Разрушая прошлое

      Маринетт не знала подробностей. Да и кто бы сообщил их пятнадцатилетней девчонке? Но из обрывков фраз, подслушанных разговоров и парочки ненавязчивых вопросов копам, которые были дежурными по участку, ей удалось более или менее восстановить картину тех событий.       Преступников, которые напали на ее родителей, жестоко убили. Кто это сделал: Кот Нуар или его женское протеже, устанавливает следствие, но характер ранений, нанесенных бандитам, заставлял нервно вздрагивать даже бывалых офицеров. Их буквально разорвали на куски, будто дикое животное напало на них, не оставив даже шанса спастись.       Маринетт не было жаль тех, из-за кого ее отец вот уже несколько дней лежал в коме, а мать вся избита и теперь будет вынуждена ходить на курсы реабилитации.       Но главное, что ужасало Маринетт - это осознание. Осознание, почему Арин жила в приюте и, возможно, почему тогда не смогла вернуться вместе с Жюлем в свое время. Она должна была спасти ее родителей. Так и было нужно. Маринетт хотелось верить в это всем своим сердцем, но в глубине души она понимала, что это просто воля случая. Арин могло и не оказаться в тот день поблизости, и ее родители могли поехать на такси, а не решить прогуляться пешком.       То, что Арин убийца, пока еще не отложилось в мозгу, не заняло ту нишу, которая бы пугала Маинетт и заставляла нервно вздрагивать. Все это время она находилась в прострации и была просто рада, что подонки понесли заслуженное наказание. Ей не было жаль.       Она бы сама убила. Не задумываясь, если бы оказалась там. Как и говорила Арин: либо пан, либо пропал, нет других вариантов. Возможно, Маринетт не сделала бы это с такой жестокостью, но у Арин было больше причин ненавидеть тех людей.       После того, как Том Дюпен очнулся и врачи заверили, что кризис миновал, Маринетт начала успокаиваться и задумываться обо всем произошедшем. То, с какой жестокой легкостью ее будущая гипотетическая дочь расправилась с, — пусть и с подонками, но все же, — людьми, заставляло холодеть руки и пальцы нервно подрагивали.       Маринетт не искала с ней встреч, хотя и хотела бы увидеть ее, поговорить с ней. Она не появлялась в школе полторы недели, и как говорила Алья, Арин тоже куда-то пропала. Только Жюль Дюран мелькал в коридорах, пару раз подходил к Адриану они о чем-то недолго перешептывались, затем Жюль хлопал Агреста по плечу, будто знал его всю жизнь и, тихо посмеиваясь, уходил. Алье, также как и Маринетт, Жюль не очень нравился. Он выделялся в их коллеже своей непохожестью на других: его татуировки, пирсинги, стиль в одежде и развязное поведение уже не раз приводили его в кабинет директора. Но Жюля мало волновала репутация, успеваемость его тоже не сильно заботила, да и, кажется, отношения ему тоже были не нужны. Он кокетничал и улыбался всем без исключения, в общем, вел себя как Кот Нуар, разве что, чтобы раскрепоститься, ему не нужна была маска.       Жюлю и Арин маски были не нужны, чтобы быть собой. Квами давали им только свои силы, чем они научились просто мастерски пользоваться.       А может, не все так просто? Маринетт пару раз видела Плагга и, по рассказам Тикки он не был жесток, хоть часто валял дурака. Выходит, жестокость - это исключительно черта Арин?       Маринетт не хотела знать подробностей ее жизни, как случилось так, что она посчитала, что имеет права лишить жизни сразу четверых людей и еще так жестоко. Впервые Маринетт стало страшно и то будущее, что виделось ей в глазах Арин, она ни за что не хотела допускать.

***

— Ты убила их… — не то спросила ЛедиБаг, не то утвердила. Она пришла на крышу, где была Арин; та стояла на самом краю, замерев, не шевелясь, словно горгулья. Маринетт набралась решимости, храбрости сказать спасибо. Но как обычно — начала не с этого. — Убила, — просто ответила Арин, даже не повернувшись к ней. Закатное солнце освещало ее стройную фигуру, обтянутую в черный костюм. Темная ткань будто бы поглощала краски морозного заката. Маринетт казалось, что Арин горела, сгорала в этом иллюзионном пламени. Хотя, может, внутри она тоже горела. Что-то поменялось в ней за тот месяц, что они не виделись, но Маринетт пока не могла понять, к добру ли эти перемены. Она в себе никак не могла разобраться, куда уж ей разгадывать души других. — Спасибо, что спасла моих родителей, — тихо сказала Маринетт, наконец решившись озвучить, зачем пришла.       Арин не ответила. Молчание, повисшее между ними, казалось ЛедиБаг точкой, последним, что произойдет между ними, прежде чем Арин сгорит в пламени заката и не возродится из пепла, подобно фениксу. Но хотела ли этого Маринетт? Ей нечего было сказать, а значит, ей придется позволить ей сгореть. Но…. — Когда я была маленькой, — заговорила Арин, так и продолжая смотреть на горизонт, — в нашем доме не было фотографий. Я часто спрашивала ее об отце, о бабушке и дедушке. Об отце чаще, конечно, — Маринетт услышала тихий смешок. Кто такая «она» расшифровывать не требовалось. — Она не любила меня. Да и как меня любить, когда я была живым воплощением всех ее неудач, живым напоминанием отца, которого она недолюбила, недосказала ему так много и сколько с ним еще не пережила. А может, ей было просто больно любить меня? Может, тогда бы она умерла раньше, а может, — как знать? — нашла бы в себе силы жить дальше и заботиться обо мне? Встретила бы потом другого мужчину, которому пусть и не открыла бы свою душу, но позволила ему заботиться о себе, у меня были бы братья и сестры, у нас была бы семья и было бы будущее.       Маринетт и не заметила, как Арин обернулась и теперь стояла прямо перед ней, глядя на нее своими потемневшими глазами. — В тот вечер, вместе с теми подонками я убила и себя, Маринетт. — Ледибаг вздрогнула от того, как глубоко прозвучал ее голос, и как резко он контрастировал с лицом, совершенно ничего не выражающим. — В тот вечер началась история моей жизни, совершила полный оборот и закончилась с таким финалом. Да, я убила их. Но я спасла Тома и Сабину. Теперь ты не будешь одна, если вдруг погибнет Кот. Возможно, я спасла и своих не рожденных братьев и сестер, которые непременно появятся, если у тебя за спиной будет поддержка родных. И может быть, я спасла и одну еще не рожденную девочку, у которой снова появился шанс на лучшую жизнь?       Маринетт не заметила, как расплакалась, не заметила, как шагнула вперед, уткнувшись покрасневшим, хлюпающим носом в плечо Арин, но руки, поглаживающие ее по волосам, она ощутила очень хорошо. — Не плачь, — с улыбкой в голосе попросила Арин. — Не хочу видеть на твоем лице слез. Я не для этого делаю все это. Так что, сделай одолжение — будь счастлива. Тогда все это будет не зря.       Маринетт подняла на нее влажный взгляд. Она смотрела в самую глубину ее глаз, как и всегда, надеясь найти там хоть какую-то подсказку. Глаза Арин по-прежнему выражали только спокойствие с оттенками лукавства, но что-то в них изменилось.       Что-то очень важное, делающее ее самой собой безвозвратно исчезло. Наверное, именно так и погибает душа. Маринетт не хотелось думать об этом, но мысли не хотели ее отпускать, а утром, когда прозвенел будильник, вырывая ее из оцепенения, она решила, что больше не будет мямлей и сделает хоть что-нибудь сама. В конце концов, это ее будущее и ее жизнь, и только она в силах изменить свою судьбу.