успел себя проклясть за нее.       Чонгук держится на одной руке, не убирая вторую из-под головы старшего. Он опускается еще ниже, чтобы заглянуть в лицо Пака, найти там хоть капельку сожаления о происходящем между ними. Но нет, парень испуганно следит за ним и продолжает прижимать к себе, надавливая на спину. Боится и трясется весь.       Чонгук опускается рядом, ложась на бок. Чимин беспокоится за то, что его голова слишком тяжелая, он хочет встать и освободить ладонь младшего, но тот недовольно цокает языком, отчего Пак сразу замирает. Они рядом, но старший не решается повернуть голову, чтобы посмотреть на близлежащего, чувствуя мурашки по всей коже от одного его незримого взгляда. Теплое дыхание младшего, что застывает на открытых участках шеи, лишь добавляет интимности, и Чимин чувствует, что сейчас он услышит что-то очень значимое, ведь сердце Чонгука сходит с ума, как и его, в принципе.       — В наше время, Чимин, у нас медленно, — Чон говорит уверенно, но не твердо, скорее ласково, делая паузы и акцент на имени старшего, которое протягивает с особым чувством. Не давая гулю прийти в себя, парень придвигается к нему как можно плотнее, игнорируя весь шум и холод природы. Следующие слова почти не слышны. Они звучат как молитва глубоко верующего человека — горячо, трепетно, покорно и с полным желанием отдать всего себя религии. — Если бы я был более уверен, то не потратил бы столько времени, довольствуясь лишь нахождением рядом с тобой. Я позволил бы себе любить тебя с самого начала.       Звон в ушах почти заглушает последние слова Чона, но все же смысл доходит до Чимина непозволительно быстро. Его возможно любить? Как? Как Чонгук умудрился? Это уму непостижимо, но уму это и необязательно. Сердце верит, стучит, готовясь спрыгнуть с обрыва, потому что слишком много чувств для гуля, что не привык. И дело не в том, что их испытывают к нему, это, конечно, тоже играет роль, но все же тело сводит от безумия, горячий пот струится по спине и кончики пальцев пульсируют от того, что Чимин чувствует в ответ то же самое.       — А если я попрошу это все прекратить? — Чимина выдает именно его состояние. Голос дрожит. И пусть он спрашивает глупость, которую уже не осуществить, ответ ему важен. Он настоящий дурак, раз пытается нащупать грань молодой любви, но бросается грудью на амбразуру, поворачивая голову к младшему. Тот улыбается спокойно и, подтягивая под голову хена плед, чтобы достать руку и запустить ее в шелковистые волосы, как хочется сделать уже минуть пятнадцать точно, отвечает:       — Если ты захочешь этого по-настоящему, хен.       — Все, что я захочу?       — Да.       Он бы мог многое сказать в ответ, признаться, в конце концов, попросить оставить и держаться подальше, сказать, что он проблемный, напугать и оттолкнуть, но все же сегодня слишком много магии.       — А чего хочешь ты?       Чонгук хмурится, думая над ответом. В его глазах играют огоньки, озорная улыбка закрадывается Чимину в душу и поджигает ее край, смотря на тлеющую бумагу. Почему-то Пак уверен, что она бумажная. Быстро сгорит и разлетится пеплом, старая потертая книжка. На переплете, запачканном кровью, стерто название, поверху совершенно другое, но и оно зачеркнуто. Множество попыток написать новое, и все равно провал. На страницах неизвестный язык, иероглифы, пугающие картинки, нарисованные темными чернилами, что перебиваются через тонкие нежные страницы, портя их без права на восстановление. Одним словом — мечта для изголодавшегося огонька. Последующие слова Чонгука разжигают пламя, от которого чудным образом горят лишь чернила.       — Мне хочется увезти тебя далеко-далеко, где нет ни людей, ни гулей. Где никого не будет, кроме нас, как здесь. Только представь: чистое озеро, небольшой домик, пахнущий соснами, шелест листьев за окнами и мы. Мы бы лежали в высокой траве, смотря на распростертые перед нами земли, что расположились на горбах. Я бы целовал тебя, а ты бы грелся на солнце. Осенью мы бы ходили в лес по грибы в одинаковых дождевиках, а после согревались в нашем домике. И не было бы ни миллилитра крови, ни грамма страха. Стало бы так спокойно, и я бы смог вдоволь насладиться тобой, Чимин, заполняя каждым твоим кусочком свой мир.       Чонгук ласково притронулся пальцами к упавшим на лоб прядям волос старшего, откидывая их назад. Пак же прикрыл глаза, погрузившись с головой в голос, что был самым вкусным из всех на свете. Он позволил гореть душе, гореть чернилам и окровавленному переплету, видя все так четко: и поля, и озеро, и дом, и опушку леса вдалеке, и их, смеющихся, беззаботных и счастливых в этом несуществующем месте.       «Возможно, мечтать — не значит желать чего-то, а подразумевает под собой скучать за несбыточным», — подумал Чимин, льня головой навстречу руке Чонгука. Раньше он бы так же назвал происходящее сейчас. Гуль, да и в объятиях человека, беспечно отдыхает, чувствуя лишь умиротворение и единение с другим сердцем. Не слишком ли нереально? Но вот он, Чимин, а вот Чонгук, и они кажутся самыми счастливыми в этот момент, имея возможность целовать друг друга, быть друг с другом, лежать рядом и касаться. И грань между реальным и невозможным стерлась в пыль.       А вдруг, если думать о том месте бесчисленное количество времени, то оно станет самым что ни на есть реальным и будет их домом в будущем. Чимин прикусил губу, принимая неожиданные мягкие поцелуи в щеки и рвано представляя их домик на окраине леса с качелей рядом для теплых вечеров, их поля с некошеной травой, дикими яблонями и сотнями нор маленьких грызунов, их чистое холодное озеро, возле которого они отдыхают в тени разлогих деревьев, их прогулки, отдых, пробуждения, их объятия, касания, взгляды и хриплый шепот. Их единение в постели.       Всего на минуту, лишь в руках влюбленного мальчишки, лежа на холодной земле, Чимин позволяет себе представить мир, в котором он не гуль и не человек. Никто, по сути, но и одновременно все вместе. Он любим Чонгуком и так же любит в ответ, большего не нужно.       — Я тоже этого хочу, — отвечает Чимин, открывая глаза и с благодарностью касаясь щеки младшего.       — У нас все это будет, — почти неразборчиво шепчет Чонгук, опьяненный чувствами и человеком, находящимся так близко, но еще с барьерами и закрытым доступом внутри, сквозь который пробивает Чон. — Обещаю, хен.       «Конечно, Чонгук-и. Все, что ты хочешь.»       Чимин смотрит прямо на него, бережно, болезненно, любовно, будто сейчас заплачет, ведь этого никогда не будет. Не будет их домика, озера, поляны и грибов в корзинках. Его конец так близок, Пак устал вспоминать об этом, но если забудет, то может с головой погрузиться в иллюзию, ломая жизнь младшего окончательно. Он давит руками на затылок младшего, впиваясь ногтями тому в кожу, но Чонгук стойко терпит, упирается лбом о чужой аж до боли в висках и смотрит, пытаясь запомнить каждую эмоцию, чтобы она осталась жить в нем даже после смерти. Не давая младшему шансов разглядеть обреченность, Чимин захватывает его рот в очередной неподвластный разуму поцелуй, во время которого ему всегда становится чуточку лучше.       Позади беспросветная чаща, шумящая, не дающая забыть о себе, впереди обрыв, опасный, смертельный и неизбежный, а дальше, там, куда смотрят глаза, красивые горы и бесконечные леса, полные магии и несбыточным желанием оказаться там. Не желая смотреть назад, лишь вперед на мечту и Чонгука, Чимин отойдет назад, разгонится, оторвет ноги от земли, пролетев пару метров, размахивая руками как крыльями, а потом его потянет вниз сила тяготения, и он упадет подобно птице с поломанными крыльями на дно своего обрыва. У него нет выбора. Волшебные разноцветные леса останутся далеко впереди ждать Чимина, который не придет.       Назад они ехали в тишине, хоть и не сомкнули глаз. Чонгук не выпускал руки хена, пытаясь их отогреть. На улице уже темно. Время в их тайном месте, как назвал это Чимин в шутку, а Чон воспринял буквально, пролетело незаметно. Вся еда была съедена, Чонгуку даже удалось скормить старшему немного риса и тушеной рыбы, отчего Чимина теперь сильно мутило, но он стойко терпел, хоть и понимал, что ночь проведет в ванной. Еще нужно побыть для младшего человеком, пока он не придумал, как осуществить задуманное.       Перед тем, как пойти к автобусу, Пак предложил весьма сентиментальное действие, заставив подростка внутри Чонгука прыгать от радости. Они нашли монеты, оставленные в небольшом кармане рюкзака, куда младший любил пихать сдачу, взяли по одной и подошли к обрыву настолько близко, насколько это было возможно. Чон в одной руке сжал руку Чимина, боясь, что тот поскользнется, а во второй — свою монету. Чимин сделал так же, и на счет они кинули монетки с обрыва. Желания взлетели в воздух, блеснули на солнце и стремительно понеслись вниз.       — Теперь мы точно сюда вернемся, — подытожил Чон, заключая хена в объятия.       Чимин вспомнил это, разглядывая задумчивого человека рядом, что рассматривал несущиеся за окном очертания улиц, и свое желание, с которым, конечно же, ни с кем не поделится, даже с Чонгуком.       «Пожалуйста, пусть у него все будет хорошо.»

***

      Квартира младшего встретила их тишиной и холодом, так как Чонгук забыл закрыть окна на кухне. Чонгук начал копошиться в ящике с бельем, пока старший занял ванную. Вскоре Чимин вышел с мокрыми волосами в футболке младшего, совершенно не стесняясь своих открытых ног, пока не заметил, какой эффект производит на застывшего паренька. У того покраснели уши и щеки, как во время нездоровой лихорадки. Чимин поспешил спрятаться под одеялом, а Чонгук скрыться в ванной. В воздухе витает напряжение. Неясно, откуда оно возникло, во время поездки не чувствовалось, даже молчание по дороге обратно не казалось таким неловким, но сейчас… Сейчас Чимин и без своего гульего чутья мог бы почувствовать электрические токи, исходящие от младшего. От него чего-то хотели и нельзя не понять, чего именно. У Пака участилось дыхание, пальцы вцепились намертво в край одеяла, взгляд застыл на узоре обоев. Потому что он тоже хочет узнать, каков Чонгук в постели: шепчет ли он глупости, говорит с любовником грубо или же молчит вовсе; стонет в подушку, в губы или рычит как хищник; ласкает ли он бережно или же не щадит ни сантиметра; смотрит ли он в глаза, держит ли за руку, толкается ли в ритме или замирает внутри на долгие минуты, беспощадно сминая чужие губы в болезненном поцелуе. От всех этих мыслей положение Чимина лишь ухудшается. Он отворачивается от двери, надеясь, что младший слишком устал, чтобы заметить его состояние, такое очевидное и возбужденное. Парень выдыхает тяжело, прикусив нижнюю губу, он пытается удержать внутри все желания.       Чонгук выключает свет перед тем, как лечь рядом. Сначала ничего не происходит, и Чимин даже успевает успокоить себя. Он слышит размеренное дыхание, почти ровный стук сердца рядом. Так лучше, ничему страшному нет и шанса. Все случается и правда неожиданно для полувозбужденного гуля. Чон без разрешения захватывает фигуру старшего в объятия, прижимая сзади так тесно, что Пак чувствует кожей каждый чертов участок кожи Чонгука и чуть было не рычит от проснувшейся похоти. Губы младшего щекочут шею, парень хватает передними зубами короткие волосы на затылке и оттягивает их, отчего так и хочется выгнуться сильнее. Чимин сдерживает голос, сдерживает тело, подобрав его мысленно, пытается сдержать разум, считая до десяти пять раз подряд. Ничего не получается, Чонгук не останавливается на шее, его жесты и прикосновения становятся более открытыми, провоцирующими. Если раньше он боялся спугнуть хена, то сейчас, кажется, дает волю всему, что сдерживал. Его ладони проходятся снизу вверх по бедрам Чимина, а после немного в сторону и обхватывают пятерней ягодицу. Чимин останавливается на шестой двойке. Ненароком царапая кожу, его руки находят лицо младшего и тут же прижимают яростно к своему, рот бесцеремонно действует, кусает и пускает в ход язык. Чимин переворачивается к Чону, пытаясь одновременно стащить с него одежду и залезть на мускулистые бедра сверху. Чонгук хочет ему что-то сказать, но тут же оказывает благополучно заткнутым, чему даже не сопротивляется. Он лежит под Чимином, который вконец потерял контроль над незнакомыми чувствами. Пак слышит, как на периферии стучит об окна дождь, как собираются лужи в ямах асфальта и как скрипят старые качели. Его чутье обострилось, и от каждого касания младшего хочется закатить глаза еще сильнее, будто пытаясь увидеть звезды. Он елозит беспрестанно на животе Чонгука, снимает с себя его футболку, опускается ниже, чтобы ощутить телом чужое возбуждение. Его простреливает током, безумная полуулыбка украшает лицо, Чимин выгибается в спине, откидывается назад, упираясь руками о ноги младшего, и раскачивается из стороны в сторону, делая их нижнее белье еще мокрее.       — Ты такой горячий, Чимин, — доносится к Паку сквозь пелену возбуждения. — Нереальный, желанный, любимый. Хочу.       Слова действуют на старшего как катализатор. Он позволяет себе простонать на всю квартиру человеческое имя. Хочется быть еще вольнее в своих желаниях, поэтому Чимин спускается еще ниже и кладет руку между ног младшего, чувствуя тепло, пульсирующее под пальцами.       Он продолжал бы эту пытку еще долго, если бы терпение Чона не лопнуло. Хватая хена за талию, Чонгук махом опускает его на кровать, полностью накрывая собой. Парень дышит ему в шею, покусывает нежную кожу, чем еще больше заводит гуля внутри Чимина.       — Выводишь меня, — Чон опускается поцелуями к ключицам, слизывает соленый пот, тычется холодным носом и на миг застывает, прислушиваясь к треску огня, что у них один на двоих. — Не смей растворяться как мираж.       Не дав и возможности ответить, младший сгребает парня, напирает на его тело и жмет на поясницу большими пальцами. Чимин мечется на простынях, как дикая кошка в разгар марта, хочет ухватиться сильнее, прижать ближе и запачкать собой. Трется лодыжкой о спину Чонгука, толкает вперед и понять не может, как младшему вообще удается держать его под собой и заставлять подчиняться, что сейчас и делает Чимин, относительно мирно лежа и ожидая своей участи. Он думает о том, кого желает уже давно, позволяет прелюдии продолжаться, поцелуям сыпаться ему на грудь и ниже, засматриваясь на красивую копну волос. Очередной игривый укус над пупком откидывает старшего, отчего он стонет еще выше и громче, в голове стучат молоточки, и ощущение близко находящейся и пульсирующей крови в сосудах выворачивает его суставы. Чимин испуганно поворачивает голову вправо, молясь, чтобы ему показалось, но в глубине души зная, что увидит в зеркале, находящимся возле кровати. Чон, увлеченный познанием любимого тела, опустился к животу и оставлял на нем свои прикосновения, дыхание и дрожь. Пак видит, как у него дрожат ресницы, как заломлены брови и растрепаны влажные волосы. Он переводит взгляд на себя: такая же вакханалия на голове, покрасневшие зацелованные губы и пылающая кожа, но хуже всего — его глаза. Глаза чистокровного гуля. Вместо коричневой людской — красная радужка, вместо белых глазных яблок — черная бездна, расползающаяся вокруг глаз темной мелкой паутинкой. И там, на дне демонических зрачков, сплошной голод. Чимин в страхе раскрыл рот, хочется закричать, но голос покидает его, хочется вернуть людской облик своим глазам, но частое моргание не работает, поэтому гулю остается лишь проклинать свою чертову природу. Гнев вскипает, свертывается болезненной корочкой вокруг многолетней раны, Чимин каждый раз сдирает его, не щадя ни сердце, ни душу, ведь он — гуль, он — чудовище.       Руки хватают человека за плечи и отпихивают подальше, чтобы обезопасить, дальше от себя, в надежное место, на языке горчит несправедливость. Ее не смыть любовью к человеку. Младшего откинуло с кровати, и он больно приземлился спиной на пол, пытаясь рефлекторно ухватиться за простыни. Когда Чонгук поднимает ошеломленные большие, как по пять рублей, глаза на Чимина, то натыкается лишь на плотно закрытую одеялом спину хена. Любой другой на месте Чона начал бы возмущаться, и Чимин ждет этого, свернувшись калачиком и плотно закрыв глаза, ощущая, как каждая клеточка его тела боится разоблачения. Но громких слов не следует, не следует также и непонимания или попыток развернуть его к себе лицом, чему Пак благодарен.       Чон встает на ноги, потирая больное место и стоит возле кровати достаточно долго. Пару раз он зовет хена слабо, еле слышно, так неуверенно, что аж сердце сжимается. Его голос похож на звук одной струны гитары, которой место в чехле.       Не дождавшись хоть какой-то реакции, Чонгук ложится на самый край кровати, не решаясь прикоснуться, и все звуки в комнате стихают. Младший не шевелится даже. Чимин боится развернуться и проверить. Он продолжает утыкаться лицом в лоскут одеяла, пряча подальше свои уродские глаза. Минуты растягиваются, они длятся, кажется, вечность. Часы на кухне цокают в голове старшего, сон не идет, он боится пошевелить даже пальцем. Дождь на улице прекратился, Чон дышит ровно. С каждой минутой Чимин начинает корить себя еще больше, думать усерднее, и с каждым стуком, отбивающим секунды, он лишь больше убеждается, что его время рядом с человеком, которого он полюбил, который его каким-то чудом полюбил в ответ, подошло к концу.       Он уйдет завтра, придумает глупую отмазку и уйдет. Вернется в свою квартиру, где точно найдет зацепки, а если нет, то будет бродить по Пусану, пока его сами не найдут, потому что ему уже надоело прятаться, хочется поскорее сорваться с обрыва и оставить Чонгука в безопасности.       Голос в голове Чимина прерывает более реальный, что звучит в темноте комнаты и оседает хриплым басом на страницах его души.       — Чимин, мой любимый Чимин, — Чонгук выдерживает небольшую паузу. Старший слышит, как тот повернулся к нему лицом и теперь смотрит на него, выразительно и любовно. Мурашки преследуют этот взгляд, они преследуют их обоих. — Прости меня.       Крах, развал империи. Маленькую трещину вконец расковыряли, и все разрушилось, упало куда-то под ноги и кажется теперь бесполезным мусором. Плечи гуля начинают трястись, он беззвучно рыдает себе в одеяло, даже не пытаясь склеить обратно отпавшие от него острые кусочки. Осколки. Они — хлам, ничто. Их никогда и не было. В ту ночь Чимин почувствовал, что больше не может причинять кому-то боль, не может убивать, прикрываясь местью, чтобы поддерживать свою глупую жизнь, и не в силах больше обманывать любимого человека.       Несмотря на ураган пережитых эмоций, он уснул почти сразу же после слов младшего, лишь немного намочив слезами пододеяльник. Чонгук же не мог спать, его крутило от холода и безысходности. Когда он удостоверился, легонько потрогав пальцами плечо Чимина, что тот уснул, то, даже не думая о последствиях, уже привычно обнял его.       И лишь после этого его тяжелые веки закрылись, отдавая паренька Морфею.       Четыре утра. Не самое лучшее время для пробуждения, особенно когда ты устал. Видимо, мозг Чимина считает иначе. Парень рассматривает лежащего рядом и сопящего как малое дитя напарника, вот бы запомнить эту картинку до самых мелких деталей, как складки одеяла, что по-доброму открывают Паку немного больше голой груди или же маленькие пупырышки мурашек там же. Так хочется прикоснуться или хотя бы посмотреть подольше, но Чимин встает с постели и идет на кухню в поисках кофе. В последнее время он слишком много его пьет, но по-другому никак. Напиток хоть как-то избавляет его от желающего свободы гульего бесконечного голода. Вместо ласкового раннего солнца следователя встречает серое небо, которое затянулось тучами и вряд ли хотело показывать кому-то хоть кусочек себя. Чимин мысленно отметил, что погода очень точно сейчас отображает его внутреннее состояние. Парень вернулся к своему еще не до конца продуманному плану, который осуществлять придется уже сегодня. Как бы ни хотелось оттянуть на денек-другой, но быть рядом с Чонгуком и прятаться, прикусывать язык и врать, врать без остановки, когда тебя любят и делятся тайнами, открывая, вот как сегодня ранним утром, беззащитную грудную клетку, невыносимо больно. Чимин, открывая все кухонные шкафы, отметил, что начинает ненавидеть себя сильнее, хотя куда больше уже. Кофе нигде не было. Чон опять куда-то его спрятал. Заметив, что хен любит злоупотреблять этим напитком, младший, не спрашивая, решил ограничить своего парня. Чимин сдержал странную и ласковую улыбку, пытаясь мыслить более негативно и убедить себя, что поиски займут больше времени именно из-за Чонгука.       Где он только ни смотрел: на полках с посудой, в холодильнике, во всех ящиках и тумбочках. Чимин находил все, что угодно, но только не кофе. Парень устало почесал затылок, борясь с желанием вернуться в кровать и попытаться уснуть. Его взгляд зацепился за самый высокий ящик, что находился аж под потолком. Зная Чона, не трудно догадаться, что тот если решит что-то спрятать, то выберет место повыше, ведь его хен, во-первых, ростом не вышел, во-вторых, ни за что в жизни этого не признает, поэтому и никуда не полезет доставать что-то. Чимин чуть было не засмеялся в голос. Тактика младшего ему даже понравилась, и она бы сработала в девяносто девяти случаях из ста, но, к сожалению, не сегодня. Парень ловко запрыгнул на столешницу, открыл шкафчик и, встав на носочки, дотянулся рукой до самой дальней полки. Пальцы нащупали какие-то бумаги, на которые Пак не обратил внимания. Он шарил рукой, пока не наткнулся на знакомую банку с кофе. От собственной победы Чимин аж выдохнул, немного расслабляясь. Он тут же схватился за найденную вещь и потянул на себя, но ненароком задел все бумаги, из-за чего те посыпались ему на голову, разлетаясь по кухне. От неожиданности Чимин зажмурился, его сонное состояние как рукой сняло. Повернув голову назад и глянув на усыпанный документами пол, парню захотелось взвыть от собственной неуклюжести, но с другой стороны было куда интереснее узнать, что прячет младший на полке с чиминовым кофе.       Гуль спрыгнул на свободный лоскут белой плитки и так и застыл с найденной баночкой в руках, потому что пригляделся к распечатанным фотографиям, потому что прочитал особо крупные заголовки. Его тело оцепенело, ноги приросли к полу и, кажется, весили тонну, мышцы стали каменными, а лицо не слушалось. Чимин продолжал моргать, надеясь, что кошмар развеется в утреннем воздухе и что все бумаги с именами его жертв, все фотографии людей, на которых охотился Пак, а потом с удовольствием ел, все те люди, которые сдавали друг друга, а потом украшали стену мести Чимина, останутся плохим видением.       Нет. Нет.       Он не может знать. Гуль уронил кофе, прижимая ладони к лицу. Паника всплыла наружу, она царапала горло, заставляя кричать, сжимала желудок, желая видеть боль, вызывая свою подругу-истерику. Чимин не поддастся. Глубоко вдохнуть, еще глубже выдохнуть. Он отнимает руки, опуская их бессильно по швам. Колени подгибаются, и Чимин позволяет себе опуститься к бумагам. В один миг силы возвращаются к нему, и парень начинает хватать распечатанные листы с информацией о своих жертвах, быстро просматривать их и, не находя имени убийцы, складывать в сторону. Сначала он неосознанно замирал при виде очередной жизнерадостной фотографии, но тут же приходил в себя, повторяя мысленно, что он гуль и ему не присуща жалость по отношению к своей еде. Чимин старался думать о них как о пище, потому что теперь мысли о том, что они плохие люди, ему не помогали.       Когда все оказалось сложенным в ровную стопку, парень не поднялся, а продолжал сидеть на холодном полу и смотреть отстраненно куда-то в пустоту. Что Чонгуку известно, а что нет? Стоит ли ему говорить о том, что Чимин видел это?       От тяжести неизвестного Пак откинулся назад, опираясь спиной на кухонные шкафчики. Листы прожигали ему кожу, хотя, вроде, это невозможно в мире, где горит бумага. Он встретился глазами с сонными глазами младшего, что был растрепанным, зевающим и до ужаса милым в начале пятого утра. Тот сразу, кажется, все понял, нашел взглядом спрятанное от посторонних в руках хена и потер пальцами переносицу, пытаясь понять, как это объяснить. Старший же почувствовал каждой клеточкой неуверенность и смешанное состояние Чонгука, что еще чувствовал себя виноватым перед ним за вчерашнее. Чимин наконец выбрал политику. Он встал на ноги, с явным безразличием положил стопку листов на стол и взял в руки чайник, чтобы вскипятить воду и заварить себе дешевый кофе.       — Доброе утро. Я тут нашел кое-что, пока искал спрятанный тобою кофе, — Чимин говорил уверенно, его голос ни разу не дрогнул, и вместе с этим тон казался повседневным, словно он каждое утро находит что-то, что может выдать его сущность в квартире любимого. Увидь Чон его минутами ранее в потрепанном состоянии, со взволнованным выражением лица и дрожащими руками, собирающими разбросанные листы, Чонгук бы заподозрил неладное. — Что это?       Чон сел на табурет в стороне, разглядывая спину старшего. Когда осталось ждать лишь кипятка, Пак разместился напротив, сложив руки в замок на столе, ожидая ответа.       Младший вздохнул громко, он и правда хотел это утаить; осознание этого сдавило Чимину грудную клетку, хотя за ним куда больший грех, и он не имеет прав на младшего вообще, Пак все равно не ожидал, что тот будет что-то скрывать.       — Мое личное расследование, хен. Я веду его тайно, но это так увлекательно, не рассказывай никому в нашем отделе. Я знаю, что подобное незаконно, но материалы я достал из архива, пока никто не видел, — Чонгук затаил дыхание, следя за хеном. Чимин поджал губы. Так вот чего ты боялся, Чонгук. Старший слегка улыбнулся, давая понять, что ничего в этом для него такого нет. Что-то отвечать он не стал, благородно даря Чону время собраться с мыслями и продолжить. — Сначала это было что-то вроде развлечения в свободное время, но после я начал много чего находить, и дела, которые оставались нераскрытыми много лет, стали сплетаться между собой. Они все связаны, Чимин. Это делает все один гуль. Я склоняюсь к этой мысли, потому что жертвы всегда были убиты в одиночестве. Он планировал это заранее, выбирал место и время, а потом загонял в ловушку.       Чимин встал, чтобы налить себе кофе и скрыть неясную ухмылку, предназначенную своей судьбе. Что за ирония, дорогая? Чон умолк, ожидая, когда хен вернется на место, чтобы продолжить, смотря ему в глаза.       — Это продолжается всего месяц, но мне кажется, что я подобрался к нему очень близко, — Чимин спрятал очередную улыбку за кружкой кофе. «Даже не представляешь, насколько близко».       — И что же ты нашел? — заинтересованно спросил старший, стараясь не выдать свое состояние и истерический, рвущийся наружу смех.       — Убийства начались приблизительно пять-шесть лет назад. Все убитые связаны между собой отношениями или же нелегальными делами. Я даже накидал приблизительный алгоритм действий этого гуля. Он убивает по уровням, будто продвигаясь по бандитской пирамиде, так бы я это назвал. Сначала мелкие пешки, потом более успешные, и вот недавно убийство бизнесмена Дон Сихена. Я не имею информации о том, как он связан с криминальным миром, как и еще несколько жертв, но интуиция подсказывает мне, что все эти люди выбраны неспроста.       Чимин удовлетворенно кивнул. Его всегда поражали ум и логика младшего, который видел незаметные остальным детали и иногда мог вслепую найти выход. Из него получится замечательный следователь. Чимин почти уверен, что дай он Чону еще неделю, то тот бы и сам вышел на Пака.       — И как ты думаешь, зачем ему это? Почему он не питается, как обычные гули, а убивает каких-то определенных людей?       — Ох, хен, именно это мне и интересно. Он не похож на остальных. Этот гуль особенный и преследует какую-то личную цель. Думаю, что он движется к кому-то, кто стоит выше остальных, что он кого-то хочет отчаянно найти или убить.       Кофе обжег небо, Чимин еще раз подул на жидкость в чашке. Внутри у него лишь черная мгла, все сгорело и нет надежд, желаний, их с Чонгуком. Все это с самого начала было пагубно, но каким-то образом старший поверил в сказку, вскружил голову себе и своему напарнику. Теперь он поплатится за это. Время пришло и нет сожалений, потому что все ясно как белый день.       — И что же ты хочешь сделать в конце, когда выйдешь на него?       Внезапно Чонгук ответил не сразу. Сначала в его взгляде был вопрос, потому что убийство гуля было очевидным ответом для следователей, а Чимин зачем-то спрашивает у него подобное. Это заставило младшего задуматься.       — Убить его кажется мне логичным. Ведь все эти люди хоть и преступники, но все же люди. Я бы, наверное, так и сделал, но сначала бы спросил кое-что, потому что мне хочется узнать больше о гулях. Этот имеет интересное мышление, его действия наталкивают меня на мысль о том, что он умеет чувствовать.       Чонгук неотрывно следил за глазами хена, который в ответ смотрел на него с интересом и пониманием. Чимин выглядел спокойным и еще немного сонным, хотя, на самом деле, у него дрожь шла по всему телу от слов младшего. Он мог бы признаться сейчас, в этот миг тишины. Вот сейчас. Нет, Чимин боится так сильно, сильнее, чем в детстве, сильнее, чем живя на улице. Он боится ненависти, которая может родиться в Чонгуке, и уже хочет спрятаться от нее. Чимин говорит, но не то, что должен.       — И что же ты спросишь?       — «Тебе было жаль их, когда ты убивал их, когда ты ел их?»       Очень. Чонгук, прости.       — Что ж, ты молодец. Это кажется очень крутым делом. Я могу тебе даже помочь, если захочешь, — Чимин улыбается ярко, поощряя Чона, который улыбается в ответ и радуется, будто ребенок, похвале старшего напарника.       — Это было бы замечательно, хен, — Чонгук поднялся со своего места и подошел к Чимину, что не был готов к контакту с ним. Младший сел на колени, обнимая любимого поперек живота и целуя в прикрытые его же штанами бедра. Чонгук — хороший человек, слишком хороший для этого жестокого мира. Чимин гладит его по голове, слушая рассказ младшего о том, что тот чувствовал себя одиноким, занимаясь этим делом, что почему-то хотел удивить хена еще одними раскрытыми преступлениями, и любовь к нему, несмотря на все запреты, растет с удвоенной скоростью.       — Я должен сегодня съездить в квартиру, забрать некоторые вещи. Твои слишком велики, — говорит Пак, когда от него наконец-то отстраняются и дают возможность вдохнуть глубже сил и смелости.       — Но мне нравится, — просто отвечает младший, за что тут же получает легкий подзатыльник. Он смеется звонко, отпивает немного чиминового кофе, а потом кривится, — я с тобой поеду.       — Нет, — отрезает старший, отчего Чон даже остановился, не понимая, откуда такой протест. — Я недолго, правда. Потом сразу к тебе вернусь.       Чимин целует его сразу же после своих слов, не давая возмутиться, и это действует, ведь Чонгук забывает обо всем, целуя хена. Все медленно перетекает в смех и щекотку. Чон готовит им завтрак и продолжает ловить хена, который постоянно порывается собираться уходить. Чимин поддается уговорам и остается еще на час, потом на два. Они говорят немного о сгоревшей яичнице Чонгука, которую старший отказывается есть, немного ссорятся из-за этого, потом мирятся поцелуями и еще немного валяются в кровати.       Чон задремал в начале двенадцатого часа, и лишь тогда Паку удалось выбраться из его объятий и пойти одеваться. Он уходит, вот сейчас, прямо сейчас. Эти мысли поразили его, когда парень надевал свои джинсы, в которых заявился сюда не так давно в разбитом состоянии. Сейчас он не разбит и не потерян, скорее обречен. И от этого еще хуже, ведь исход только один.       Его последний день. Вместо своей толстовки, которую бережно погладили и положили в шкаф, Пак надевает толстовку младшего, надеясь, что она сохранит его запах до самого вечера. Проходя мимо спальни, парень останавливается и стоит в проходе минут десять, не решаясь как уйти, так и подойти ближе. Если подойдет, то потом не сможет оторвать себя от Чонгука. Опустив глаза в пол, Чимин идет к выходу. Он благодарен этой квартире за каждую минуту и момент, благодарен Чону за возможность почувствовать себя лучше, чем он есть на самом деле, благодарен случаю, что они встретились, как бы печальна ни была их история, она о любви в чистом виде.       Чимин, не гуль и не следователь, выходит из квартиры младшего, возвращаясь в суровую реальность, расправляя плечи и спину, он уходит таким навсегда из жизни Чона. Вернется уже гулем всего на одну встречу, их памятную и последнюю.       К своему покинутому жилью Пак добирается лишь после обеда. Сначала парень бродит по Пусану, не желая пользоваться транспортом, чтобы запомнить все улочки, кафе и впитать в себя атмосферу города, который хоть и был иногда паршивым, но все же родным оставался всегда.       Он пришел к своему офису, обошел его со всех сторон, смотря на стеклянное высокое здание, но не решаясь зайти внутрь и увидеть Намджуна. Чимин не знает, что скажет старшему. Банальное «спасибо»? Его тут же раскусят в два счета. Ким всегда был проницательным, да и их последняя встреча не располагает сейчас к трогательному разговору по душам. Поцапаются только сильнее. Чимин с грустью смотрит в сторону окон, где должен быть кабинет Намджуна, и благодарит его за все.       «Пусть ты и не понимал меня полностью, часто советовал бред и лез не в свои дела, но мне будет грустно, если ты пострадаешь из-за меня»       Не совсем буквально, но по-своему Пак попрощался с человеком, который появился в тяжелый период и подарил веру в нечто хорошее, лучик солнца. Парень развернулся, не оглядываясь назад, и пошел прямиком к цели, больше не оттягивая ни на минуту долгожданное мгновение.       Дверь квартиры не закрыта на ключ. Что ж, неудивительно. Погрома никакого нет. Все на своих местах. Чимин проходит в комнату, проводит взглядом от любимого кресла к кровати, поднимает свой лежащий на спинке кресла плащ и, не желая снимать вещь младшего, надевает поверх толстовки, вытаскивая капюшон наверх. Так он чувствует себя более защищенным. Больше ничего не нужно: никаких куинке, темных очков, острых кинжалов. Ладно, последних можно взять парочку. Доставая свои ножи, любовь к которым ему привил Чонгук, Чимин глянул на свою стену и тут же заметил маленькое изменение, что заставило парня подойти ближе и не отрывать взгляда от главной карточки со знаком вопроса, а именно от того, что было прицеплено на нее точно не Чимином. На синем маленьком листке, Пак часто использовал подобные для заметок на холодильнике, был написан незнакомый старшему адрес, точно загородный, а еще пара слов, от которых аж зубы скрипели и позабытая из-за влюбленности ненависть аж вспенилась, желая прорваться наружу.       «Жду тебя»       Безумная улыбка на пол-лица и прежнее ощущение мести во всем теле. Он слишком долго ждал, азарт и риск подогревают кровь. Кто же ты, убийца моей семьи?       Взгляд падает на забытый давно мобильный телефон. Парень хватает его, зарядки мало, но все же идея кажется ему как никогда подходящей. Если все сложится, то он не доживет до утра и осуществит свой план до конца. И все останутся живы, те, кто ему дорог.       — Алло, хен, почему ты так долго? — взволнованный голос младшего напомнил об их пережитых буквально за несколько дней чувствах.       — Я останусь у себя на ночь. Приеду завтра, — соврал Чимин, пытаясь унять бешеное сердцебиение. Почему с Чонгуком нельзя сделать все просто?       — Почему? У тебя проблемы?       — Все хорошо. Тут подкинули на посту работу, я не смогу вырваться, — Чимин замолчал, чтобы прислушаться к дыханию младшего, его эмоциям и голосу. Пак собрался с мыслями, чтобы сделать последний шаг к невозврату. — Чонгук, у меня есть важная информация. Послушай меня внимательно, пожалуйста.       — Что случилось? Ты в порядке? — голос Чона тут же переменился. Чимин вспомнил, что этот мальчишка не просто влюбленный в него человек, это мужчина, который умеет убивать. Быть стойким и сильным, а еще защищать свое, в чем старший не единожды убедился.       — Чонгук, помнишь твое дело? Я знаю, где в следующий раз будет твой гуль.       — Что?       — Ты должен убить его сегодня, потому что его охота закончится. Возьми с собой отряд из пяти, хотя бы, человек. Я хочу, чтобы тебя прикрывали.       — А ты не поедешь со мной?       — Не могу. Прости.       — Но мы же напарники, — в голосе младшего слышались нотки обиды. Тот хотел, чтобы Чимин был рядом, но они и так будут рядом, по разные стороны баррикад и недолго, правда.       — Чонгук-и, если пропустишь этот шанс, следующую жертву предугадать будет почти невозможно. Я пришлю адрес и время в сообщении.       — Ладно, я буду, но…       — Удачи, люблю тебя, — быстро проговорил Чимин, не давая младшему и шанса закончить свою реплику, и тут же отключил связь.       Черт. Чимин ударил кулаком по стене — штукатурка посыпалась ему на голову. Дал слабину, сказал лишнего, теперь пальцы не слушаются и по нужным буквам не попадают. Он убедил себя в очередной раз, что выхода нет, и сдержал плач в себе, потому что сильный и гули не плачут.       Сообщение отправлено и прочитано. Чимин оставляет телефон на столе, окидывает квартиру прощальным взглядом и надевает лакированные черные туфли, счастливые. У него была сносная жизнь в этом месте. Больше и сказать нечего.       Пора. Наконец-то он получит результат годичных трудов.