Welcome to the hotel

      Эмма не находила себе места. Ей до боли не хотелось, чтобы это проклятое место сгубило чьи‑то жизни. Да и, впрочем, она мало что могла сделать: все её ведьминские силы вытягивал отель. Либо она по «доброй воле» поддерживает жизнь в нём, либо насильно из девушки вытягивают энергию, и она попросту существует как безвольный овощ. Всё, что оставалось ведьме, — вести ежедневную рабочую рутину и развлекать себя в свободные часы. А времени у неё было настолько много, что она успела выучить наизусть все тома древней гримуарной библиотеки, спрятанной в недрах отеля.              Воспоминания, как назло, навевали ситуацию в саду с Оффендером. Внизу приятно потянуло, а по коже пробежались мурашки. Эмму невольно дёрнуло, словно у неё синдром Туретта, но нет. Она глубоко вдохнула и медленно выдохнула. Нужно держать себя в руках и не бросаться к сексуальному маньяку в постель — ведь он только и желает этого. Девушка изъявила желание принять душ. Дойдя до, казалось, нужной двери и потянув за ручку, она обнаружила за ней не ванную комнату, а что‑то наподобие кладовки. Безразличное, обыденное «М‑м» вырвалось из уст Эммы, и она с громким хлопком закрыла чёртову дверь. Нет, она не ошиблась — ранее на месте кладовки действительно находилась ванная.       Периодически этот проклятый отель будто издевался над ведьмой, меняя местами расположение дверей и локации за ними. Единственными стабильными точками были зал (или же гостевая) и кухонная зоны. По этой причине она буквально жила в двух «комнатах», изредка посещая спальню с удобной шикарной кроватью. Ведьма быстро нашла ванную комнату. Закрыв за собой дверь, она быстро скинула с себя одежду в бак для грязного белья.       Ванная сама по себе была просторной, и расположение оставалось привычным для девушки: слева — шикарная просторная ванна с изогнутыми латунными ножками, напоминающими когти неведомого зверя; напротив — раковина из цельного куска дымчатого оникса с едва заметными золотистыми прожилками. Её плавные, органичные формы словно вырастали из столешницы, будто природный минеральный цветок. Над раковиной висело огромное зеркало в раме из потемневшего серебра, украшенной затейливой вязью рун. Казалось, в нём видно всю комнату — и даже чуть больше: порой в глубине стекла мелькали тени, которых не должно было быть. На потолке привычной лампочки не оказалось — её не было, но при этом откуда‑то исходил свет. Он лился словно из воздуха, мягкий и рассеянный, не оставляющий резких теней.       А плитка! Чего стоила плитка — в приятных чёрно‑серых тонах с разводами под мрамор, выложенная сложным геометрическим узором, который при долгом разглядывании начинал едва заметно меняться. Дополняли картину пара изящных полочек из того же оникса, на которых аккуратно располагались флаконы с маслами, соли для ванн и прочие принадлежности для ухода за телом.       Режим переключён на душ. Первые холодные капли заставили поморщиться, но следом пошли горячие, почти обжигающие кожу. Лицо Эммы озарила улыбка: горячий душ словно психотерапевт — спасал от плохих, нежелательных мыслей и приводил ум в трезвость. Под струями воды она наконец позволила себе расслабиться. Мысли постепенно упорядочивались, а напряжение покидало тело. Эмма закрыла глаза, представляя, что стоит под настоящим дождём где‑то далеко отсюда — в лесу, где пахнет мокрой землёй и листьями, где нет ни проклятого отеля, ни Оффендера, ни этой бесконечной игры в прятки с собственной судьбой.       Ванные процедуры не заняли слишком много времени — Эмма уложилась в каких‑то 30 минут. Многие девушки бы ей позавидовали. Она провела бы чуть больше времени, если бы не накатывающее предчувствие — тягучее, словно вязкий туман, оно обвивало сознание, шепча о неминуемой перемене. Некоторые ведьмы славятся даром гадания, способностью видеть дальше, глубже, прозревать нити судьбы. В какой‑то степени и Эмме достался такой дар, но клетка, в которой она оказалась, не давала возможности раскрыться. Отель высасывал силы, приглушал интуицию, словно накрывал её дар толстым слоем войлока. И всё же сейчас предчувствие било в набат — громко, настойчиво.       Едва Эмма сделала шаг за бортик ванной, как раздался грохот за дверью — что‑то с грохотом ворвалось в её «жилище». Воду она давно выключила; лишь капли срывались с волос и тонкими струйками стекали на коврик под ногами. Кожа покрылась мурашками — не от холода, а от пронзившего её ужаса. Она затаила дыхание, стараясь не выдать своё местоположение. Тишина стала осязаемой, почти материальной — в ней можно было утонуть. Тихо, будто в матрице, где каждый звук под контролем, Эмма потянулась за полотенцем. Движения были плавными, выверенными — как у зверя, почувствовавшего опасность. В голове пронеслись чёткие, холодные мысли: 1. Это не Оффендер. Между ними существовало негласное правило, которое он пока что соблюдал: всегда оповещать о своём приходе. Его появление сопровождалось едва уловимым шорохом, запахом табака и старого дерева, а иногда — тихим, издевательским «Я здесь». Сейчас не было ничего из этого. 2. Это точно не из подчинённых. Да и с какой стати какой‑нибудь служанке врываться в её покои? Все знали: вторгаться без приглашения — значит рисковать здоровьем, а то и жизнью.        Эмма медленно отступила к стене, прижимая ткань к груди. Полотенце скользнуло по коже, обволакивая тело тёплым, почти живым коконом. Эмма медленно отступила к стене, инстинктивно прижимая ткань к груди — словно это могло защитить её от надвигающейся необъяснимой угрозы. В воздухе витал запах влажной плитки и лавандового масла, но его резко перебил странный, землистый аромат, исходивший от незнакомца. За дверью уже несколько мгновений раздавался невнятный бубнёж и шаркающие шаги, но ведьма не успела даже подумать о том, чтобы укрыться — дверь с грохотом распахнулась, и в ванную ввалился высокий мужчина. Он рухнул прямо на неё, сбив с ног; Эмма болезненно ударилась затылком о твёрдую плитку. Лишь мягкий коврик под головой немного смягчил удар — иначе она наверняка потеряла бы сознание. — С‑с‑с… Больно… — сквозь зубы прошипела девушка, морщась от резкой вспышки боли.        Одной рукой она судорожно придерживала полотенце, другой осторожно потёрла ушибленный затылок. Незнакомец по‑прежнему нависал над ней, застыв в нелепой, почти животной позе. В воздухе повисла тяжёлая, вязкая тишина, от которой звенело в ушах. Эмма медленно подняла взгляд. Перед ней было лицо… Бледное, почти мертвенно‑белое, лишённое привычных человеческих черт. Лишь едва заметные ямки и извилины намекали на расположение «глаз», «носа» и «рта». В этом странном облике всё же угадывалось что‑то знакомое. Беглым взглядом Эмма оценила его одежду — нелепую, словно собранную из кусков разных эпох и стилей. И тогда она поняла: перед ней один из братьев Оффендера — Трендер.       Её взгляд, полный немого возмущения и недоумения, казалось, мог бы прожечь в нём дыру. «Какого хрена?!» — читалось в каждой черте её лица. Трендер замер, словно статуя, стоя на четвереньках. Его тело будто окаменело, а в глазах — если эти углубления можно было назвать глазами — метался хаотичный вихрь мыслей. Он и сам не понимал, как оказался здесь. Побег от обслуживающего персонала, отчаянные попытки найти укромное место, бесцельное дёрганье за дверные ручки — и вот он, в чужой ванной, навалившись на мокрую девушку, которая явно только что закончила принимать душ. В голове царил хаос, сердце колотилось так бешено, что, казалось, готово было вырваться из груди. Розовое банное полотенце Эммы резко контрастировало с холодным, безжизненным интерьером ванной. И вдруг что‑то внутри Трендера дёрнуло.       На его лице, словно по волшебству, появилась «стрелка», очертив контур рта. Черты губ стали чётче, обретая почти человеческую форму. Мужчина медленно наклонился ближе — так близко, что Эмма почувствовала его дыхание на своей шее. Он глубоко вдохнул, втягивая аромат масел, пропитавших её кожу и волосы. — Прошу Вас, миледи, не выдавайте меня, — прошептал он, и его голос, низкий и хриплый, прокатился по её позвоночнику, вызывая волну мурашек. Затем он тяжело, обжигающе выдохнул ей в шею. Кожа Эммы мгновенно покрылась мелкими пупырышками, а поясница предательски выгнулась, словно подчиняясь неведомой силе. — Что за… — начала она, но её слова прервал громкий, настойчивый стук во входную дверь её апартаментов. — Тц! — цыкнув, Эмма резко оттолкнула от себя безликого, быстро вскочила на ноги и рванула к двери.       Трендер, всё ещё находясь в полусогнутом положении, прижал правую руку к сердцу, а левой опирался о пол. Его пальцы дрожали — то ли от адреналина, то ли от вспыхнувшего давнего, почти забытого чувства. Эмма на ходу щёлкнула выключателем — свет погас, погружая ванную в мягкий полумрак. Рядом с входной дверью стоял комод, на котором вечно копился хлам. Среди разбросанных вещей она нащупала колонку и, не глядя, нажала кнопку «плей». Заиграла музыка — спокойная, расслабляющая, с лёгким озорным мотивом, словно пытаясь сгладить напряжённую атмосферу.       Стук в дверь не прекращался. Эмма глубоко вздохнула, опустила ручку и приоткрыла дверь. — Сколько можно?! — с раздражённой напористостью воскликнула она, глядя на стоящих перед ней мужчину в строгой форме и двух горничных. — Прошу прощения за беспокойство, Госпожа, — почтительно склонил голову мужчина. — Вы не видели высокого безликого мужчину? Он в этот раз решил занавески и тюль посрывать во всём отеле! Аргументировал это тем, что ткани безвкусны! А когда мы попытались его остановить, он бросился бежать. — Нет. Я никого не видела, — отрезала Эмма, выдерживая паузу. — Да и к тому же… как я могу увидеть кого‑то за закрытой дверью в ванной? А теперь оставьте меня в покое!       С этими словами она резко захлопнула дверь, отрезая поток извинений и оправданий. На мгновение прислонилась к прохладной поверхности, пытаясь унять дрожь в руках и сбивчивое дыхание. Музыка всё ещё играла, но теперь её мелодия казалась насмешливой, почти издевательской. Эмма медленно обернулась. В полумраке ванной комнаты силуэт Трендера выглядел ещё более загадочным и пугающим. Он всё ещё сидел на полу, но теперь его поза была более собранной, а взгляд — пронзительным. — Вы… вы всегда так эффектно появляетесь? — процедила она, стараясь, чтобы её голос звучал твёрдо, но в нём всё же проскальзывали нотки растерянности. Трендер медленно поднялся на ноги. Его движения были плавными, почти грациозными, несмотря на недавнюю неуклюжесть. — Прошу прощения за вторжение, — произнёс он, и в его голосе прозвучала непривычная для безликих мягкость. — Я не знал, куда ещё можно… Эмма скрестила руки на груди, полотенце чуть сползло, но она даже не попыталась поправить его. — Не знал он… — тихо, со злобой пробубнила Эмма себе под нос, и её пальцы непроизвольно сжались в кулаки. — В этом проклятом месте сотни, если не тысячи дверей! И вот надо было вам каким‑то чудом наткнуться на мои апартаменты!       Трендер виновато опустил голову, потупив взгляд в пол. Его безликое лицо, обычно лишённое эмоций, сейчас словно сморщилось, выдавая смущение. Эмма же вся излучала злость и негодование — каждая черта её лица, каждый жест кричали о возмущении. Между ними вдруг возникла дистанция — ощутимая, почти материальная. Ещё минуту назад её не было: момент требовал близости, соприкосновения тел. Но теперь… Теперь Эмма отступила, словно очнулась от наваждения. Она тяжело выдохнула, опустив веки. Перед глазами тут же вспыхнула картина: она на холодном полу ванной, над ней — безликий, его дыхание обжигает шею… Красный румянец мгновенно окрасил её щёки. Эмма резко распахнула серо‑голубые глаза, будто пытаясь прогнать наваждение. — Стоит и молчит… Можете из ванной выйти уже и присесть, — бросила она, небрежно махнув рукой в сторону дивана. — Хорошо. И можно на «ты», без формальностей, — тихо ответил Трендер, нерешительно переступая порог ванной и входя в гостевой зал.       Только оказавшись вне помещения, наполненного ароматом масел и целительных трав, он наконец осознал, что именно его смутило с первого мгновения. Из каждого уголка комнаты тянулся едва уловимый, но безошибочный запах брата. Сверхчуткое обоняние безликого мгновенно распознало его. Трендер напрягся. Возникло почти непреодолимое желание поскорее покинуть территорию, помеченную Оффендером. Но внутри него тут же разгорелся спор: что‑то удерживало его на месте. Что‑то… или кто‑то.       Безликого зацепила эта девушка. Да, с первого взгляда. У модельера был намётанный глаз на прекрасных особ — он всегда знал, кто достоин внимания, а кто нет. И Эмма… Она определённо была из первых. Он сел на диван, бросив короткий взгляд на ведьму. Она стояла, скрестив руки на груди, и выглядела одновременно раздражённой и… уязвимой. Трендер закинул левую ногу на правую, пальцы сплёл в замок, пытаясь унять внутреннее волнение. Эмма словно почувствовала его невысказанный вопрос. — Мы не спим, — отрезала она. — Что? — Трендер недоумённо посмотрел на неё, не сразу уловив смысл. Ведьма потёрла переносицу, будто собираясь с силами, а затем чётко, по слогам, произнесла: — Господи… Мы. Не. Трахаемся. С. Твоим. Братом. — А… — только и смог выдавить из себя Трендер. Камень упал с плеч, но всё же его не отпускало ощущение, что брат здесь бывает. Часто. Слишком часто. Эмма, явно не желая продолжать этот неловкий диалог, резко развернулась. — Сиди тут, смотри в окно и не поворачивайся, — бросила она через плечо и направилась к дверям, за которыми хранилась её одежда.       Трендер послушно уставился в окно. За стеклом расстилался мрачный, туманный пейзаж — вечный спутник этого проклятого места. Но мысли его были далеко. Он слышал, как одна за другой открываются и закрываются двери, как Эмма что‑то ищет, бормочет под нос. Наконец раздался её торжествующий возглас: — Наконец‑то!       В этот момент по правую сторону от дивана раздался негромкий шлепок. Трендер чуть повернул голову и увидел… розовое полотенце. То самое, которым она прикрывалась в ванной. Волею судьбы он повернулся чуть сильнее — и замер. Перед ним, спиной к нему, стояла обнажённая Эмма. Линия её позвоночника, плавный изгиб талии, пухлые бёдра — всё это на мгновение ослепило его. Внизу живота снова приятно потянуло, как и в тот момент, когда он впервые оказался в её ванной. Да, его брат хоть и любил каждую особу женского пола, но однозначно имел вкус. Он резко отвернулся, глубоко вдохнул и медленно выдохнул, пытаясь взять себя в руки. Тишина. Только её шаги, шуршание одежды, звук застёгивающейся молнии. И его собственное, слишком громкое дыхание. Наконец она заговорила: — Можешь расслабиться и повернуться.       Безликий модельер повернулся и ужаснулся. Оверсайз‑футболка варёного серого цвета и розовые шорты в белый цветочек, больше смахивающие на нижнее бельё по фасону — панталоны. Трендер вскинул руки, воскликнув: — Что за внешний вид! Миледи! Это отвратительно!       Модельер встал с дивана и стремительно направился к двери гардероба. Схватился за ручку, опустил вниз и потянул на себя. Шикарнейший гардероб предстал взору безликого. Ряды вешалок, переливы тканей, игра оттенков — всё кричало о богатстве выбора. Но его уверенность тут же сдала его с потрохами Эмме. Ведьма скрестила руки на груди, уголки губ изогнулись в хитрой, язвительной улыбке. — Подглядывал, значит, — игриво, словно мяч в спину, выкинула ведьма Трендеру.       Модельер дрогнул, но отпираться не стал. Звенели одна за другой вешалки, что‑то летело на пол, что‑то — на спинку дивана. Модельер был слишком искусен и придирчив к одежде, оттого постоянно шил всё сам. Каждая вещь в его руках будто оживала, обретала характер, становилась произведением искусства. Эмма только подошла к гардеробу и облокотилась на дверной косяк, всё так же наблюдая за всем с усмешкой. Вот какое будет разочарование для безликого, когда тот поймёт, что ни одна выбранная тряпка попросту не налезет на неё. Каждая вещь отличалась друг от друга не только пошивом и модой, но и десятилетием. Из‑за проклятия Эмма сменила множество тел, а вместе с ними — и одежду, и вкусы. Здесь соседствовали: — шёлковое платье эпохи ар‑деко с бахромой; — мини‑юбка семидесятых с геометрическим принтом; — объёмный свитер девяностых; — ультракороткое платье нулевых из металлизированной ткани.       Трендер метался между рядами, вытаскивал то одно, то другое, прикидывал, отбрасывал, снова возвращался. Его пальцы скользили по тканям, оценивая фактуру, цвет, крой. Он шептал себе под нос: — Нет… это слишком вычурно… это устарело… это не её стиль…       Эмма молча наблюдала, наслаждаясь его замешательством. В её глазах плясали озорные искорки. Она знала: любая попытка подогнать её под шаблон обречена на провал. Её сущность не вмещалась в рамки модных трендов, её история не укладывалась в хронологию сезонов. Наконец Трендер замер, держа в руках винтажное платье из тёмно‑синего бархата с высоким воротом и длинными рукавами. Он обернулся к Эмме, в его взгляде смешались отчаяние и восхищение: — Это… это может сработать, — произнёс Трендер, и в его голосе смешались неуверенность и робкая надежда.       Эмма медленно выпрямилась. В её движениях не было спешки — лишь холодная, почти механическая решимость. Она подошла ближе, и её пальцы невесомо коснулись бархата: ткань отозвалась приглушённым шелестом, словно вздохнула под прикосновением. Не говоря ни слова, Эмма забрала платье и скрылась за углом, полностью исчезнув из поля зрения Трендера. Он понял без объяснений. Молча вернулся к вешалкам, снова погрузившись в перебирание тканей, оттенков, силуэтов. Каждая вещь будто шептала ему что‑то своё, но ни одна не звучала так, как нужно. Спустя минуту Эмма вернулась. Её лицо было бесстрастным, а голос — ледяным, лишённым даже тени разочарования: — Ни одна тряпка на этой вешалке не сходится на этом теле.       Трендер резко обернулся. Машинально приложил ладонь к щеке, словно пытаясь осязать реальность происходящего. В его глазах читалось непримиримое упорство: он не верил, что преображение невозможно. Если не это платье — найдётся другое. Если не платье — что‑то иное. Рано или поздно он отыщет ту самую вещь, способную раскрыть её сущность. — Что? Ты сам сказал, что должно сработать. Как видишь, не сработало, — в её тоне прорезалась резкая, почти злобная нота. Она обвиняла его, хотя он молчал. Но молчание и было ответом. Трендер глубоко вдохнул, собираясь с мыслями. Наконец, тихо, но твёрдо произнёс: — Любой вещи можно дать вторую жизнь. Либо создать новую — идеально подходящую. Сними и выкинь его. — Я тебя выкину! — резко бросила Эмма. В её глазах вспыхнул недобрый огонь. — Мало ли какое тело достанется в следующий раз, пусть лежит.       Она развернулась, на ходу начиная снимать платье. Трендер погрузился в раздумья настолько глубоко, что заметил лишь в последний момент: когда Эмма заходила за угол, на её округлых бёдрах мелькнули чёрные кружевные стринги. Безликий закрыл лицо руками, глубоко задышал, пытаясь унять внутренний хаос. Мысли кружились вихрем, образы сменяли друг друга — но ни один не складывался в цельную картину. Вскоре Эмма вернулась, облачённая в свою привычную, любимую одежду — ту, в которой чувствовала себя комфортно и свободно. Платье она небрежно швырнула на спинку дивана, словно отметая саму идею преображения. — Я надеюсь, ты уберёшь за собой, — бросила она, направляясь в сторону кухни. — Я не то чтобы какая‑то ленивая или ещё что‑то. Просто показ мод мне в хуй не упёрся. Это шоу было сугубо твоё желание.       Она прошла через гостевую зону, оценивая удобство открытой планировки: кухня, плавно перетекающая в гостиную, создавала ощущение простора и свободы. Эмма остановилась у кофемашины, не оборачиваясь, и спросила: — Кофе или чай?       Трендер провёл рукой по лицу, пытаясь собраться с мыслями. Хаос в голове понемногу отступал, оставляя место холодной ясности. Он посмотрел на брошенное на диван платье — тёмно‑синий бархат безжизненно обвис, словно утратив магию, которой казался наделённым всего несколько минут назад. — Кофе, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Чёрный. Без сахара.       Эмма кивнула, не оборачиваясь. Её движения были размеренными, почти ритуальными: щелчок кофемашины, шум перемалываемых зёрен, аромат, медленно заполняющий пространство. Кухня, открытая и просторная, вдруг показалась слишком большой — каждый звук эхом отдавался в пустоте, подчёркивая неловкость момента. Трендер подошёл к дивану, аккуратно сложил платье и положил его на край. Затем медленно обошёл комнату, собирая разбросанные вещи. Вешалка за вешалкой возвращались на свои места, хаос уступал порядку — так он всегда восстанавливал контроль, когда мир вокруг начинал рассыпаться на части. — Ты никогда не задумывалась, — начал он, не глядя на Эмму, — что проблема не в вещах, а в том, как ты их видишь? Она обернулась, опираясь на столешницу. В её глазах мелькнуло что‑то неуловимое: то ли раздражение, то ли любопытство. — И как же я их вижу? — Как приговор. Как нечто, что должно либо идеально подойти, либо быть отвергнуто. Но одежда — это не суд. Это диалог. Эмма усмехнулась, но в этой усмешке не было прежней язвительности. — Диалог с кем? С куском ткани? — С собой. С тем, кем ты хочешь быть в этот момент. — Трендер наконец повернулся к ней, его взгляд был твёрдым, но не агрессивным.       Она замолчала, задержав взгляд на Трендере: в её глазах промелькнуло нечто новое, почти неуловимое — не просто любопытство, а робкая искра заинтересованности. Но миг длился недолго. Кофемашина издала короткий, чёткий сигнал, разрывая нависшую тишину, и Эмма тут же отвернулась, словно ухватившись за этот звук как за предлог уйти от разговора, который заставлял её чувствовать себя неуютно. Плавным, почти ритуальным движением она сняла с подставки готовую чашку, поставила на её место другую, нажала на кнопку — машина зашумела, втягивая зёрна, наполняя кухню густым, обволакивающим ароматом свежесваренного кофе. Эмма действовала машинально, но в каждом жесте читалась осознанная неторопливость: так она всегда поступала, когда нужно было спрятать волнение за привычными действиями.       В голове крутились мысли, одна за другой, как листья в осеннем вихре. Она одновременно хочет быть собой и сразу никем. Рассыпаться на атомы, раствориться в воздухе, исчезнуть из этого мира, словно её и не было. А ту, первую Эмму, ту, что была когда‑то, она едва ли помнила. Образ расплывался, стирался, как рисунок на мокром песке. И вряд ли такое существо, как Трендер, сможет её понять. В его мире всё было чётко, выверено, подчинено правилам: линии кроя, оттенки тканей, силуэты. Его интересовали одежда, шитьё, мода — и, конечно, прекрасный пол. Последние выводы Эмма сделала сама, остальное — из рассказов Оффендера.

Ох, Оффендер…

      Мысль о нём кольнула изнутри, неожиданно острая. Они давно не общались по‑настоящему — лишь мимолётные встречи в саду, пустые заигрывания, ничего существенного. Видимо, он увлёкся новой «игрушкой», которая пришла на смену Эмме. Роза. Она так и не приняла её. Вернее, даже не так: безликий насильник никогда и не предлагал ей этот шипастый цветок напрямую. Лишь однажды, в суматохе, Эмма заметила её — нежно-голубую, высокую, стройную, в вазе из голубого хрусталя на подоконнике спальни. Роза стояла там, молчаливая, прекрасная, будто застывший символ чего‑то недосказанного. Но Эмма не прикоснулась к ней. Не приняла. И потому между ней и Оффендером не возникло никакого одностороннего контракта. На всякий случай она избегала той комнаты. Да и сам Оффендер никогда ничего не говорил по этому поводу.       Спустя пару мгновений её любимый напиток был готов — чёрный кофе с перцем. Эмма давно открыла для себя эту странную, но притягательную комбинацию. Больше всего она полюбила розовый перец — с его ягодными, слегка сладковатыми нотами, которые добавляли напитку неожиданную глубину. Иногда баловалась сычуаньским: он вносил в кофе цитрусовую свежесть и лёгкое, почти щекочущее покалывание на языке. Этим вечером она выбрала сычуаньский. Эмма взяла обе чашки, аккуратно отнесла их на столик напротив дивана, затем снова вернулась на кухню. Теперь её внимание привлекли шкафчики — она открыла один, другой, искала что‑то сладкое, что могло бы уравновесить остроту напитка. Трендер, закончив с уборкой, вернулся на своё место на диване. Хаос в голове постепенно утих, посторонние мысли отступили, оставив лишь ясную, почти хрустальную тишину. Он посмотрел на чашки: одна стояла ближе к нему, и он решил, что это его порция. Взяв чашку за ручку, сделал первый глоток. И тут же закашлялся. Острота сычуаньского перца взорвалась на языке, словно крошечная молния, пронзив нёбо и заставив глаза слезиться. Он поспешно поставил чашку обратно, пытаясь справиться с неожиданной вспышкой ощущений. — Что в кофе?! — возмущённо выдохнул он, проводя ладонью по губам. — А? Перец в кофе, — ответила Эмма с усмешкой, даже не повернувшись. В её голосе звучала привычная ирония, будто подобная сцена разыгрывалась между ними не в первый раз. — Перец?! Зачем?! — Затем, что это моя чашка. Твоя стоит рядом, — она наконец обернулась, и в её взгляде плясали насмешливые искорки. — Да? Прошу прощения за моё невежество. — Я привыкла уже, — бросила она, доставая из шкафчика плитку тёмного шоколада с малиновой крошкой. Бросила её на столик между ними, словно небрежный жест, но в нём читалась скрытая забота — или, может, просто привычка.       Трендер осторожно принюхался к своей чашке. В аромате его кофе не было ни намёка на остроту — лишь мягкий, обволакивающий запах свежемолотых зёрен. Он сделал небольшой глоток, на этот раз внимательно следя за ощущениями. Тепло разлилось по телу, принося долгожданное успокоение. — Ты всегда так… экстраординарна? — спросил он, наблюдая, как Эмма обхватывает свою чашку ладонями, словно грея их. Пар окутывал её лицо лёгкой дымкой, смягчая резкие черты и придавая облику загадочность. — А что, нравится? — она слегка наклонила голову, рассматривая его сквозь завесу пряного тумана. — Весьма… странно, — признал Трендер, осторожно принюхиваясь к своей чашке. Аромат остывающего кофе всё ещё дразнил ноздри оттенками цитруса и едва уловимой остроты. — Да, знаешь, на Кубе говорят: «Кофе — как любовь. Он должен быть горячим, как ад, чёрным, как дьявол, и сладким, как поцелуй», — Эмма наконец опустилась в удобное мягкое кресло напротив собеседника, подогнула колени, словно пытаясь сжаться и спрятаться в его объятиях. Трендер задумчиво провёл пальцем по краю чашки. — Любопытная метафора. Но разве любовь не может быть разной? Не обязательно горячей или чёрной… — Может, — кивнула Эмма, отламывая кусочек шоколада. Она медленно положила его на язык, наблюдая, как тает тёмная плитка с малиновой крошкой. — Но люди так любят ярлыки. Хотят всё разложить по полочкам, подогнать под стандарты. — Я считаю, что ты слишком привык к шаблонам, к тому, что «должно быть», — продолжила она, глядя ему прямо в глаза, точнее, во впадины. — Ты ищешь идеальное платье, как будто оно способно всё исправить. Но иногда достаточно перца в кофе.       Её слова повисли в воздухе, наполняя пространство непривычной откровенностью. Эмма разговаривала с ним так, будто они знакомы всю жизнь — и в то же время между ними лежала пропасть непонимания, которую ни один не решался перешагнуть. Она внимательно рассматривала гостя, впервые позволяя себе вглядеться в детали его облика. Сперва она не поняла, почему посчитала его образ странным. Но теперь разглядела: — Прямые чёрные брюки со стрелками, расширяющиеся книзу у щиколоток — словно эхо давно ушедшей эпохи. — Белая рубашка, манжеты которой аккуратно выглядывали из‑под рукавов коричневого вязаного свитера. — Изумрудно‑зелёный шёлковый шарф, свободно повязанный на шее — яркий, дерзкий акцент. — Очки, явно носившие декоративный характер. Оффендер никогда не упоминал о проблемах со зрением у Трендера. — Туфли из натуральной кожи, выглядевшие так, словно их изготовили в какой‑то древней «эпохе». Весь его облик был вычурным, продуманным до мелочей — словно он сам являлся произведением искусства, живым манифестом стиля.       Трендер вдруг слегка оттянул шарф и расстегнул две верхние пуговицы рубашки. От горячего кофе ему стало жарко, и этот простой жест неожиданно придал его образу человечности, стёр часть нарочитой безупречности. В этот момент безликий призадумался о девушке, сидящей напротив. Его профессиональный взгляд невольно анализировал её — не столько внешность, сколько ту неуловимую ауру, что окружала её подобно невидимому шлейфу.       Гардероб Эммы сочетал в себе не просто разные модные тенденции — он перекидывал мосты сквозь века. Не последние десятилетия, нет: там, в недрах её комнаты, угадывались отголоски столетий. Мельком, тогда в гардеробе, в глаза бросились несколько колец и подвесок явно старинного происхождения — ближе к средневековью. Такие «безделушки» Трендер видел лишь у нескольких чрезвычайно богатых и влиятельных людей, и то лет двести назад. Но леди явно не высказывала предпочтений ни в носке украшений, ни в ярких выразительных образах. Её стиль был… свободным, и не подчинённым правилам, не скованным канонами. Та комната, тот гардероб, были преисполнены разной энергетикой и запахом — но между всеми этими вещами было что‑то общее: не стиль, не эпоха, не цвет, что‑то глубже. Трендер левой ладонью провёл по своей шее, слегка наклоняя голову вправо. Суматоха, наводимая самим модельером, давала о себе знать: энергия била через край, а настроение и внимание переключались быстрее, чем по щелчку пальцев. — Жарко или шея затекла? — прервала паузу девушка, её голос прозвучал мягко, почти заботливо. — И то и другое, — признался Трендер, слегка улыбнувшись. Он опустил руку, но не спешил возвращать шарфу его прежнюю строгость. — Вся эта суматоха, это место… прям вымотали меня. — Хах, — усмехнулась Эмма, и в этой усмешке не было ни капли насмешки, лишь горькое понимание. — Действительно…       Безликий откинулся на спинку дивана и упёрся взглядом в потолок. Его мысли метались, словно птицы в клетке: вопросы, на которые он не решался найти ответы, образы, которые не хотел признавать. Ведьминский дар предсказания навевал ощущение, будто он жаждет что‑то спросить — но каждый раз останавливается на пороге откровения. Эмма же давно научилась жить с этим даром, как с фоновым шумом. Она могла игнорировать его, словно надоедливый гул, и лишь изредка обращалась к его силе — когда это было действительно необходимо. Последний глоток кофе. Чашка опустошена и гордо поставлена на стол, словно некое достижение. Но внезапно воздух стал густым, давящим. Стены будто медленно сужались, сжимая пространство вокруг неё. Тремор рук усилился, дыхание сбилось — каждый вдох давался тяжелее предыдущего.       «Ты ничто. Просто пыль под ногами тех, кто действительно имеет силу», — прошипел голос в её голове, резкий и беспощадный, словно лезвие. Эмма схватилась одной рукой за футболку, до боли в груди прижимая ладонь к сердцу. Пальцы второй руки судорожно сжались на подлокотнике кресла. Она попыталась встать — но ноги предательски подкосились, и ведьма шлёпнулась на пол. От шума Трендер вздрогнул. Завидев собеседницу на полу, задыхающуюся, он тут же ринулся к ней, ловко обогнув стол. — Миледи, что с тобой? Что происходит? — в голосе мужчины звучало неподдельное беспокойство. Девушка не ответила. В голове снова раздался голос, ещё громче, ещё язвительнее:

«Думаешь, ты чего‑то стоишь?»

Безликий схватил девушку за плечи. Её трясло, она задыхалась, взгляд метался, не находя опоры. Резко Эмма сжала левую ладонь в кулак — и выкрикнула: — ТИХО!       В ту же секунду окна во всём помещении распахнулись будто ударной волной, впуская свежий, слегка морозный воздух. Холод обжёг кожу, отрезвляя. Боль от впившихся в ладонь ногтей вернула ясность сознания. Трендер замер и на всякий случай замолчал. Эмма медленно выдохнула, затем ещё раз — глубже, ровнее. Эмма медленно выдохнула, затем ещё раз — глубже, ровнее. Воздух, наконец, стал послушным, проникая в лёгкие без сопротивления. — Прости. Это… бывает, — её голос звучал приглушённо, словно она говорила сквозь толщу воды. — Что это было? — тихо спросил он, не отпуская её плеч. Пальцы невольно сжались сильнее, будто пытаясь удержать её в этом мгновении, в этой реальности.       Она покачала головой, пытаясь подобрать слова. Эмма подняла взгляд на безликого. Его лицо оказалось слишком близко.

«Ты даже не властна над своей жизнью, телом и чувствами»

      Голова гудела, мысли спутались в клубок. Но где‑то на самой грани сознания вспыхнула упрямая искра: «Я могу. Я всё ещё могу». Дрожащими руками она потянулась к нему. Пальцы, едва слушавшиеся, всё же нашли ворот его рубашки — и сжали ткань с неожиданной силой. Трендер замер, искренне не понимая, что происходит. Линия бровей поднялась, изгибаясь в удивлении, когда Эмма, преодолевая внутреннюю бурю, накрыла своими губами линию его губ. Поцелуй вышел неровным, почти отчаянным — но в нём была жизнь. Настоящая, пульсирующая, вопреки всем голосам, вопреки давлению стен и тяжести невидимых цепей. Она прижала его к себе за ворот рубашки, будто цепляясь за спасительный край обрыва. И тогда тяжёлая дверь, сдерживавшая хаос в душе безликого, дала трещину. Тонкая линия превратилась в полноценные губы и рот. Длинным чёрным языком Трендер ворвался в рот девушки, страстно отвечая на поцелуй. Его руки скользнули по её спине, прижимая ближе, будто пытаясь растворить границу между ними.       Время остановилось. Звуки исчезли. Остались только их дыхания, переплетённые, рваные, горячие. Только биение двух сердец, сначала хаотичное, потом постепенно синхронизирующееся в едином ритме. Эмма первая разорвала поцелуй — резко, будто очнулась. Отпрянула, тяжело дыша, глаза широко раскрыты, зрачки расширены. Её пальцы всё ещё сжимали ткань его рубашки, но теперь это было скорее хваткой за опору, чем проявлением страсти. Трендер медленно отстранился, дыхание сбивчивое, взгляд затуманен. Он провёл рукой по губам, словно пытаясь осознать, что только что произошло. — Это… — начал он, но слова застряли в горле. — Не надо, — перебила Эмма, поднимая руку. Её голос дрожал, но в нём появилась твёрдость. — Не спрашивай.       Она отвернулась, пытаясь собрать себя по кусочкам. Пальцы всё ещё подрагивали, но теперь уже не от слабости — от напряжения, от отчаянной попытки удержать контроль над собой, над этим мгновением, над всем, что грозило рассыпаться в прах. Безликий облизнул губы, словно стараясь навсегда запомнить вкус — терпкий, солёный, пронизанный дрожью её дыхания. Рот не возвращался в прежнее состояние, и эта непривычная полнота ощущений странным образом будоражила. Он улыбнулся — не той безупречной, выверенной улыбкой модельера, а какой‑то иной, почти похитительской, будто только что завладел чем‑то бесценным. — Кажется, я начинаю «его» понимать, — проговорил он, и голос звучал иначе, чем раньше — глубже, ровнее, словно он наконец нашёл точку опоры в этом хаосе.       В комнате повисла тяжёлая тишина, пропитанная невысказанными словами и неосознанными чувствами. Воздух дрожал, как натянутая струна, готовая сорваться в любой момент. Трендер потянулся к девушке, положил руку на плечо и мягко, но настойчиво развернул её к себе. Эмма только сейчас осознала, к чему приводят внезапные, страстные поцелуи с мужчиной, чья природа столь же загадочна, сколь и притягательна. Разгорячённый безликий снова приблизился к ней, но в этот раз Эмма твёрдо решила отстраниться. Он переместил руку на её бедро, слегка сжал кожу — и в тот же миг мир перед глазами Эммы рассыпался на осколки. Резкий взмах руки — и Трендер исчез, будто его и не было. А ей вдруг отчаянно захотелось прилечь, уснуть, провалиться в небытие. Усталость нахлынула волной, такой всепоглощающей, словно она не спала несколько дней подряд. Безвольной игрушкой она обмякла прямо на полу, проваливаясь в мир сновидений. Такова была плата за использование своих сил в убыток себе.       Трендер едва прикоснулся к даме, как его с головокружительной скоростью перенесло в другое место. С грохотом он упал на пол уже знакомой комнаты — номера Слендера. В гостевой на диване в тот момент отдыхал его брат Сплендер. На шум из соседней комнаты практически вылетел Старший брат. Младший от испуга вскочил с дивана. Оба молча уставились на внезапно появившегося третьего. Слендер беглым, но цепким взглядом оценил состояние брата и тут же пришёл к выводу: снова кому‑то досталось от Трендера. — Тренди! Ты в порядке? — Сплендер подбежал к брату, помогая тому подняться. — Да… Всё нормально, — Трендер встал, потирая ушибленные места. Его одежда была растрёпанной, волосы в беспорядке, а на лбу проступила испарина. — И за что нам такое наказание… — тихо прошипел Старший, бросая на братьев усталый взгляд. Не дожидаясь ответа, он развернулся и удалился в свою спальню, предварительно закрыв дверь на ключ. — Так почему ты упал? — У весельчака сон как рукой сняло. Он отпустил брата, но не сводил с него пристального взгляда, изучая его растрёпанный вид. — Кажется, ты горишь, — Сплендер приложил ладонь ко лбу Трендера. И действительно — кожа была горячей, почти обжигающей. — Отъебись, — грубо отрезал Трендер, шлёпнув тыльной стороной кисти по руке брата. Сплендер убрал ладонь, стараясь сохранить нейтральное выражение лица, хотя в глазах мелькнула тень обиды. Он медленно протёр место, куда пришёлся удар, будто стирая не только прикосновение, но и всю нелепость момента. — Иди к себе, раз тебе моя помощь не нужна, — процедил младший из братьев, голос звучал ровно, но в нём угадывалась горечь.       Трендер ничего не ответил. Он лишь резко развернулся на каблуках, будто лезвие, рассекающее тишину, и направился прочь из номера Слендера. Его шаги отдавались глухим эхом в пустом коридоре, а в голове крутились обрывки мыслей — о Эмме, о поцелуе, о том странном чувстве, будто он наконец коснулся чего‑то настоящего, но тут же потерял.