Фото на память

       Ад вне законов физики. В Аду время течёт не так как на земле. И уже не имеет значения то, как приятно слышать хруст чужих костей и наблюдать за алыми каплями крови, медленно стекающими по торсу. Просто десять дней с хвостиком Падшему хватило, чтобы наиграться с малышом Самандриилом.        Самандриил же тем временем, казалось, сходил с ума. Его калечили, разрывали, расщепляли и исцеляли-исцеляли-исцеляли. Последнее, кстати, было обиднее всего, потому что ангел знал, за этой мнимой заботой придёт нечто худшее. Ещё больше крови прольётся из его жил, ещё больше криков, достигших хрипоты, вырвется из его уст, ещё больше слёз стекут по его щекам. Этому нельзя было противостоять, даже привыкнуть было невозможно, ибо Дьявол на выдумки был горазд.  — Здаров, красотуля, — в пыточную зашёл Люцифер. Он крутит в руках ангельский клинок. — Как делишки? Будем составлять диалог?        Самандриил ничего не ответил, он лишь прикрыл глаза, готовый вновь почувствовать боль. Ангел готов терпеть. Готов умереть. Но он ничего не скажет. — Нет? — изогнул бровь Сатана, подходя ближе. — Какой ты скучный, Сёма.        Люцифер уже замахнулся, чтобы всадить клинок в плечо маленького и непослушного ангела, но его идеальному плану было решено не сбыться.        И помешал ему, кто бы мог удивиться, — Михаил! Собственной персоной! — Достаточно, — строго сказал Архистратиг, сжимая пальцами руку Люцифера. — Отпусти Самандриила. — Так мы с ним чай распиваем, — пожал плечами Падший и брезгливо вырвал свою руку. — Присоединишься? Тебе с сахаром? А может кофе? — Прекрати паясничать, — также холодно и строго продолжал Михаил, наблюдая за действиями брата. — Где Алатырь? — О, ты про эту безделушку? — в руке Падшего оказался небольшой кулон на верёвочке. — Это поистине чудесная вещичка, которую мне одолжил наш любимый младший братик. Гавриил такой милый, когда слушается.        В это мгновение весь Ад начал сотрясаться. За дверью пыточной камеры слышались крики и лязг железа. Цепи оглушающе звенели, с невыносимым скрежетом перетираясь о металл, тут же разлетаясь фейерверком тысячи острых деталей, юркими пулями отстреливая по всюду. И, казалось, бурлила и кипятилась лава под землёй, клокоча и волнами ударяясь о пол, сотрясая всё пространство, словно они не в Аду, а на корабле, волей судьбы застрявшем в самом жутком шторме, который вообще можно было себе представить. Лопались зеркала, стёкла, даже тонкое железо, взрываясь целой феерией острых мушек, стеной обрушившихся, словно лавина, покрывая собою всё в округе.        И налетел целый ураган раскалённого воздуха, поднявший с пола те мелкие осколки, завертев их волчком, терзая крошечными лезвиями архангелов, за секунды сдирая со стен краску, словно гигантским куском наждачной бумаги. Хорошо, что никого живого не оказалось рядом, иначе этот шквал не оставил никого и ничего, перетирая в пыль.        Как вдруг всё заходило ходуном, переворачиваясь с ног на голову, разлетаясь на кусочки и вновь собираясь воедино — беспрерывно, громко, сотрясаясь рёвом прогнивших слоёв грунта. Ощущалось, словно одна огромная боеголовка разорвалась где-то под ногами, заливая всё белым светом и подрывая опоры, оседая толстой пеленой сизой пыли, после чего предъявляя как будто бы совершенно другое помещение, не раз пережившее все мировые катаклизмы, заручаясь бесконечным сотрудничеством ядерных взрывов, миллионы раз падавших в одну и ту же точку. — Как сказал бы Кроули: «это было драматично», — Люцифер со скучающим видом смахнул пыль с плеча. — Моя очередь.        За спиной Падшего появились огромные крылья, раскинувшиеся почти на три метра. Когда-то они были прекрасны и чисты, прямо как только что выпавший снег, но теперь они напоминали обгоревшие и обглоданные кости, с сухими остатками перьев. Глаза его приобрели кроваво-красный оттенок и словно начали гореть изнутри.        Внезапно Михаил ощутил неожиданный и мощный толчок невиданный силы, которая отбросила его в самый конец пыточной камеры, впечатав в стену. — Видишь ли, братик, — начал Люцифер, соединив кончики пальцев рук. — Алатырь такая интересная штучка, которая приумножает силу в десятикратном размере. — И что же ты отдаёшь взамен? — Архистратиг вытер кровь из разбитой губы тыльной стороной ладони.       За дверями пыточной камеры начали доноситься приглушённые звуки борьбы.       Началось.       Вопли и грохот начали наполнять весь Ад и неизвестно насколько сильно содрогалась земля наверху, в мире людей. Возможно, там сражение между демонами и ангелами отразилась гораздо масштабнее нежели здесь. — Кто сказал, что я что-то отдаю? — Не прикидывайся. У всего в мире есть своя цена.        Михаил быстро поднялся на ноги, разминая плечи. — Ты использовал Гавриила, как ты мог опуститься так низко?        По лицу скользнула улыбка. Хотя нет, это был звериный оскал. Ему сделали больно, заставили страдать и поддаваться отчаянию, и виновен в этом его старший брат Михаил. Он предал его. А Люцифер не прощает. Он всегда отдаёт долги, щедро приплачивая процентами…

~✡~

POV Молли        Я переступаю через стоящие вертикально кубики домино. И иду непонятно куда. Зеркал или дверей нигде не видно, может я уже сбилась с нужного пути и совсем скоро зайду в тупик?        Нет-нет-нет! Я иду верно! Никакой паники, отставить!        Мимо меня пробежало непонятное паукообразное существо с выжженными глазами, размером с обычного человека и мне стало не по себе.        Что-то не так.        Раньше я видела только игрушки, вазы, конфеты и много чего безобидного, даже детского, но чем дальше я ухожу в темноту, тем страшнее мне становится. Тьма сгущается вокруг непроглядной стеной, она давит на меня. Мне всё время кажется, что за мной следят несколько пар чьих-то глаз.        Я подхожу к какой-то арке, глубоко вздохнув, перехватываю ручку фонаря крепче и вхожу. Один взгляд вокруг и от ужаса я падаю на колени.        Совсем как в моём кошмарном воспоминании о похищении… можно считать, что я уже труп.        Я стою на коленях, слишком испуганная, чтобы двигаться.        Без понятия куда я забралась на сей раз, но здесь раздаются стоны и вопли, от которых замирает сердце. Холодный воздух обволакивает меня, липнет к телу, как вторая кожа, — сухой, затхлый, с редкими снежинками, которые совсем не холодные.        Стиснув кулаки, я заставляю себя подняться. Крики и плач стихают. У меня встают дыбом волосы на шее. Какая-то белая пыль с кусочками снежинок, покрывает мои ноги.        Я выхожу к какой-то лощине, поднимая фонарь чуть выше, чтобы осветить себе путь. Меня окружают сухие плакучие ивы. Их тонкие волнистые ветки свисают до земли. Они годы и покрытые тонким слоем льда. Приглядевшись, я вижу на ветвях что-то вроде украшений, прям как на рождественской ёлке.        Только вот, это не украшения. На нитках висят бесчисленное множество игрушек: плюшевых мишек, кукол, клоунов, фарфоровые куклы и многие другие. Эти игрушки затёртые и потрёпанные. Дети обнимали их и не выпускали из рук. Я бы сказала, что они залюбленные до смерти.        Я протягиваю руку и касаюсь лапки мышки, которой не достаёт уха. Мышь качается в «петле» настолько тихо и плавно, что мне становится не по себе.        Здесь слишком тихо. И это меня беспокоит. Как только я поднялась на ноги здесь всё затихло, погрузилось в мёртвую тишину.        На одной из веток, я нахожу спящую куклу, которая до жути похожа на ту, что у меня была в детстве, — у неё есть одна розовая прядка и побитое молью платье. Она болтается на ниточки едва держась.        Кукла вдруг распахивает глаза, и я до ужаса пугаюсь и едва не вскрикиваю. Что-то в её пустом взгляде молит о побеге, свободе… Что-то загнанное в угол и такое несчастное, что мне хочется расплакаться. В этой игрушке чья-то душа.        Во всех них.        Я остаюсь на месте, ожидая, что кукла сейчас закричит или заплачет от боли, которую я вижу в её глазах. Но она только перестаёт качаться и закрывает глаза.        Позади что-то шелестит. По моей спине ползёт холод, распространяется по плечам и дальше. Я ощущаю затылком, что надо мной кто-то склонился.        Пожалуйста, пусть это будет хороший Гавриил. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста…        Я медленно оборачиваюсь. — Почему ты стоишь на этой священной земле?        Его голос напоминает стук ветвей по замёрзшему окну тёмной ночью. Я чувствую запах крови, свежевырытой могилы, запах одиночества и от ужаса дрожу с головы до пят.        Такого Гавриила я ещё не видела.        Надо мной нависает неясное лицо, и всё что я вижу — горящие золотом глаза и кончики крыльев, которые показываются из густой темноты. Неужели это его настоящее лицо? Надеюсь, что нет. — Я могу всё объяснить… — Это было бы превосходно, — говорит он и чуть отстраняется. — П-п-простите, а ты бы не мог… — Ох, конечно.        На нём надета чёрная мантия с откинутым капюшоном, позади сложены крылья. В левой руке — садовые ножницы. Взгляд медовых глаз смотрит как на гудящего ночью комара. И я неожиданно понимаю одну очень важную вещь: шансы уйти отсюда, сохранив голову на плечах, падают почти до нуля. — Я… эм… свернула не туда. — Да, это ты верно подметила.        Из длинного рукава мантии показывается вторая рука. На верёвке три потрёпанных игрушки, словно пойманная рыба на леске. — Ты не принадлежишь этому месту. — А я и не хочу ему принадлежать.        При виде игрушек в его руке, я снова ощущаю ужас. Я отступаю и чуть не поскальзываюсь на снегу, но Гавриил хватает меня за руку и я обретаю равновесие. — И не будешь. Раз ты ещё дышишь. — Да, — я глубоко вздыхаю, чтобы убедиться, что это действительно так.        Страх начал отступать, уступая место спокойствию и даже какому-то умиротворению. Этот Гавриил не причинит мне вреда. — Прости, а ты мог бы показать мне выход? — Мог бы, — кивнул он, развешивая игрушки на ветки. — Но не буду. — Почему? — Не хочу.        Серьёзно?! Это такой весомый аргумент!        Я хмурюсь и скрещиваю руки на груди. — Что это значит?!        Возле моего лица щёлкают ножницы. Они настолько близко, что я даже ощущаю исходящий от них холод. — Тише, — архангел прикладывает указательный палец к губам. — Иначе ты их разбудишь и они начнут кричать. — Кто? — чуть дрогнувшим голосом спрашиваю я, когда Гавриил убирает ножницы. — Игрушки? — Души.        С этими словами Гавриил уводит меня. — Почему ты хранишь эти беспокойные души? — спрашиваю я и стараюсь не обращать внимание на тихий шёпот вокруг. — Это моя обязанность. Раньше этим занимался Люцифер, хотя от него было больше неприятностей, чем пользы. — То есть, ты его замещаешь? — Что-то вроде того, — он смеётся. — Но их здесь так много… — Это души ангелов-хранителей, которые не смогли выполнить свой долг. Они несчастные, ведь теперь им предстоит провести вечность в заточении. — Но разве ангел-хранитель хоть как-то отличается от обычного ангела?        Шёпот остаётся позади. — Да, — кивает Гавриил. — У хранителей на сердцах вырезано имя человека, которого он обязан охранять. — Но как пустая игрушка способна удержать чью-то душу? Это же нелепо. — Наоборот, исключительно осмысленно, — он поднимает палец вверх. — Для этого подходят игрушки из мира людей — и только самые любимые. Те, которые наполнены мечтами и надеждами, нежностью, которую изливали на них дети. Ибо это и есть суть души. Надежды, мечты, любовь… — он как-то печально вздыхает и украдкой посмотрел на меня, словно проверяя слушаю ли я. — Но приходит время, когда любимые игрушки оказываются на свалке, они лишаются того, что раньше согревало их, наполняло. Они становятся одинокими и хотят вернуть себе душу, которой никогда не обладали. Поэтому, мы и собираем их, а я даю им то, что они так отчаянно желают, — души. Как ненасытные губки, они цепляются за них, насколько хватает сил. Будь то душа ангела или самого Дьявола, они никогда не выпустят их.        Понятно, значит, это что-то вроде смирительной рубашки для душ, которая способна удержать самого Люцифер. Напуганная этой картиной, я храню молчание, пока мы не добираемся до маленького домика, окруженного со всех сторон живой изгородью. Домик как будто сложен из листьев. — Заходи, — Гавриил пропускает меня вперёд. — Будешь что-нибудь? — Я спешу.        От суеты у меня болит голова. Еда — это круто, но только не в такой ситуации.        Он щёлкает пальцами и передо мной возникает широкий деревянный стол с различными сладостями: блинами, большим самоваром в центре и небольшой фарфоровой кружкой с ароматным чаем. — Не вежливо будет просто уйти, так?        Я не могу спорить. Где-то в этом доме есть зеркало, не знаю почему, но я точно в этом уверена.