синицы

Они никуда не уезжают и не улетают, потому что он запирается дома. Он не выходит, чтобы поднабрать продуктов, не выбирается за сигаретами, пса толком не выгуливает. Удобно устроился, нашел время, когда следует перебояться, чтобы позже не попасть впросак. Он никому ничего не должен. Исключительно в эту минут он никому ничего не должен. Он принадлежит своим друзьям, но он не должен открывать им дверь прямо сейчас, если его силы в моральном плане иссякли. Он не голоден. Его тошнит и есть кажется глупой затеей. Он просыпается с мыслью о том, что мог бы быть богом в прошлой жизни или в следующей. Может, богом бездарности; может, богом усталости; может, богом пустого оружия. Быть пустым — это не плохо. Быть пустым — это никак. Жить — это быть воспринимаемым. Если тебя воспринимают, пусть и субъективно, ты можешь рассчитывать на пространное существование. Мнение не может быть объективным. Восприятие всегда предвзято. Предмет не является тем, чем ты воспринимаешь его. Цвета, запахи, вкусы, температурные ощущения — это то субъективное, что лично ты сопрягаешь с чем-либо. И ему следует смириться с тем, что он, Ким Намджун, — это не то, чем кажется. Он — результат чьего-то восприятия. Переработка либерального мышления. Кусок картины, дорисованный произвольно и в одну из самых последних очередей. Такое бывает, такое имеет место. Дело не в пространственной и абстрактной философии. Но если прямо сейчас, прямо в эту секунду, кто-то перестанет воспринимать Намджуна, он, как человек, как существо, как фигуральный предмет, просто исчезнет. Потому что существование — это всего лишь вопрос восприятия. Они стучат в его дверь почти с определяемой очередностью, потому что он не поднимает трубку и не отвечает на сообщения. Как будто Намджун хочет перестать быть воспринимаемым. Свобода от образности, никаких указов по внешнему виду. Он может похудеть и умереть; он может потолстеть и умереть. Все сводится к тому, что труп — это продукт прекращения воспринимаемости. Он может прикинуться шлангом; может прикинуться трупом. Ким Намджун может избавиться от тягот собственного имени только в том случае, если ему удастся потеряться из виду. Он не открывает, даже когда стучит Сокджин. Но он открывает, когда спустя дня три-четыре, к нему стучится Давон. На ней бежевое пальто и бордовый шарф. Она вытаскивает кончик носа и поднимает глаза, когда Намджун приоткрывает дверь: через щелку к телу подбирается влажный холодный ветер. — Я волновалась, — вздыхает она: такая маленькая бежевая точка, которая вздыхает, переживает, волнуется за всякого мужчину, обнимающего ее горячее сердце. — Я знаю, — он не выглядывает, не позволяет ей рассмотреть свое лицо: смотреть не на что, опухшие глаза и огромный голодный рот. — Можно поесть у тебя? — она переминается с каблучка на каблучок. — У меня по нулям. — Тогда давай закажем? — Давон прикладывает свою совершенно обнаженную ладонь к холодной двери, но так и не толкает ее, чтобы войти. В его жизни не так много женщин, которым он готов простить все. Которых он готов вот так впустить, открыв дверь в тот момент, когда вообще не хочется никого видеть. Его Давон настолько милая и теплая, а он настолько голоден и одинок, что по-другому поступить и не получается-то. Он позволяет ей войти, потому что ему всегда мало ее внимания. Потому что ему страшно хочется быть обнятым, быть в тепле, в любви, в женской ласке. Стыдно признать, но к кому Намджун еще может обратиться за этим? Повсеместное гей-прайдство — это вполне себе ясное дело: они росли мужчинами среди мужчин, женщины превращались в руки вскормки и защиты, но мужчины, их поведение, их повадки и их манеры по-животному поднимались на ступени идеала. Все хотят вкусить свой идеал. Это обычное человеческое желание. Верующие и прочие фанатики всегда хотят прикоснуться к своему Богу, оттого и мечтают да чистятся ради Рая. Но Намджун не был все это время среди мужчин. До определенного момента — да, но дальше он видел любовь и внимательность исключительно от женщины, которая после и только в силу злоебаных обстоятельств вынуждена была оставить его. А теперь перед ним, у него, есть только Чон Давон. Женщина, которая накормит, приголубит, согреет и обласкает, как отца, как брата, как мужчину, как сына. Он так соскучился по ней наедине. Давон обнимает его сама: привстает на носочки, целует в щеку и прижимает к себе, кутая в руки. Ее пальто холодное, от нее веет прохладой зимы, которая совсем не за горами. Но ее пальто раскрывается, и Намджун чувствует слишком много тепла. Наверняка от него самого прет потом, желчью и собачьей шерстью, наверняка не в таком виде нужно встречать эту женщину. Но у него не было сил для вида получше. Давон даже не воротит нос. Она спрашивает, почему его глаза такие красные и опухшие, и у него не находится смелости признаться, что он плакал над своими детскими фотографиями с семьей. Он пожимает плечами, моргает, смотря в пол, а потом помогает Давон развязать этот красивый теплый шарф. Давон просит его принять душ, пока они ждут две коробки пиццы. Давон не поинтересовалась тем, хочет ли он есть и какую пиццу предпочитает. Она просто все решила и попросила его принять душ, чтобы скоротать время ожидания. Давон недолго играет с Ямазаки, выпускает его на улицу, удостоверившись сначала, что пес не выбежит за пределы двора, потом заботится о корме в его миске. Она перемывает грязные стаканы. Она выбрасывает окурки и ополаскивает пепельницу. И это все, чем Намджун мог устроить беспорядок. Никакой крови, мяса, разбросанной одежды и тонны осколков. Никакого чрезмерного драматизма. Взрыв будет громким, но пока все сотрясается в тишине. Он моется не старательно. Он моется так, чтобы от него просто не несло мертвечиной. На волосы почти не хватает сил, но он собирается и кое-как елозит в корнях нашампуненными пальцами. Одевается в то чистое, что буквально на ходу вытащил из шкафа. Просушивает волосы полотенцем и бросает его мокрым прямо на пол ванной. Мыльно-рыльные можно считать завершенными и привалиться на диван с чувством выполненного долга. На Давон черные джинсы. Ее аккуратные ноги в них кажутся еще более тонкими. Черная блузка под горло. Она коротко раздумывает, как ей стоит усесться рядом с Намджуном, но он просто тянет ее за руку на себя. Она ложится сверху, умещается в его руках как подмятое одеяло. Теплая, совсем маленькая, такая нежная. И словно бы он может сломать ее, если приложит чуть больше силы. Словно бы он и есть разрушение. То, что ломает этот город и уничтожает человека изнутри. Просто абстрактное разрушение. Черный песок или искрошенный пепел, подхваченный холодным ильсанским ветром. Он перебирает ее волосы и даже не краснеет, когда его желудок прямо в Давон громко урчит, кажется, вибрируя. Она посмеивается тихонько, потирается щекой о грудину и снова замолкает. От нее пахнет мучным. Как пахнет уютом в доме или хлебом в пекарне. Немного творога, немного корицы, чуть-чуть розмарина, много сахарной пудры. Давон пахнет домом. Намджун не контролирует силу объятий, но сжимает ее так крепко, как только может. И все ради того, чтобы попытаться сохранить запах дома в доме, где пахнет физическим тухляком и моральным разложением. Идиотизм. Он не ест, хоть и вкусно пахнет. Он не отказывается, не говорит «нет», он просто молчит и не ест. Давон примеривается, приглядывается, потом берет нож и режет куски на части, чтобы кормить впоследствии оказалось проще. И вот с ее рук он ест. Ест как покладистый пес, как прилежный больной, как примерный ребенок. Моментами он цепляет зубами или губами кончики ее пальцев, но она не подает виду и в шутку не морщится. Продолжает кормить, пока он не просит воды. Потом пепельницу. После — сигарету. Затем — зажигалку. Он курит, пока она продолжает его кормить, потому что так в него влезет многим больше. Он был хитрым когда-то, когда на голодняке нужно было выживать, но благостная жизнь сделала его слишком мягким и балованным. За какие-то несколько месяцев, какой кошмар. Давон между делом рассказывает, как они недавно с Хосоком пытались купить какую-то настольную игру. — Мы долго мялись, поэтому позвали парнишку-консультанта, чтобы подсказал, — она облизывает пальцы и берет кусок для себя, — а этот урод посмотрел на меня и спросил, зачем нам играть. — Какое его дело? — Намджун стряхивает пепел. — Он сказал, что согласно каким-то там сраным исследованиям, у девушек умственные способности хуже, — она сытно причмокивает, пока жует, — так что я не смогу выиграть у своего брата. Как будто быть женщиной — это что-то элементарное, усмехается Давон. Как будто женщина — это только макияж, яркая одежда по фигурке и милая моська. Отвратительное суждение. Давон — это нечто большее, чем просто туфта, которую проталкивают на рынке женской красоты. Давон хочет носить «Born to be» не потому, что это одежда ее бойфренда, а потому, что это унисекс и она может носить в принципе все, что ей угодно. Ее почти добивают сраные маркеры на одежде. Она берет мужские толстовки, не меряя. Она берет мужские рубашки не для Хосока. Она хочет быть той, какой она себя видит. Ни больше, ни меньше, но она родилась вперед мужчины ее семьи и она достойна уважения. Намджун хочет зацеловать ее порозовевшие щеки, пока она с пылом, с жаром и легким хрипом в срывающемся голосе возмущается. — Милая, — улыбается он, — расскажи мне про арматуру. Давон, пережевывая, хмурится, соображает, а потом начинает смеяться, пытаясь держать свой рот для пущей культурности закрытым. — Чтобы ты понимал, — смеется она, — я была действительно при полном параде. Территория любви как поле боя, где хороши все средства. Даже если эти средства пахнут дурно и на вкус отдают предательским дерьмом. Она очень многое ему прощала. Принимать его дела значит принимать его абсолютно и полностью. Принимать его усталость, его раздражение, его аппетиты, его желания. Любить его никогда не было сложно. Но мириться с его занятостью оказалось куда сложнее. Она многое ему прощала. Кроме забытых дней рождения, родительских праздников и годовщин. Хосока можно назвать идеальным мужчиной, по мнению Давон. Внимательный, старательный, пытливый, ласковый, изощренный, когда дело касалось тела. Он любил ее ненавязчиво, и это чувство ползло током до самых кончиков ее пальцев. Давон любит танцевать перед ним и с ним, потому что он никогда не сводит с нее глаз. Словно ему достаточно только ее кожи, ее улыбки, ее схожей с его натуры. Любить натурально и естественно, но любить то, с чем ты рожден в разнице несколько лет. Они никогда не обсуждали скабрезную неправильность и по поводу близости не каламбурили. Это лишнее, совсем неуместное. Отвратительное и порочащее то, что Хосок с Давон взращивает так долго и так упорно. Она приготовила хороший ужин, на десерт выбрала кремовое белье и не надраила тело полотенцем до красноты. Она уложилась, прихорошилась. Она всегда выглядит в целом невероятно. Настолько невероятно, насколько Хосок успешен. Но в тот вечер, в ту ночь, Хосок был слишком занят своим клубом. Тот высасывал все соки, забирал все силы. Она ждала его слишком долго, а после начала засыпать прямо над праздничным ужином. Если Хосок забыл, это не смертельно и не страшно, потому что он может поздравить ее и на следующий день. Весь следующий день Хосок проспал, а вечером снова уехал в клуб, потому что работа ждать не будет. Но как будто Давон априори его ждать обязана. Давон — его женщина, а не его дело, которое он может задвинуть подальше. Она ложится спать пораньше, чтобы утром встать вперед Хосока. Она собрала мусор, взяла ключ от его машины и спустилась вниз. Сбросив совестливость вместе с мусором, она заглянула в багажник. Вытащила арматуру, которую Хосок возит черных случаев ради. В теории, если она размозжит ему коленную чашечку, он еще очень долго будет с ней. Это может прозвучать фанатично, но ей по-настоящему надоело быть бонусом к комфорту дома. Она открыла дверь в спальню громко, но Хосок даже ухом не пошевелил. Она только замахнулась, когда хосоков Текин залаял. Хосок подскочил достаточно быстро, чтобы с испугу подтянуть ноги ближе к себе.  — Я гоняла его по всему дому, а он сдуру решил спрятаться на моей кухне, — смеется она, — на моей, Намджун! Она пинала дверь. Пинала эту долбанную дверь ногой до тех пор, пока Хосок, сдавшись, не забился в угол. — Ты невероятна, — Намджун улыбается, качая головой. — У тебя стальные яйцеклетки, раз тебе удалось закошмарить такого мужчину, как он. — А ему всего-то и надо было обратить на меня внимание да похвалить цвет белья, — Давон подмигивает. Наверное, единственное, чему Намджун может посвятить себя без остатка, — это страдание. Праведное страдание, которое способно только потреблять. Брать, отнимать, отбирать, съедать его целиком и полностью, не множа себя вовне. Жизнь в боли и муках — простая жизнь. Ты расходуешь собственные силы исключительно на негативные аспекты структур существования. Не фокусируешься на чем-то положительно устроенном. Жить, горюя, просто. Для Намджуна это факт, не требующий спора. Не нужно пытаться оспорить уклад, который формировался не один год. Страдать проще, чем пытаться перестроить себя и сделать что-то. Ему приходится отвлекать себя на иные вещи, приходится искусственно стимулировать желание продолжать игру. Жизнь — это азартная игра, но почему-то его карта — это поражение. Привыкнув к проигрышам, тяжело настроиться на победу. Не одна сторона у медали, да и в этом плюсы есть: ты не рассчитываешь на победу и плывешь по обстоятельствам без возможности что-то потерять и прогореть окончательно. Проблема в том, что ты родился проигравшим. И подобный расклад исправить куда сложнее. Родиться неудачником. Родиться тем, кого лучше отпихнуть от себя, чтобы не переманить тотальное невезение. Таким был Намджун. Таким Намджун остается. И никто этого не замечает. Ему приходится снова выйти из этого состояния, чтобы проводить маму и Сохен. В аэропорту лично его прощание выходит сухим и истощенным. Как только мать уедет из Ильсана, она исчезнет из поля его видимости. Он не сможет ни наблюдать за ней, ни следить за тем, что она собирается сделать. Игра в его ворота, он определенно снова в дураках. Чонгук прощается с мамой куда искреннее: обнимает ее крепко, целует верно и преданно, что-то украдкой шепчет. Наверняка обещает, что все будет в порядке, который Намджун может гарантировать только на словах. Намджун обнимает Сохен куда теснее. Желает удачной дороги, просит звонить, если что-то понадобится. Давон взяла над ними покровительство, она же и будет помогать им в случае чего. Не успев от Сохен отдалиться, Намджун просит ее сообщить, если мама уедет куда-то надолго. Сохен на секунду хмурится, потом все же выдает улыбку и наскоро ерошит его волосы. Сухое прощание и совершенно никакой тоски над концентрацией печали. Хорошая жизнь — это здорово, потому что на самом деле хорошо жить мало кому можно запретить. Бытовая наглость, пусть и в умеренных габаритах, гиперактивный аппетит, леность, размеренность, все это как вспомогательные элементы той самой хорошей жизни. Ты привыкаешь к тому, что дома тепло, еда ждет на столе практически по расписанию, постель прогрета. Вещи, становящиеся рядовыми, обращают на себя внимание все меньше и меньше. Ты наращиваешь жирок и к итогу начинаешь по-взрослому и очевидно матереть. Вероятно, если Намджун начнет наращивать жирок, Сокджин не просто посадит его на диету, но и лишит потенциального пропитания. Пустой холодильник, ломтик хлеба и стакан воды. Если Намджун начнет привередничать, Сокджин будет ставить на его стол пустую тарелку. И Намджун действительно начнет грызть керамику, если иного не останется. Это семейная проблема. Не столько проблема, сколько вольготное затруднение. Чимин откормил и заласкал Юнги настолько, что тот в наступающие холода все больше и больше походит на разваренную клецку. Он ерепенится, когда Тэхен, любящий нежное и робкое, начинает тискать его за щеки. Ему не нравится, когда Чимин между словом намекает на рановато появляющийся живот. Давон смеется и говорит, что, наверное, она любит Хосока не так сильно, потому что Хосок худой, жилистый, подтянутый, на постоянном тонусе, в постоянном движении. Иногда у него нет времени на поесть. Притом как время на интимную близость с Давон он находит. Всегда будет находить. Он может недоедать, но оставлять голодной женщину — один из самых страшных грехов. Он порядочный мужчина, который иногда исполняет свои обязательства под страхом кастрации. Он называет ее «ах, эта женщина». Он называет ее «милая». Он называет ее «крошка». Она будет маленькой, хрупкой, крохотной в любой паре их рук. Давон целует Чонгука в макушку и говорит, что он — единственный мужчина в этом городе, что не жиреет, несмотря на то, что буквально не выбирался из женских рук. Он хмурится, оттягивает ворот кофты и поглядывает на свое тело: все та же крепкая грудь и подтянутый живот. Они такие отвратительно семейные. Это вызывает ужасающий восторг. Сокджин становится нежнее. Он ловит Намджуна, как пылинку, и обволакивает его белым шумом беззаботности, как самое мягкое облако. Создает все условия для того, чтобы Намджун понял, каково приходится людям, живущим в тепличных границах. Живется неплохо, как выясняется. Живется легко, бесспорно и безукоризненно. Сокджин помогает ему уснуть, помогает проснуться. Его руки, мягкие и аккуратные, массируют голову или гладят щеки, и Намджун не может не вздохнуть сыто и довольно. Есть вещи, которые его неминуемо очаровывают, и сокджиновы мелочи приводят его в буквальный трепет. Сокджин позволяет ему рассказывать все бурно и эмоционально даже тогда, когда намджунов голос начинает дрожать и теряться от обилия чувств. Сокджин не шутит и не подначивает в такие моменты. Его внимание, оно неприхотливое. Особой заботы не требует и есть не просит. Это забавно, но Сокджин превращается в уютный и любящий дом. Отвратительно семейно. Ужасающе восторженно, когда Сокджин готовит брауни. Приторно настолько, что слипаются даже глаза. Намджун пробует и ощущает от чрезмерной сладости слюнную пленку где-то в глотке. Хочется поморщиться или воды, но он просто кивает и просит еще кусочек. — Тебе же не нравится, — Сокджин щурится, потом поджимает губы и вздыхает, — у тебя все на лице написано. — Почему всегда нужно додумывать все за меня? — Потому что ты нихрена ничего не говоришь. — Разумно, — соглашается Намджун. Сокджин чешет затылок указательным. Всегда указательным, если начинает раздражаться от тупиковости ситуации. Его легко определить и запомнить. Действия, совершенные циклично и в момент одной и той же эмоциональной напряженности, запоминаются сами собой. Он чешет затылок указательным и бормочет что-то про орехи. И грецкий орех добавил бы горчинки. Она — в малых количествах — разбавит любую клейкость задницы, потому что брауни с карамелью — это жутко сладко и запредельно приторно. Мыслить позитивно. Кажется, это то, что делает большинство нормальных людей. Они обращается к чему-то, что поднимает их настроение, улучшает стройность возникающих мыслей. Они мыслят позитивно. Смотреть на вещи в более ярком свете, не особо к ним прицениваются, дабы не разглядеть степень дерьмовости их составляющей. Мыслить в позитивном ключе. Это то, что он начинает повторять себе, когда поднимается с кровати. Чтобы просто не было так тошно. Избавиться от прежней своей мыслеизъяснительности не так просто, когда живешь с таким не первый год. Все эти отлаженные схемы, планировка дня, определенный порядок — то, что хоть как-то тебя держит в границах относительной нормальности. Ты можешь измениться, если хочешь сделать это на самом деле. Не ради кого-то, не ради большой любви, не ради истории. Ты меняешься, потому что устаешь от себя и своих установок. Тебе больше, чем просто приедается устоявшийся режим. Ты жаждешь чего-то нового, жаждешь огонька, который, может, даже ни разу не трогал. Хочется поесть соленого, если всегда сидел на пресном, или обожраться сладкого, если привык считать его вредоносным для организма. Хочется сделать что-то… что выведет тебя из зоны комфорта на какое-то время. Всем хочется — рано или поздно — прощупать новую почву и подумать над тем, можно ли на этой новой земле основаться. Фундамент — спешка, но рядовые наметки никто не запрещал. Ему тоже хочется. Но у него не так много вариантов. В Италию к итогу троих провожает только Чимин. Намджун мог бы оценить итальянские прелести, начиная со стюардесс в их бизнес-классе, но его здорово штормило. Намджун понимает, что это — отголоски странного энтузиазма и вполне уместного предвкушения, но тошнота не отступала. Сердце отбилось слишком гулко, руки мелко потряхивало, и он мял ладони и пальцы, чтобы скрыть свидетельства нервозности. Его дыхание периодически сбивалось, он чувствовал необходимость в бумажном пакете. Намджун понимает, что Юнги тогда пытался не смотреть на него, чтобы не смутить еще больше. Его волнению это не помогало. Возможно, он все еще остается ребенком, которому тяжело дается взаимодействие с новыми людьми. И это отчасти удивительно, потому что ему хватает наглости на дела других оттенков. Он повторяет себе, что не следует смотреть в пол, пока говоришь. Он повторяет себе, что Тэхен обещал переводить каждое слово и не отходить далеко, чтобы Намджун не чувствовал дискомфорт. И Намджун старался не впадать в уныние, когда понимал, что Тэхену нужно будет отлучиться, к примеру, в туалет, а он сам останется без чертового языка. Намджуна радовала мысль, что рядом будет Юнги. Этот мужчина, его брат, который точно так же может испытывать неловкость. Юнги всячески себя отвлекал и в основном мысленно, потому что Намджун подлавливал моменты, когда тот смотрел в одну точку, сосредоточившись на чем-то в своей голове. Когда самолет приземлился, Намджун понял, что его, вероятно, может вытошнить в самый неподходящий момент. Тэхен словно бы окутан радостью. Он раскидывает руки в сторону, поднимает голову и глубоко вздыхает. Этот воздух, кажется, заставляет его чувствовать себя по-другому. Как будто здесь у него шансы на другие вещи и соответствующие им возможности. Италия каким-то образом дает выход его потенциалу и поощряет какие-либо склонности. Посему и чувствует он себя здесь тепло и защищено. Когда Ильсан пытается его укусить или сожрать, Флоренция обнимает его, принимает тепло и безропотно. И из всех женщин, понимает Намджун, Тэхен всегда бы выбирал свою Италию. Их встречают два итальянца, которые лично Тэхену неимоверно рады. Они пожимают руки, со смешками перебрасываются словами. Юнги пялится на припаркованную тачку, и это единственное, что его интересует сейчас по-настоящему. Тэхен почтительно представляет Намджуна, и тот со странным подозрением пожимает предложенные руки. Эти итальяшки выглядят слишком хорошо. Прямо как Тэхен. Чистые, уложенные, канонные детишки мафиозных папочек. Намджун чувствует себя так, будто вышел из самолета, заведомо извозившись в дерьме. Юнги действительно ничего не интересует кроме машины. Он отвечает вежливостью, но бросает взгляд в сторону. Словно все, что ему нужно сейчас знать, — это насколько мягкой будет кожа автомобильного салона. Тэхен, передавая ему ключи, говорит, что возьмет этих ребят с собой, а Юнги может довезти Намджуна самостоятельно. Они договариваются не отрубать телефонную связь. Юнги любовно оглаживает дверь центенарио, когда удается подойти ближе. Он мельком оглядывает краску, убеждается в том, что нет ни вмятин, ни царапин. Ремонт его устраивает, и только тогда он позволяет им обоим забраться внутрь. Однако и в машине он лучше себя вести не начинает. Слишком много в нем восторга. Как будто ребенок, урвавший последнюю модель радиоуправляемой машинки: довольный, светящийся, приятно взволнованный. Намджун в спешке пристегивается, когда Юнги проверки ради начинает порыкивать двигателем. И тот действительно звучит как оебанически огромный и сытый лев, который сейчас буквально переваривает тебя в собственном желудке. Намджун начинает искать педаль тормоза, сидя на пассажирском месте. Шоу может быть отвратительным, и он, вероятно, не любитель гонок. Но Тэхен получает от езды столько же удовольствия, сколько получает и Юнги. В любви к драйву на скорости они сошлись, переплелись и теперь представляют единое и убивающее нечто. Намджун просто провожает легкие и ненавязчивые туманы Флоренции через окно, пока Тэхен, виляющий задом своей машинки, не предлагает Юнги поднять ставки. — Я не думаю, что это хорошая идея, — говорит Намджун. — Брось, хен, — Намджун почти видит тэхенову моську, — расслабься и получай удовольствие, потому что в твоей машине сидит один из лучших водителей, а в другой машине сидит один из лучших языков во всей Италии. Намджун улыбается, потому что Тэхен из тех людей, которые могут отвесить шутку вроде той, когда ты говоришь, что тебя пригласили на ужин исключительно из побуждений накормить в результате только собственным членом. — Только следи за дорогой, пожалуйста, — и Юнги кивает, потому что намджуновы слова — это как наставление грудничковому ребенку, то есть Юнги похрен, потому что он реально в деле. Дорога — это то, что по-настоящему может захватить тебя, покорить и приручить. Намджун никогда не был тем, кто по-особенному привязан к быстрой езде. Он умеет водить, но он не имеет прав. Он частенько слышал, что для хорошей езды нужен талант или умение, но никак не права. Ты можешь и должен знать правила, но для этого необязательно иметь какие-то документы. Намджун не думал, что у него когда-нибудь появятся возможности, позволяющие ему приобрести машину в собственное распоряжение. Но Юнги — это совершенно другое дело. Наверное, есть люди, которые просто рождаются для чего-либо. Когда они находят свое место, они начинают развиваться, совершенствуясь, и в итоге обязательно приходят к успеху. К финишу. Юнги имеет какую-то невероятную чувствительность в отношении машин. Автомобильные механизмы — это предмет его полного и абсолютного познания. Это его дело, поистине его дело. Они едут по улочкам, в которых невозможно разогнаться. Абсолютно невозможно, потому что они крайне узкие — здесь даже на обгон пойти вариантов нет. Тэхен едет впереди и периодически смеется, когда Юнги жалуется на то, что этот заезд не имел бы смысла, реши они на самом деле сыграть в эту игру. И как профессионала, Юнги обижает это дерьмо. Оно не позволяет ему расслабиться и раскрепоститься. Но как только они выезжают на площади, на места скопления людей, где и Юнги, и Тэхену приходится максимально громко и долго сигналить, на их хвосты падают три полицейские машины. Они раскрывают себя по очереди, и Намджун понимает, что уйти в таких условиях будет по-настоящему сложно. — Может, нам следует остановиться? — спрашивает он у Тэхена. — Это надолго, — отвечает он, — нам просто нужно выехать из города и добраться до места встречи. На той территории они нихрена не значат. Нам просто нужно добраться до границы, хен. Намджун замечает, как Юнги забавляет вся эта ситуация. Ему явно нравится то, что у него появилась возможность не то чтобы маякнуть задом, но ринуться навстречу той необузданности, веянию которой он давно не поддавался. Его жизнь в Ильсане спокойна и размеренна. В ней нет той страсти и той яркости эмоций, какая есть сейчас, в данную минуту. И он, жадный и разгоряченный, словно пытается взять от жизни все за какие-то короткие минуты пестреющего чувства собственного величия. Они начинают петлять, разделившись, и фактически это то, что вгоняет Намджуна в легкую панику. Есть что-то неотвратимо возбуждающее в том, чтобы вот так нестись по дороге. По твоему телу не пробегает ток. Кровь мчится по конечностям с той же скоростью, с какой машина набирает обороты. Тебя вжимает в сидение, ты ощущаешь пласт силы и адреналина. Тебе страшно, потому что ты разобьешься и все это внезапно оборвется, или тебе страшно, потому что на самом деле тебе всегда хотелось разогнаться до ста сорока для начала и кончить в момент, когда стрелка спидометра упрется вместе с твоей ногой на педали газа в пол? Когда ты набираешь скорость, ты оголяешься. Ты становишься восприимчивым только к тем резким и колючим импульсам, что могут разогнать твою кровь еще резче. Ты не контролируешь ничего. Абсолютно ничего. Но и мир вдруг перестает тебя контролировать, теряя из виду. Тебя поглощает момент окрыленности. Ты мчишься в будущее со своим прошлым из настоящего, которого нет. Вот, что дает тебе скорость. Вот, почему Юнги сияет, когда дорога перед ним выглядит бескрайней. Развилка, на которой Юнги решает повернуть вправо, заставляет Намджуна вцепиться в свое место. Юнги мягко выворачивает руль, поглядывая в зеркало слева. Намджун пугливо оборачивается, видит размытое пятнышко черной полицейской машины. Проблема в том, что они не знают дорогу. Юнги просто едет вперед, Тэхен молчит, и все это начинает отдавать каким-то безумием. Это захватывающе, невероятно, но все же безумно. — Как далеко вы уехали? — вклинивается Тэхен. — Третий километр, — тараторит Юнги. — Хен, ты должен вернуться на развилку. Дальше поднимитесь вверх… — Нельзя объехать? — спрашивает Намджун. — Нет, — у Тэхена слышен хлопок дверью. — Вы поехали не тем путем, вы просто приедете к небольшой равнине. Когда машина позади превращается в разведенное водой пятно, где виден только темный оттенок краски и никакой конкретики, Юнги резко тормозит. Машина со свистом и дымом из-под колес скользит вперед. Они наверняка попортили дорогу полосами. Дело в том, что Юнги не трогается с места. Он не едет вперед, не едет назад, не пытается развернуться. Он просто стоит. Он стучит указательным пальцем по рулю, и Намджуну кажется, будто по их небольшой машине раздается оглушительный стрекот секундной стрелки на часах, которых нет. Странное ощущение. Юнги словно считает. После седьмого удара Юнги переключает скорость, разворачивается, становясь прямо поперек дороги. — Что ты делаешь? — глаза у Намджуну, с уверенностью можно сказать, сейчас наверняка огромные. Юнги молчит. Он только следит за тем, как стремительно к ним приближается полицейская машина. Намджун снова зовет его: — Юнги, что ты, блять, делаешь? — Готов поспорить, — Юнги разворачивает тачку мордой к полицейским и торопливо набирает ход, — ты сейчас готов просто обоссаться, Ким Намджун. — Ты же не пойдешь в лобовую, да? — Намджун отворачивает голову, смотрит пристально на Юнги. — Скажи, что не пойдешь. Я тебя умоляю. — Такие, как мы, — стрелка валит и валит, — рождены, чтобы идти на таран. — Сто десять. — Это то, что делает нас легендарными. Намджуну кажется, словно он сжимается до крохотной точки из-за того, как быстро и опасно гонит вперед Юнги. Намджуну совершенно не хочется смотреть вперед. И он просто смотрит на Юнги, пока не закрывает глаза совсем. Когда Юнги начинает сыпать матерщиной, Намджун слышит, с какой силой и громкостью слетают зеркала с обеих машин из-за того, что Юнги плавно дает в сторону, переправляя корпус на нужную им проезжую часть. Юнги начинает смеяться и восторженно тарабанить пальцами по рулю. Намджун чувствует, что его сейчас вывернет наизнанку. За ними — уже в момент, когда становится видной машина Тэхена, — пристраивается еще одна полицейская тачка. В знак уважения Юнги сбрасывает скорость до сотни, взъезжая в импровизированные «ворота» из двух близ стоящих машин. Грации столько же, сколько пафосности. Две машины съезжаются, «ворота» прикрываются. Тэхен садится в свою машину и говорит, что он в любом случае выиграл. Юнги говорит, что Тэхен так болтает до первой просьбы одолжить тачку удовольствия ради. Когда Биажио предлагает выпить, Намджун чувствует тошноту. Он не понимает природу возникшего ощущения, но осознает его так же четко и конкретно, как ломоту в собственных мышцах. Ему хочется запереться в каком-нибудь отдаленном ото всех месте и повыламываться костями, чтобы успокоить нечто раздраженное внутри. Он не хочет вспоминать, когда мог чувствовать что-то схожее. Он больше не тот человек. Он больше не зависим, как раньше. Прошло достаточно времени, чтобы достаточно его изменить. Это тревога, это напряжение и это раздражения, и у Намджуна нет никакого понимания, с какой минуты все началось. Биажио предлагает выпить, усаживает за свой стол, позволяет разделить переговорную трапезу. Он выглядит спокойным и размеренным, и Намджуну хотелось бы поучиться у того подобному равновесию. Биажио едва ли старше самого Намджуна. Из говорящего о его положении только шрам на лице — слева, чуть выше брови, через бровь, веко и чуть ниже глаза. Это не портит его красоты, но внушает настороженность, взывая к ней аккуратно и бессознательно. Биажио приятен на вид. Приятен глазу, приятен слуху. Он позволяет себе уложить локти на стол и в целом выглядит вполне естественно в привычной, как думает Намджун, небрежности. Околонедельная щетина, ямочка на подбородке, большие трезвые глаза — не прохладные, горячие в определенности и знании своего места. Он понимает, что к нему пришли с обращением. Пришли в его дом, следуют его правилам, сидят за его столом. Есть множество способов показать гостю, что здесь он не нужен и его здесь не ждали с радушием, но Биажио не пользуется ни одним из них. Намджун смотрит на его вьющиеся волосы — чистой воды молодой парнишка, который должен умело клеить девчонок еще со времен студенчества. Но если бы все было так просто, Намджун бы, наверное, в принципе никогда не вернулся в Ильсан. Тэхен успел рассказать Намджуну причину появления шрама, и суть проста. Тэхен не развозил легенду по тарелке, передал в двух словах: Биажио защищал младшего брата от отца, которому все в сыновьях категорически не нравилось. Они выглядят не так, они едят не то, они занимаются не тем. Избить ребенка в воспитательных целях с каких-то пор принимается отцами за профилактику от безделья, несоответствия и несостоятельности. Вместо того, чтобы оказать ребенку поддержку, не позволяя при этом садиться себе на шею, решено было колотить и ставить коленями на крупу. Отец полоснул Биажио, когда тот закрывал брата. Непритязательная история кончается тем, что Биажио решил ответить насилием на насилие. А теперь он здесь. Принимает иностранного гостя в своем доме. Намджуну следовало бы выглядеть более уверенным в себе, раз хватило наглости мчать за помощью к знакомому с чужих слов. Биажио смотрит на Намджуна, когда говорит — даже если знает, что тот его не понимает, Намджун стреляет глазами на Тэхена, когда тот переводит: — Какого рода помощь тебе нужна? Намджун думает о том, какими блестящими выглядят биаживы глаза, но не о том, что свои запросы стоит формулировать четко: — Я буду краток, если Тэхен еще не успел всего вам рассказать, — Намджун прочищает горло, хрустит пальцами на руках под столом, — все, что мне нужно, — это люди, которые могут обеспечить безопасность моей семье. — Кто входит в твою семью? — переводит Тэхен. А кто входит в его семью? Он хочет уйти отсюда. Он хочет встать и уйти, внутри него что-то сжимается, он делает не то, что должен. Он должен сосредоточиться, ему нужно успокоиться. Босой господин. Босой господин прибыл в богатый город, встретил своих обеспеченных друзей, влез в их жизни, все испоганив. Он смотрит на свою тарелку, смотрит на льдинки в своем бокале: те топятся и прессуются. Все хорошо. Ему следует выдохнуть, иначе ему снова станет плохо, но здесь нет Сокджина, который начнет приводить его в норму. Здесь есть Тэхен и Юнги. Юнги под столом кладет руку на намджуново бедро и сжимает пальцы. — Выдохни, — тихо говорит он, — все в порядке, выдохни. — Если тебе плохо — скажи мне об этом, — Тэхен наклоняется ближе. — Ты переводишь каждое слово? — спрашивает Намджун. — Да, — Тэхен секундно щурится, — что такое? — Меня сейчас вырвет, — врет Намджун. Он поднимается из-за стола, проверяет, в кармане ли находится телефон, и просит Тэхена проводить его в туалет. Есть начальная точка траектории и конечная точка траектории. Значение потенциала в этих точках разнится. Из этой разницы вытекает напряжение. Намджун определяет свое состояние, как напряжение крайней точки. Он чувствует беспочвенное давление, ведь все полагаются на него, и ему следует дать им то, что они хотят. Но все не так легко, когда привык жить для себя и стабильно впроголодь. В начальной точке он был бесхозным наркоманом, совершенно ни на что негодным, он работал дозы ради, он водился с токсичными людьми, он наказывал себя за то, чего не совершал. Рационально, но результативность конечной точки ему неизвестна. Он не знает, чем станет под конец дней своих. Сейчас он другой: не тот, каким был месяц назад, а завтра будет не тем, кем является сегодня. Цикл перемен запущен не им, а обстоятельствами его существования, которое он вознамерился горделиво именовать жизнью. Между начальной и конечной точками он вдруг нащупывает крайнюю точку индифферентности. И эта самая точка не дает ему двигаться вперед. Закрывшись в туалете, он достает телефон. У него нет фотографий Флоренции, и это упущение гнетет его внутри. Он готов молиться ей, как отведенному в личное пользование божеству, но вряд ли эта женщина подаст ему знак. Он не хочет быть безразличным, но страх диктует движение к иному руслу. Тэхен стучит в дверь и спрашивает, не нужна ли помощь. Его Тэхен, его брат, его сын. Тэхен, обратившийся за помощью, дабы отладить вопросы, которые вообще не ему следует решать. А Намджун, его хенним, заперся в туалете. Намджун находит Сокджина в контактах и около минуту пялит на номер. Он может позвонить ему, когда с сегодняшним разговором будет покончено. Это может послужить наградой. Когда Намджун возвращается к вопросу о семье перед Биажио, он не храбрится, не расправляет плечи. Он хочет говорить с Биажио как с другом, а не как с одним из боссов итальянского синдиката. — Мы приехали втроем, — Намджун вздыхает и, устроив руки на столе, складывает их в замок, — но в Ильсане, в нашем родном, но предательском городе осталось еще пять человек. И мне страшно от мысли, что мы сейчас защищены больше, чем они. Потому что на самом деле так оно и есть. У меня нет времени на алкоголь и на еду, но я признателен за прием. Мне нужен исчерпывающий ответ. Вы окажете нам помощь? И Биажио посмеивается. Посмеивается в руки, что сложил у губ. Он не пытается спрятать улыбку, и отчасти Намджун благодарен за насмешку, которую искренне не старались скрыть. Он клонит голову в сторону, зная, что взгляд его сейчас выражает достаточно негодования. — Не стоит говорить мне о том, что ты боишься, — Биажио кивает и присаживается еще ближе к столу, — говори о том, что тебе нужно, говори уважительно, говори о том, насколько высока степень необходимости. Мне необязательно знать, насколько ты слаб. Нам с тобой следует избегать разговоров о слабостях. — Вы хотите научить меня, как себя вести? — Намджун щурится. — Я не буду учить, я тебе не отец, не мне задавать тебе направление, — Биажио пожимает плечами, — но я могу подсказать тебе, если ты — птенец, который еще не оперился. — Сначала дела, потом советы, — отрезает Намджун. Биажио, широко улыбаясь, качает пальцем, мол, а вот так делать не следует. — Cosa pagherai per il mio aiuto? — и это то, что Тэхен сначала не переводит. Тэхен вступает с Биажио в короткую перебранку — это понимает Намджун исключительно по их разговорным интонациям. Намджун толкает Тэхен локтем в бок и спрашивает, в чем суть дела. — Он спрашивает, чем ты заплатишь ему за помощь, — фыркает Тэхен. — Что вы хотите получить? — Намджун обращается к Биажио. — Следует обговорить условия сразу, чтобы впоследствии казусов не возникло. — Молодец, — Биажио щелкает пальцами, — ответственно подходишь к делу. Но Биажио уходит от темы. Тэхен говорит, у его младшего брата сегодня день рождения, и разу уж зарубежные друзья тут не на пару часов, следует сначала отдохнуть, а после — если дело упрется в датированный отъезд — ответ будет дан в самом наискорейшем времени. Намджун осушает свой бокал и понимает, что виски не проходит дальше глотки, а торопится назад — вылиться прямо на стол через дыхательные и пихательные. Он чувствует легкое смущение, когда закусывает мясным ломтиком. Когда Юнги, что сидит рядом, разглядывая пьющих итальянцев, просят осмотреть одну из тачек, Намджун буквально чувствует себя с одной стороны полностью раздетым. Юнги соглашается, хоть и ни слова не понимает. Тэхен решает, что ему нужнее остаться близ Намджуна. Юнги достает телефон, чтобы помочь себе хотя бы гребаным переводчиком. Биажио говорит, невозможно остаться полноценно здоровым психически и физически, если за твоей спиной стоят люди, которые нуждаются в твоей защите — пусть и не говорят этого прямо. Ты готов пойти на крайности, готов переступить через границы — и все навстречу аморальности, которая способна гарантировать силу вероятного наступления. Невозможно выйти из дела чистеньким и также невозможно оставаться в нем белым. Это жизнь под палящим солнцем деловой неразберихи, и удача просто бесконечно крутит барабан револьвера, приставленного к твоему виску. Либо ты почернеешь под этим солнцем и адаптируешься к подобному жизненному раскладу, либо удача пристрелит тебя, и не придется больше никогда стараться и лезть из кожи. Условия их жизни до нельзя просты — и это то, что по-настоящему следует уяснить. Шрамы нужно запоминать: ордена даются не за пустые заслуги. Если только чудовище может защитить семью, то стоит стать этим чудовищем. Философия Биажио — кредо баловня судьбоносного успеха. Биажио говорит, если Ильсан — это ад, то Намджуну пора перестать убегать от рисков и просто стать цербером. Участь не так страшна, как страшен факт потери близкого. Потери по твоей собственной вине. Они рождены, чтобы идти на таран, и это то, что делает их легендарными. Легенды могут посостязаться в масштабах влияния с пресловутым Богом. Они могут это. Они могут все. Продать душу во благо семьи? Это так чертовски просто. Тэхену не хватает воздуха, пока он, тараторя, переводит каждое слово в прелестнейшей адаптации. Намджун вскользь думает о том, каким отцом к итогу будет Биажио. Должно быть, очень достойным. Он, наверное, научит своего сына делать добро, что добром и вернется позже. В отцовской любви всегда не хватает слов, их чертовски мало — и в этом любовь материнская явно отличается. За неимением желания распыляться на слова отцовская любовь становится почти бесценной, оттого и исключительной. Отцу, по мнению ребенка Намджуна, полагается любить без всяких условий; за отца можно бороться, но его не нужно искать днем с фонарем да под лупой. Но привычки дурные и не очень впоследствии становятся пороками детей, и в этом умозаключении много от подтвержденной фактами правды. Отцовская любовь отличается от любви к себе, и заслуги отца не распространяются на сына. Любовь тревожна, любовь снисходительна. Любовь внимательна, любовь снисходительна. Любовь портит, честно тоже. Отец не любит Намджуна так же сильно, как Намджун любит его в глубине своей души. Намджун — его чистейшее, подлинное создание, но, как творец, отец не слишком благосклонен к тому, что сотворил. Вероятно, отцы не стали для них всех чем-то большим и несудимо авторитетным. Отцы не стали благодарностями за съеденный хлеб или теплую постель. Самое паршивое, отцы не стали для них обязанностью любить себя. От вернувшегося Юнги пахнет маслом и одеколоном. Он бурчит себе что-то под нос и пытается за этим бурчанием случайно не обтереть руки о собственную одежду. Он садится за стол — все также рядом — и интересуется, не пропустил ли что значимое. Намджун отмахивается, подливая себе в бокал. Кто-то проходит мимо, говорит на итальянском и хлопает Юнги по плечу: тот непонимающе и безынтересно кивает, запихивая вилку с мясом в рот. Уклонение и ненавязчивый отказ роднятся с тонким познанием искусства, ведь нужно уметь отговариваться от мешающих факторов. Намджун уверен, вот так красиво это делать Юнги отчасти научился у Чимина. Безмозглый эгоист или самовлюбленный нытик, но ты, стоит признать, слишком много делаешь в целях общественного одобрения. И порой абсолютнейшее преимущество состоит в том, что тебе удается оправдаться верой во что-либо перед грозовым общественным мнением. Сказать и поверить, повторить и усомниться, настоять и понять, где все-таки сокрыта ложь. Схемы любых механизмов просто устроены, вопрос заключается лишь в твоем понимании устройства. Чимин понимает многое, и Юнги хватает ума набираться стоящих черт у партнера. Между делом Намджун узнает, что у младшего брата Биажио, Витторе, сегодня праздник. Тэхен выпивает и начинает болтать на обе стороны. Что заставляет Намджуна удивиться, так это не утраченная способность говорить и соображать одинаково оперативно на обоих языках. А тэхенов язык совсем не заплетается. Тэхен хорошеет, когда пьет в спокойной для него обстановке, а такие сабантуи в ряду нормальных посиделок. Он говорит, Витторе Баттиста всегда был занозой в заднице, но именно Биажио сделал его таким. Энергичным, боевым и живым его сделал старший брат, подающий верный пример для качественного подражания. От общих черт у братьев одно название — ямочка на подбородке. Чистая родственная символичность, но Биажио окидывает брата взглядом и словно бы на предмет каких-то раненческих неполадок. Витторе совсем мальчишка. На вид ему едва ли дашь исполнившиеся двадцать лет. Такие же вьющиеся каштановые волосы, но глаза мелкие и посажены глубоко. Его не назовешь красивым в отличии от брата, но не Намджуну штамповать суждения о красоте. Не с его нравом, не с его качествами, не с его лицом. Намджун понимает, насколько на самом деле невысок Витторе, когда Тэхен поднимается со стула: между ними разница почти в полголовы. Намджун испытывает неловкость, когда некоторые начинают шуметь из-за итальянских тэхеновых слов. А потом им с Витторе подают ножи, и Намджун непонимающе хмурится. Это не потасовка, это выглядит как баловство. Словно Витторе хотел подарок на день рождения, а гости приехали с пустыми руками. Но Тэхен, как бравый доброволец, решился исправить ситуацию по-своему. Наверное, в каждой жизни есть что-то, что считается беспрецедентно прекрасным. То, что заставляет чувствовать себя больше, чем просто хорошо. То, что придает жизненному состоянию чуть больше верных цветов. Возвращение к этому прекрасному способствует улучшению внутренней организации и приводит мысли в порядок. Намджун понимает, что нечто прекрасное в его жизни — это Тэхен. Суть не в том, как проходит их фальшивый поединок. Дело в Тэхене. В его легкой бесцеремонности, смягченной раскованности, плавной независимости, мягкой либеральности. В его свободе действий и правильном пользовании ею. Тэхен уникален. Как боец, как танцор, как мужчина. По-настоящему уникален. И его естественная исключительность как чертов восход солнца — одно из самых прекрасных зрелищ в мире. Но не все видят это, ведь сон в это время особенно сладок. Но намджунов сон не слегка расстроен, так что ему удается действительно полюбоваться таким явлением. Он думает, тот, кто замечает в Тэхене нечто прекрасное, должно быть, носит также прекрасное внутри себя. И все прекрасное — по известным мнениям — либо вне закона, либо вне морали, либо вне весовой категории. Тэхен похож на любовь в интимном ее толковании. И те, кто в подобном эротизме прекрасного примечает что-то порочащее дурное, сами являются отталкивающе испорченными. Нет греховности в красоте. Но греховность есть в чувственности тэхеновых движений. Правда, не после момент, когда Витторе удается зацепить ножом тэхеново предплечье. Намджун почти начинает вставать, увидев порез на рубашке Тэхена. Симпатичная рубашка — подлинный тэхенов стиль: бордово-бурая ткань, россыпь темно-бразилиновых цветков. — Как же он сейчас взбесится, — говорит Юнги, поднося бокал с вином к губам. — Он ранил его, — Намджун не отрывает глаза от Тэхена. — Посмотри на него, — Юнги по-доброму усмехается, — разве он похож на человека, которого волнуют такие мелкие царапины? Юнги говорит, дело в рубашке. Эту рубашку Тэхену подарил Чонгук. И она для него неимоверно важна. Вот в чем здесь загвоздка. Тэхен чрезвычайно обижен, когда подаркам от дорогих ему людей вредят. А этот подарок теперь или в утиль, или на темную полку шкафа. Говорят, сексуальность — это настройка, внутреннее состояние, но никак не набор внешних патологических данных. Душевные реакции, всплеск особых эмоций, переживания в связи с поступками — все это в совокупности можно считать половым влечением. Но Тэхен сексуален, потому что рожден таким. Привлекающим, обольщающим, очаровывающим. Его страсть, его бойкость в наступлении — это как раскат грома, предвещающий умопомрачительный ливень. Пока Тэхен дерется, Намджун думает о том, насколько невероятно в самом деле Тэхен танцует. Витторе получает в нос, Витторе получает в колено, Витторе получает царапину на щеке. Но что это в сравнении с художественностью Тэхена? Мазок на щеке мягкий как масляный штрих. Само обольщение, пусть и на крови. Тэхен часто дышит через рот, когда наступает повалившемуся Витторе на руку, и тот выпускает нож. Тэхен бесподобен. Намджун так влюбленно вздыхает, что Юнги почти перекашивает. Когда голова начинает нудно трещать от выпитого и нервозного, Намджун выходит на улицу после недолгих блужданий по принимающему его дому. Обессиленность в нем всегда проявлялась одинаково. Ему не хочется ни с кем говорить, не хочется выходить на улицу, не хочется есть или принимать душ, не хочется выбираться из постели. Он просыпается, и его энергии хватает только на несколько минут. Он просыпается, чтобы просто снова провалиться в сон. Это может быть бегством от реальности, но в какой-то степени сейчас это помогает ему выбраться из внутренней болотистой ямы, засасывающей неимением решения проблемы. Он иссяк. Он морально исхудал. Он не хочет говорить, потому что слова не будут правильными. Просто открывать и закрывать рот, извергая тонны чуши, ему неохота. Он не хочет есть, потому что еда заимеет привкус пепла. Не хочет принимать душ, потому что холодная вода его усыпит, а горячая искусственно вырубит скакнувшим давлением. Улица будет раздражать всем, начиная от безынтересных людей, а заканчивая понятной осенней погодой. Он не хочет выбираться из постели, потому что там тепло и безопасно. И она ничего от него не требует. Вообще ничего. Чистая, умиротворяющая и прогретая. Она только дает ему и дает, не требуя что-либо взамен. Вот, что он чувствует, завидев в небе отблески луны под облачным полотном. Ему хочется в постель, спрятаться от того, что может потребовать с него что-либо. Ему отдаленно хочется позаботиться о себе в первую очередь. Не хочется думать о других и о другом. — Сегодня луны толком не видно, чертов дождь, — говорит Тэхен поблизости, и голос его тихий и ненавязчивый, словно Намджуна пытаются разбудить, не напугав притом. — От нее только голова болит, — отвечает он. — Голова болит, потому что ты не спишь по ночам, — Тэхен улыбается, опускает голову и смотрит на Намджуна краем глаза, — раз спать не можешь, значит, она чертовски сильно тебя любит, Намджун. Намджун говорит, что хочет пройтись, и мысль о том, что он может попросту заблудиться, его не особо смущает. Тэхен просит держать телефон при себе и включенным. Он просит позвонить, как только Намджун находится и надумается, чтобы Тэхен мог приехать и забрать его. И Намджун соглашается. Здесь узкие улочки, которые к итогу просто выталкивают его на какую-то огромную и пустую к ночи площадь. Он бродит вокруг скульптур, гладит мрамор, до которого удается дотянуться. Это то, как создаются легенды. И теперь доказательство великого ума и великого глаза стоит здесь в качестве украшения. Намджун может не знать руку мастера, потому что он на самом деле не всезнающий, может не знать скульптуры. Может даже не знать Медичи на коне. Он останавливается, когда замечает часы. Живые, ходящие часы на башне. Крупное здание, обрамленное зубцами, неимоверно высокое, кажется. И эти часы. Они не похожи на то, что он мог видеть. Какими бы старыми они ни были, они все еще здесь. Они все еще находятся в движении и выполняют свою работу. Часы не были тут от начала жизни башни, их же просто добавили. Но оттого они не стали выглядеть хуже. Будто они были здесь изначально. Намджун — время, которое пытается остановить себя, когда нужно просто идти дальше. Он засматривается на фонтан. Точнее на Нептуна и его подсвеченных коней, что выносят короля из моря. И это забавно. Четыре мраморных коня, устроивших своему королю триумфальное шествие. И рядом все эти тритоны и сатиры. Намджун смеется, ведь коней у него куда больше. Он смеется, потому что ему удалось урвать даже одну нимфу. По старым флорентийским закоулкам он выбирается на мост. По краям установлены какие-то скульптуры. Здесь все слишком художественное, творческое. Аутентичное. И это навевает ему мысль о смерти. О том, как эти творения переживают творцов, когда тех у мира отнимает природа. Он смотрит в реку под мостом и думает о том, что совершенство создается мелочами. Оно складывается, растет и возвышается. Создаваясь из мелочей, оно, непостижимое и невероятное, уже не может являться мелочью. Перевести пространственные недостатки в достоинство — это работа. Видеть красоту, приучать себя к ней и упорно над этим работать. Он бы мог быть потрясенным или удивленным подобным осознанием, если бы в его жизни не было сокджиновой кисти, сокджиновой руки и сокджиновой палитры из приглушенных чувственных красок. Он звонит Тэхену только потому, что начинает мерзнуть: его пальцы немеют, он с трудом удерживает сигарету. Тэхен приезжает вместе с Юнги, который кажется поникшим. Словно он тоже что-то обдумывает, но не озвучит до тех пор, пока не доведет мысль до чего-то абсолютно логичного и разумного. Тэхен не задает лишние вопросы, завидев, вероятно, отсутствие желания отвечать. Он просто везет их в небольшой дом, чтобы каждый мог занять комнату и отоспаться. Наверное, сознание, лишенное сна, способно породить чудовище, с которым ты не сможешь справиться. Примерно так Намджун думает о своей переменчивой бессоннице. Он вертится, путается в одеяле, переворачивается с бока на бок. Постель теплая, местами — слишком горячая, и словно это не то, что ему нужно на самом деле. Он думает о шутовстве, паясничестве и забавном. Он думает о том, насколько мрамор все-таки не умеет смеяться. Он звонит Сокджину. — Что такое? — Сокджин звучит сонливо. — Прости, что разбудил, — вздыхает Намджун. — Все в порядке. Что такое? — Не могу заснуть, — Намджун мнет в пальцах уголок наволочки, — не знаю, не получается. — Может, стоит посчитать? Цифры, знаешь… — В углу была гитара. У тебя дома. Ты играешь? — перебивает он. — Возможно, — Сокджин колеблется, кажется, — иногда это успокаивает меня, а иногда раздражает настолько, что я просто срываю струны. — Сыграешь для меня? Иногда ты просыпаешься с легкой головой, в которой закреплена только одна мысль: как чертовски сильно ты ненавидишь себя, этот мир и вообще все вокруг. Твое лицо, даже выглядя нормально, вызывает у тебя раздражение, твое тело, которое не весит больше нужного, пробуждает желание его как-то испортить или исказить. Иногда ты просыпаешься и думаешь о том, насколько хочешь быть использованным кем-то. Тебе не хочется управлять собой, собственным телом и всем тем, что ты можешь иметь. Тебе просто хочется, чтобы кто-то перенял твой сомнительный контроль над обстоятельством и обстряпал все так, чтобы тебе не пришлось напрягаться. Дело не в лени. Дело в том, что ты просто хочешь быть использованным. Намджун просто хочет послушать, как Сокджин играет. Сокджин недолго сопротивляется. После непродолжительной возни, которую Намджун слышит, Сокджин возвращается к телефону полноценно, чтобы, наверное, от волнения начать сыпать какой-то музыкально-словесной ерундой. Это вызывает у Намджуна улыбку. Он молча укладывается удобнее, накрывается одеялом почти с головой и подкладывает телефон под ухо — прямо между головой и подушкой. Он закрывает глаза и начинает водить пальцем от переносицы до самого кончика носа — через спинку. Мягко, едва ощутимо, практически прозрачно — так, как делает Сокджин, когда успокаивает его перед сном. Намджун улыбается до тех пор, пока Сокджин не начинает играть, потому что дальше становится не так забавно и смешливо. Опечаленность может быть надрывной. Она впадает в крайность отчаяния и превращается в траурное беснование. Это то, что он чувствует, слушая Сокджина. Печальный, но совсем не унылый надлом. Противоестественная натуженность. Болезненное напряжение. Просто расставить ритмы, такты, сложнее — расслышать подоплеку. Намджун останавливает его, чтобы сказать: — Спой мне, птенчик. — Я не думаю, — Сокджин коротко вздыхает, — что получится хорошо. Не хотелось бы, чтобы ты скончался от кровоизлияния в мозг. Намджун смеется: — Просто спой. Мне не нравится твой голос, я люблю его. А это подразумевает принятие всех спектров твоих данных. — Говори более односложно, твои заумности меня усыпляют, — Намджун слышит улыбку в его голосе. — Обязательно, — Намджун не сдерживает смешок, — но сначала, птенчик, спой мне. — Я спою, — соглашается Сокджин, — но только потому, что мне нравится, как ты меня назвал. Намджун засыпает под сокджинов голос. И все, что он запоминает тогда, — это «formidable», которое Сокджин произносил достаточно часто. Только утром Намджун обнаруживает возможность кое-как, но осмотреть дом, в который их доставил Тэхен. Он просыпается из-за легкой головной боли, недомогание не чувствуется смертельным, но легче от этого не становится. Намджун утыкается носом в одеяло и чувствует неназойливый запах порошка: что-то из трав и меда. Пахнет приятно, такие запахи имеют место в настоящих домах, отели и прочая гостевая лабуда пахнет более химозно. Под одеялом тепло, и это тепло вызывает мягкую леность. Не хочется открывать глаза, фокусироваться на проблематичном и сосредотачиваться на сложном. В постели спокойно, и это мирное ощущение ему хотелось бы растянуть по более долгий срок. Он смотрит в окно, и солнце само лезет в глаза. Разогретое, яркое и приветливое. Не нужно ему навязываться, оно само тебя найдет и обласкает. Окна прикрывает полупрозрачный тюль, тяжелые шторы сдвинуты в сторону. Намджун вспоминает, как днем валялся в постели, пока Давон беззаботной стрекозкой прыгала с места на место, чтобы шторы в его комнате висели ровно. Его не волновала гармоничность цветовой гаммы или практичность их пользования, ему в принципе было искренне похрен. Но Давон хотела обустроить намджунов комфорт, даже если тот напрочь отказался помогать. Он смотрел на эту маленькую трудяжку, которая взяла себе стул на подмогу, и никак не мог понять, чего ради она так хлопочет. Она столько сил прилагает в общем и целом, а он, кажется, никоим образом эти силы не окупает. Но Давон хотела, чтобы Намджун мог спокойно отоспаться днем, если ночью хоть коротко задремать не удалось, создав себе иллюзию ночи. Искусственное ночное время, искусственный сон. Из светлой комнаты прямиком в осветленный коридор. Свет, к счастью, не мучает роговицу. Он — без порток, но в трусах — идет на глухой шум музыки. Коридор кажется не таким уж и громоздким. Кремовые стены, мягкий ворс ковра под ногами. Ни особых излишков, ни патетичного шика — дом не похож на те, в которых проживают на постоянном основании. Он заглядывает в комнату, из которой доносится музыка, и видит Тэхена, танцующего в бежево-коричневой пижаме в клетку. Его волосы не уложены, но расчесаны. Выглядят такими мягкими и немного блестящими. Тэхеновы глаза прикрыты, он словно насыщается вкусом играющей песни. Он расслаблен, находится в своей стихии и на своем месте. Наверное, Намджуну никогда не понять, почему Тэхену так нравится танцевать, но смотреть на это — подлинное удовольствие. Намджун притаивается у дверного проема и смотрит крем глаза, чтобы не нарушить чужой покой. Тэхен двигается мягко и плавно — словно и мужской стержень, и женская грация сосредоточены в одном теле. Он аккуратно кладет ладонь себе на живот, будто контролирует процессуальный танец. Другой водит по воздуху. Он мягкий. Он не торопится. Он наслаждается. И как же чертовски повезет тому, кто Тэхена получит в итоге. Он полон нежности, красоты. Он может быть острым в словах и движениях. Он — настоящий клад, но Чонгук закапывает его так чертовски глубоко, Намджун почти негодует. Тэхен пахнет как свобода выбора. Тэхен пахнет как право на решение вселенских дилемм. Он настолько прекрасен. Юнги проходит мимо в носках и джинсах, но останавливается, когда Намджун его, сонного и немного взъерошенного, хватает за руку и тянет в сторону. Юнги непонимающе мяукает, но послушно отходит к Намджуну и притаивается, когда Намджун показывает ему причину такого обстоятельного затишья. — Он часто так делает, — тихо говорит Юнги, — но это не значит, что мы не можем его прервать, — Юнги двигается вперед, но Намджун снова хватает его за руку. — Только двинься, и к Чимину я тебя отправлю по частям, — шипит Намджун. — Ты смотри, — Юнги усмехается, — король намылил яйца? «Намылил яйца» по закону подлости звучит именно в тот момент, когда песня затихает. Намджун удрученно вздыхает. Попадание в неловкие ситуации разбавляет пресность жизни; некоторые были бы в восторге от такого совпадения обстоятельств. Тэхен выходит из комнаты с тусклой розовинкой на щеках. — Доброе утро? — спрашивает он. — Добрее некуда, — Юнги чешет затылок. — Надо подкрепиться, я до сих пор немного подшофе. Тэхен говорит, это территориальное пристанище гостей Биажио, а тот всегда располагает приезжих по всем аспектам комфорта. Намджун особо не вслушивается, думая только о том, что сегодня итальянской ночью они вылетают обратно в Корею. И Намджун не получил точного ответа. — Уже за полдень, — Намджун смотрит на кухонные часы, — и я буду вынужден улететь ни с чем? Тэхен заминается, и Намджун подлавливает его на этом. Как бы он не отвлекался на часы, которые продолжают свою скромную и устойчивую ходьбу. Секундная стрелка не тикает надоедливо, а плывет плавно и бесшумно. Намджун любит такие часы. — Биажио дал свой ответ в тот же вечер, — Тэхен старается больше внимания уделить омлету на молоке в своей тарелке, нежели Намджуну, — и он согласен помочь. — И какова цена? — спрашивает Юнги. — Цена — это моя забота, — Тэхен откидывает засоленный кусочек корнишона в сторону, — и забота Хосока. — И Давон, — фыркает Намджуна. — Нет, только Хосока, — Тэхен смотрит прямо в глаза, — Давон занимается Японией. Вместе с Чонгуком. Когда вечером Намджун садится в самолет, он думает о том, как хочет обнять Сокджина перед сном. Все вместо того, чтобы не отметить согласие мефедроновой дозой. Порой он воспроизводит в своем мозгу образ Сокджина, основываясь на чистейших записях памяти. Это лицо не покрывается налетом идеализации черт, оно остается таким, каким Намджун его запомнил в последнюю секунду их встречи. По мере сближения ты неминуемо запоминаешь, как человек реагирует или смотрит на вещи, которые приносят ему удовольствие, радость и спокойствие. Ты запоминаешь, как человек ведет себя, когда сталкивается с тем, что горячо любит. Сокджин всегда был мастером односложных ответов, и они напоминали Намджуну военные команды. Минимум откровений, еще меньше задушевных признаний. Когда кто-то задает Сокджину вопрос, он поворачивается к человеку всем своим ухоженным и порядковым корпусом, поднимает чуть удивленную правую бровь и выдерживает долгую, нескончаемую паузу, во время которой хочется провалиться сквозь землю. Когда Сокджин злится, он начинает говорить на французском быстро-быстро, словно боясь быть перебитым, прерванным. И от этой его стремительной французской речи закладывало уши, как в поездах, несущихся с сумасшедшей скоростью. Это был Сокджин в действии: Сокджин-экспресс, Сокджин-воитель, Сокджин-ураган. Финал его разгневанного монолога хочется встретить аплодисментами и «браво, Сокджин!». Сокджин одинок. И его одиночество — это тема для романиста и одновременно для психолога. Когда он говорит по-корейски, ты все равно слышишь в нем француза. Когда Флоренция говорила по-английски, Намджун слышал в ней парижанку. Парижанку с Левого берега. Особые белые женщины в неизменно черных очках, в чем-то черном, но с модными причудами: яркий шарф под цвет губ, позвякивающие браслеты, чулки в сетку. Обязательно сигарета — последний оставшийся трофей в безнадежно проигранной войне с политкорректностью и толерантностью, от которых всех уже тошнит. И парижанки эти жмутся по-прекрасному у кафе, дышат своим дымом, смотрят обиженными, сиротскими глазами. Но Сокджин во всех обстоятельствах курит шикарно. Так курили те самые кокетки времен Ги де Мопассана. Он с наслаждением затягивается, чуть откидывая голову назад. Сигарета как бы удлиняет его пальцы, бледный дым делает черты лица чуть менее рельефными, более расплывчатыми, рассеянными. При правильно поставленном свете возникнет эффект sfumato, известный еще со времен Леонардо. И это надменное безмолвие с сигаретой наедине производит в жизни — наедине или в компании внимательных и избирательных — совершенно магнетическое впечатление. Ему ничего не надо говорить, только молчать и курить. От Сокджина идет такое… сияние, понимает Намджун, как от тысячеваттной люстры. Задымиться можно. Сокджин умеет затмить всех. Чтобы рядом никаких женских особей Намджун не замечал вообще. Ни старых, ни молодых. Сокджин должен царить в одиночестве. Один в кадре, один в жизни. В аэропорту их троих встречает только улыбчивый Хосок, который любезно отнимает у Намджуна чемодан, пока тот пытается втихаря прохрустеть утомленным телом. Хосок спрашивает у Тэхена, какой была Италия на время их короткого приезда, а Намджун думает о том, как ест что-то теплое за своим столом — прямо после расслабляющего мышцы душа — и ложится спать в нагретую чьим-то телом постель. Как он заводит будильник, чтобы не проспать весь день. Как тихо сопит в углу Ямазаки. Как Сокджин гладит его по голове, вмешивает свои невообразимые пальцы в его волосы и успокаивает даже тем фактом, что он, Сокджин, в принципе существует где-то рядом — в нескольких миллиметрах. — Так что? — спрашивает Хосок, останавливаясь, и Намджун, кажется, задремав на ходу, неловко врезается в спину впередиидущего Тэхена. — Что? — переспрашивает он глупо. — Боже, — Хосок вздыхает, закатывая глаза, — ладно, давай просто отвезем тебя домой. Ты, видимо, так устал, что даже не слышишь, когда к тебе обращаются. — Ему просто нужно хорошенько отдохнуть, — Тэхен — мягкая улыбка, добрый теплый взгляд — сжимает дружественно намджуново плечо. Намджун засыпает в машине, пока его везут домой, как какого-то ребенка после гуляний в парке аттракционов. Его вырубает в неудобной позе, после которой будут болеть поясница и шея. Но он все равно приваливается к стеклу, закрывает глаза и позволяет всему вокруг превратиться в малозначимый белый шум, недоставляющий дискомфорта. Спит он недолго, потому что кажется, словно уже через пару минут Тэхен мягко его расталкивает, потому что они приехали. Намджун кое-как раскрывает слипшиеся глаза, резковато кивает. Иногда возвращаться сложно. Осознание этого факта происходит совершенно незатейливо и действительно бессознательно. Ты просто чувствуешь что-то раздувающееся внутри себя, и тебе по-настоящему хочется повернуть назад прямо на середине пройденного пути. Мышление подкидывает всякого рода изъяснения, которые только усиливают твою неуверенность. Будто ты уехал одним человеком, но непременно возвращаешься другим: дело не в том, что за время ты отличаешься; дело в том, что ты привыкаешь к иному, и вместо тебя приезжает кто-то другой. Буквально. Некоторые люди склонны к крайне быстрой выработке привычек и автоматизации действий. Все происходит так скоро, что не хватает и секунды на то, чтобы осознать что произошло. Ты перестаешь писать или начинаешь пить по бутылке пива на ночь. Это примеры из едва ли ощутимых мелочей, но это то, к чему ты привыкаешь почти за двое суток. Ты просто перестаешь писать. Тебе кажется, что сегодняшней ночью у тебя, вероятно, могут возникнуть проблемы со сном или настройкой перед сном, решаешь взять бутылочку пива, чтобы подсластить пилюлю чем-то, что вызовет хоть какой-нибудь расслабляющий эффект. И это дерьмо входит в привычку. Вернуться потом к прежнему режиму сложно. Даже если речь прямо сейчас ведется об абсолютно несущественных вещах. Его не было в Ильсане всего лишь несколько дней, но по прилете кажется, словно прошел почти год. Это едва уловимое ощущение, можно сказать, смутное. Но оно имеет место и вызывает в последующие часы подозрительную тревожность. Ильсан возвращается в его сердце как пламя, которое ощупывает наивную мышцу своими языками. Намджун не оживляется, не преисполняется энтузиазмом, по его глазам не прочитаешь желание разделять и властвовать. Там снова немного тоски, немного жажды и чуть больше желания выпить. — Никто не хочет пропустить со мной по бокальчику? — спрашивает Намджун, пока Хосок вытаскивает из багажника его чемодан. — О, — Юнги закуривает и кивает, — я бы не прочь. — Откровенно демонстрируем признаки молоденького алкоголизма, — улыбается Тэхен. — Прошу заметить, ты не особо отказываешься от этой демонстрации, — Хосок пиликает ключами, закрывая машину. — Я люблю все демонстрации, — Тэхен пожимает плечами, — алкогольные перфомансы — в том числе. Иногда обратный билет должен стоить тебе многим дороже. Одна часть тебя всегда рвется к новому и непознанному, к новому жанру, к новой роли, к новым людям, когда как другая часть бережет былое так крепко и стойко, что скорее заставит тебя перерезать себе глотку, нежели позволит вернуться. Часть, склонная к зависимости от прошлого, внушает тебе единственную мысль: возвращение никогда не помогает достигнуть каких-либо результатов. И ты бездействуешь, позволяя сожалению стать дорогим венком на дорогой могиле упущенной возможности. Посади дикого зверька в клетку, и он найдет способ покончить с собой. Выпусти его на свободу, и на девяносто процентов из ста он вернется к твоим ногам. Иногда обратный путь нужно забыть. Но гавани существуют для того, чтобы возвращаться в них после долгого плавания. Даже если, вернувшись, ты находишь на пороге собственного дома мертвую синицу в подарочной коробке. И этой птичке больше нельзя вернуться. Ты либо жив, либо мертв. Никто не живет в двух мирах сразу. Намджун отставляет чемодан в сторону, поднимает коробку и открывает ее: небольшая пичужка, нахлест окровавленных перьев. Она как маленький вояка с окровавленными латами, присланная домой без записок. Прибыла на щите. — Что это, блять? — Юнги хмурится, заглядывая в коробку. Намджун дотрагивается до окоченевшего крыла, до выбитого из прочих пера с засохшей кровью, и говорит: — Кровь невинных всегда темнее. Ты не замечал этого? Кровь чиминовых псов, кровь самого Чимина. Кровь Сокджина. Это болото, которое затягивает в гущу тени. Тогда во сне Намджун испачкал всего лишь руки. На деле же чувствует себя так, словно его облили кровью, и она загустела прямо на одной половине его лица. Кровь невинных всегда темнее. Эта синица — не начало и не конец того, что происходит. Она — это едва ли изощренный подарок Намджуну и дань тому богу, о котором он забыл. Всему приносят жертву. Он опускает крышку над птицей и слышит звук захлопнувшегося гроба. Он достает ключ из кармана своего чемодана, вставляет в дверь, секундой после понимая, что та открыта. Он делает шаг не назад. Впервые — и прижимая к себе птицу, именем которой себя же и нарек, ближе к груди — он идет вперед, чувствуя руку Хосока на своем плече. Хосок и Тэхен обходят его, перешагивая порог. Юнги отшагивает и закрывает Намджуна рукой поперек живота. Намджун отпихивается и расталкивает чужие спины. — Как будто если меня захотят убить, вы сможете помешать этому. Тэхен перекрывает путь: — Стой здесь, пока мы не осмотримся. — Уведи его, — Хосок кивает Юнги. — Дайте пройти, — Намджун снова толкается. — Я вырублю тебя, если ты не успокоишься, — Хосок выставляет руку вперед, пока Тэхен по-тихому проходит дальше, и Намджун видит, как тот заходит на кухню. Юнги пытается одновременно следить и за открытой дверью, и за Намджуном, который смотрит на Тэхена, вышедшего с ножом. Они расходятся по комнатам, которых не так много, чтобы убедиться в том, что больше никаких подарков не было оставлено. Ильсан не любит сюрпризы, но какой-то берег просто подменил свои принципы. Намджун знает, как этот берег называется. Когда ему разрешают двигаться, он осматривается сам. Пока все, что он улавливает, — это развеивавшийся запах мужского парфюма: дорогой, древесный, тяжелый. Он начинает осмотр с кухни и на ней же заканчивает: на столе лежит небольшое фото. Детское круглое лицо, довольная широкая улыбка, радостный прищур, кепка с диснеевской мышкой. На обороте фотографии «23.07.2003», ниже — «герои не должны умирать из-за чьей-то лжи, Ким Намджун», ниже — «12.08.1997». Уезжая к Тэхену, он берет с собой все те фотографии, которые забрал от матери, сменную одежду и птичку. О человеческой природе можно говорить долго. Мы ощущаем, осознаем себя в моменты сильной страсти, в моменты явного наслаждения или глубокого страдания. Наше существование в подобные секунды кажется непрерывным, крепчает уверенность в себяосознании. Намджун понимает, «я» — это всего лишь плод какого-то единичного впечатления, зародившего идею. «Я» — это идея, которая обрастает реальностью посредством совокупности впечатлений. И иногда это личностное ощущение начинает стираться и растворяться. Потому что нет такого впечатления, которое бы длилось вечно. Ничто не остается постоянным и неизменным. Страдание, наслаждение, радость, печаль, все эти вещи сменяют друг друга, чередуясь, и никогда не существуют в пределах друг друга одновременно. Личность словно превращается в вопрос восприятия. Он снова возвращается размышлениями к тому, что если его перестанут воспринимать, он фактически перестанет существовать. Его сотрут из истории, его фотографии превратятся в пыль и пепел со временем. Ким Намджун обратится в прах, из которого и явился. По прибытии к Тэхену он просит у хозяина что-нибудь, в чем можно сжечь птицу хотя бы до костей. Он ложится в постель и чувствует, какие у него отвратительно липкие руки сейчас. Как будто он обмакнул себя во что-то, что притягивает к себе, прилепляет накрепко всякого рода гниль. Ему неуютно, ему некомфортно, ему хочется снять с себя кожу, если это поможет избавиться от поганого ощущения. Если переломать ему все суставы, он вполне и сам сможет уместиться в какую-нибудь небольшую коробку. И его, вероятно, тоже просто сожгут до костей, он останется безымянным, являясь всего лишь жертвой во имя чьего-то превосходства. Юнги стучится в дверь, которую Намджун благополучно запер. Юнги говорит, скоро все съедутся, потому что сегодня у них общий ужин. Намджун говорит, что все понял, но продолжает лежать. Он чувствует себя так, будто не спал несколько дней. Прошедшие дни были неплохими и крайне скорыми. А теперь он чувствует легкие приливы истощения. Ему нужно спрятаться где-нибудь, где его никто не достанет. Где он сможет перебрать останки всех птиц, умерших непризнанными. Если хочешь, чтобы могила была тебе по размеру, выкопай ее сам. Он идет в душ, пялится в водосток, смотрит на свой член, смотрит на ногти на ногах. Тоска — это заевшая тело пластинка. Тупая ноющая боль, ровный монотонный звук, от которого ты не можешь отдалиться, и который за короткий срок просто становится частью тебя. Эта монотонность становится составляющим твоих костей, твоей пищи, твоей любви. Ты думаешь, что рожден готовым к страданиям, и все, что происходит, вполне закономерно, ожидаемо и явно по твоей доле. Даже если это неправда, ты не позволяешь чему-либо или кому-либо переубедить себя. Потому что на самом деле нет ничего хуже зависимости от собственной опечаленности. Он снова возвращается в рубашку и брюки, но уже чистые. Он толком не вытерся полотенцем, и теперь на белой рубашке проступили серым несколько капель. Пойманные в ловушку ткани или замкнутые в микропроцессе времени, они — жертвы чьей-то невнимательности или халатности. Ты всегда чья-то жертва. В положительном или отрицательном контексте, но ты всегда чья-то жертва. Намджун забывает про носки и игнорирует обувь, когда выходит в коридор. Он проигнорировал даже трусы, но игнорировать собрание дорогих и избранных — не по его положению. Еще тоскливее становится, когда Сокджин удостаивает его только случайно брошенным взглядом. Ни объятий, ни даже улыбки. Только взгляд, который с Намджуна достаточно быстро перекочевал на Чонгука. Намджун садится во главе стола, с опозданием понимая, что за противоположную главную сторону в этот раз никто не сел. Место, которое занимает Сокджин, потому что Тэхен всегда и всех рассаживает друг напротив друга. На этот раз его план рассадки проигнорировал только Чимин, забравшийся к Юнги на колени. Несколько скромных тостов, неловкое постукивание бокалов с напитками под настроение, ни слова о том, что было, никаких обсуждений во время трапезы. Никто словно не хочет заводить разговор, хотя по Чонгуку видно, как сильно тому хочется узнать хоть что-то новое, даже если это самые незначительные мелочи. Расставание с мамой он переживает как-то уж слишком хорошо. Намджун вдруг думает, что некоторых зверят порой лучше не выпускать из клеток. И он, Намджун, один из таких зверьков. Все было мирно. Действительно мирно, все ели в тишине, никто не возмущался, все только снова восхваляли тэхеновы таланты. Чимин был занят нацеловыванием Юнги, Юнги был занят тем, что отвечал на поцелуи и стискивал нож в кулаке. Все собравшиеся тактично пытались игнорировать шоу влажной интимности, придерживаясь политики свободы действий. Намджуна они интересовали меньше всего. Особое внимание он уделил Сокджину, который не пытался сотворить взаимность из ничего. — Боже, — Сокджин с раздражением опускает вилку и нож по сторонам, — вы можете просто… перестать делать это прямо сейчас? Чимин, черт возьми, просто сядь на свое ебаное место. Чимин лениво отрывается от Юнги, нехотя поворачивается к Сокджину и явно ехидствует: — А я и так на своем месте, не видишь? — он демонстративно усаживается поудобнее. — Мне здесь вполне комфортно. — Это не вопрос твоего сраного комфорта, просто пересядь на свой чертов стул, потому что так делают люди, которые уважают друг друга, — Сокджин укладывает локти на стол, чуть сжимая пальцы в кулаки, и наклоняется вперед, — в цивилизованном обществе каждый занимает свой стул, а не натирает кому-то брюки. — О, — Чимин закатывает глаза, — в твоем цивилизованном обществе слишком много зависти, — он сужает глаза, — разве тебе не тесно с ней? — Чимин, хватит, — Юнги смотрит в свою тарелку, а не на участников перепалки. — Это намек на недостатки моей фигуры или намек на недостаток у тебя корректности? — Сокджин чуть наклоняет голову в сторону. Чимин наклоняется вперед, повисает немного над столом, и Намджун буквально слышит, как трещит пространство: — Это намек на то, что тебе следует найти колени, которые можно занять. Найди свое место, а не брызжи желчью от неприкрытого недовольства собой. Повисает пауза. Пауза по звуку напоминает шлепок пощечины. Сокджин замирает, приоткрыв губы. Юнги смотрит в стол так же, как и Хосок. Тэхен и Давон бегают глазами между Чимином и Сокджином. Чонгук смотрит на Сокджина в упор. Так же, как и Намджун. Рука, карман, щелчок и выстрел. Сокджин звучно хрустит суставом пальца, и это старт для Чонгука. — Мне нужно отлучиться, — Сокджин подскакивает со своего места, — прошу прощения. — Хен, — Чонгук поднимается вслед за ним. Чимин не привык разлучаться с Юнги. В свете всех событий он особенно цепляется за его присутствие. Он боится, и вот что делает страх смерти в разлуке. Чимин просто торопился передать всю накопленную любовь ее источнику. А Сокджин был на взводе, и выстрел состоялся. Чимин наговорил достаточно для того, чтобы задеть прохладную натуру Сокджина, которая горячится только в момент, когда подносят зажигалку. И Чимин почти сжег его. — Встань, — говорит Намджун. Чимин переводит на него молчаливый взгляд. — Я сказал, встань, — Намджун стискивает челюсти и поднимает подбородок, он едва ли удерживает себя от того, чтобы не скривиться ртом. — Не разговаривай так со мной, — говорит Чимин тихо. Намджун бьет кулаком по столу: — Встать, черт тебя возьми! — он видит, как Чимин напрягается в спине. — Твое место только там, где твой дом. Твое место — не его член, а стул, ясно? Устроил хренов цирк… — За которым ты всегда с удовольствием наблюдаешь, — перебивает, шипя, Чимин. — Закрой рот! Ты будешь говорить, когда я тебе разрешу. — Намджун-хен, — Тэхен привлекает к себе внимание, — пожалуйста. — Сядь на свое чертово место. И если ты еще раз проявишь такое неуважение, я нахер выставлю тебя, где бы мы ни были в этот момент. Чимин медленно направляется к своему стулу: — А ты попробуй. И когда Намджун резко поднимается, Чимин аналогично резко опускается на место. Все это выглядит таким вымученным, но необходимым. Если бы Чимин вел себя чуть более сдержанно, если бы он не задел Сокджина, Намджун бы продолжал относиться к Чимину, как к невинному цыпленку, которого нужно оберегать. Но у Чимина есть зубы, которыми он может уцепиться и ранить. Детские воспоминания делают его мягким, но дело в том, что Чимин больше не ребенок. Они все давно не дети, и это то, с чем Намджун, кажется, не может примириться. Поругаться с Чимином значит отойти от детской влюбленности в него. Намджун не нуждается в нем так сильно, как нуждается в Сокджине. Сокджин может пахнуть Намджуном, Чимин же всегда будет пахнуть своим собственным домом и Юнги. Он встречает по пути Чонгука, который любезно сообщает, что Сокджин хочет побыть несколько минут в одиночестве, чтобы после вернуться с настроением получше. Намджун кивает, соглашается, но все же уточняет, где именно находится Сокджин. На террасе Сокджин просто смотрит в никуда. Он даже не реагирует, когда Намджун закрывает за собой дверь. Видеть его расстроенным — это странное чувство под кожей. Как будто легкий зуд — ноющий, но ненавязчивый. Намджун словно бы и не осознает, что чувствует, когда видит Сокджина таким. Его очень хочется утешить, но слова здесь будут всего лишь иголками, которые Намджун не хочет втыкать в мягкие щеки Сокджина. Объятия в контексте этого момента могут, вероятно, быть куда более подходящими по уровню доверительной интимности. Он прижимается к Сокджину сзади, укладывает руки на живот, но не сжимает, утыкается носом куда-то за ухо. Сокджин едва слышно вздыхает и опускает голову, чтобы посмотреть на намджуновы руки. Когда он кладет поверх его рук свои, Намджун прижимает его ближе к себе. Сокджин где-то в глубине мягок нутром настолько, что поддержка — это константа среди перечня прочих его нужд. — Я в порядке, — говорит Сокджин, и Намджун хочет притянуть его еще ближе, хоть и некуда, потому что сокджинов голос похож на шелест осенних листьев, а осень никогда не считалась временем радости и веселья. — Я знаю, — бурчит он в ответ. Но они не разъединяются. Они просто тесно стоят друг к другу, и никто из них не пытается выпихнуть на показ чужих глаз колкости своего характера. Их момент на удивление тихий. Словно они снова находятся в замкнутом пространстве, где кроме них никого нет. Не перед кем рисовать себя, не перед кем хвалиться длинами. Они словно бы просто есть друг у друга, и в этом прелесть их совместного существования. — Послушай, — Намджун расцепляет руки, чтобы аккуратно развернуть Сокджина к себе, — я знаю, что ты в порядке, но, Сокджин, — он мягко касается его шеи, чтобы Сокджин хоть немного отреагировал на его слова, — мое место — твое место, ты должен помнить об этом. — Чимин просто все еще зависит от своих гормональных скачков, — Сокджин набирает воздух в легкие и поднимает голову, — разве слова этого ребенка могут задеть меня? Поверь мне, я давно пережил тот возраст, когда принимаешь все слова близко к сердцу. — Ну, конечно, — Намджун улыбается, — что вообще может обидеть такого мужчину? Сокджин скромно улыбается в ответ — даже не целая и самостоятельная улыбка, а мягкое, почти робкое движение уголков его губ. Намджун не удерживается и целует его в полуулыбку, потому что Сокджин выглядит таким приторным, а в Намджуне всегда было мало сахара. Сокджин обхватывает теплыми ладонями намджуново лицо и придвигается ближе, чтобы: — Ты — мое место, Намджун, — Сокджин не смотрит в глаза, он смотрит на губы, — он может не знать об этом, но ты — мое место. Намджун замирает. Он знает, что Сокджин меняется в его руках; знает, что Сокджин — тысячи граней, которые он не сможет собрать воедино даже за всю свою жизнь. Но Сокджин просто говорит это, и Намджун замирает, потому что Сокджин редко говорит подобные вещи. И он целует Сокджина, потому что это единственный способ попытаться выразить то, что он чувствует. Он соскучился по его губам, соскучился по терпким вздохам, которые Сокджин издает в моменты крайней приятности. Он кусает, немного лижет — пытается хоть как-нибудь показать, насколько он старается впитать сокджиновы слова. Он — его место. Он поругался с Чимином, за которого так хватался, а теперь он держит Сокджина в своих руках, и тот пытается не таять так откровенно. — Давай вернемся за стол, — Намджун целует его в щеку и чувствует, как Сокджин немного качает головой. — Все будет нормально, пойдем, я же рядом. Когда они возвращаются, Давон спорит с Юнги о том, насколько стереотипна мысль о женщине за рулем. Юнги выпрыгнул бы из штанов по причине спора, но это Давон, на которую не следует лезть с нападками. Хотя бы потому, что Хосок позже может попытаться свернуть челюсть. Когда они возвращаются, провисает молчание. Кому-то неловко, а кто-то просто ждал концовки конфликта, которого никто не планировал. Сокджин отходит от Намджуна, чтобы вернуться к своему месту, но тот успевает схватить его за предплечье, чтобы утянуть в другую сторону. Намджун демонстративно сажает Сокджина на свое место и мягко упирает руки в его плечи: — Если тебе не понравится, как они ведут себя, скажи мне об этом. Сокджин пялит перед собой в бокал вина, пока Хосок передает ему его тарелку. Намджун наклоняется сбоку и почти у самого сокджинова уха уточняет: — Хорошо? И Сокджин кивает. Это близко, но это хорошо. Место Намджуна принадлежит Сокджину — во всех смыслах этого слова. Намджун шлепает босыми ногами в ту комнату, где его расположил Тэхен. Покоя не дает то детское фото. Он снимает рубашку, садится на пол, раскрывая фотоальбом. Много фотографий — много детства. К таким воспоминаниям радостно возвращаться, потому что они не отягощены дерьмовостью реальности. Они теплые, они нежные, они не обвиняют и не порицают. Они — просто констатация того, чтобы тогда было очень и очень хорошо. Он находит свое фото в такой же кепке и долго смотрит на него, прежде чем достать. На обороте «23.07.2003, Намджун-и девять лет». Это фото сделала мама после того, как выловила его с пляжа. Отца не было дома несколько дней, хотя он только вернулся с какой-то охренительно важной поездки, привезя кепку. Намджун любил мультики, любил лето, любил внимательность своих родителей. А сейчас он любит только то, что мама не забывала подписывать даты на фотографиях. Сокджин заходит в комнату со своей сумкой и не так громко, как мог бы, будто знает, что Намджун может испугаться, если начать резко его тормошить. Он оставляет сумку на кресле, там же оставляет свой пиджак и садится рядом. — Что это? — он кивает на две рядом лежащие фотографии. — Это техническая заминка, — Намджун пожимает плечами и тянет колени ближе к себе. — Кто-то был запланированным, кто-то получился случайно. Сокджин поднимает фотографии и хмурится, пока разглядывает их. Похожесть детей не заметит только идиот. Сокджин хмурится еще сильнее. — И ты знаешь этого ребенка? — спрашивает он. — Может, знаю, — Намджун вздыхает, — может, нет. Ни в чем сейчас нельзя быть уверенным. — Эй, — Сокджин кладет руку ему на плечо и сжимает, — мы можем позаботиться об этом в другое время. Не имеет смысла трахать себе мозг прямо сейчас, тебе нужно отдохнуть. Намджун согласно кивает и закрывает глаза. Ему действительно надо отдохнуть, потому что дальше не будет легче. Он должен успеть перевести дыхание за те несколько дней, что проведет в Ильсане. Он должен конкретнее сформулировать свои запросы. — Иди в душ, — Намджун целует его в висок, — я подожду тебя. Все равно не смогу уснуть. Сокджин поджимает губы и поднимается. Чувствовать Сокджина в постели — это как поймать рассвет после бессонной ночи: ты не можешь быть уверен, что это происходит на самом деле, ведь твой мозг так устал, что выдавить истощенной фантазии какой-то убаюкивающий тебя образ не составит труда. Сокджин в мягкой одежде. Сокджин с влажными волосами. Сокджин пахнет всеми своими сладкими кремами, и Намджун прижимается к нему так сильно и так тесно, что будто сломает его сейчас. Как будто пытается поглотить его собственным телом, впитав без остатка. Сокджин выглядит погруженным в себя, когда выпрашивает поцелуй. Он словно находится здесь только какой-то частью себя. Эта часть позволяет Намджуну лечь сверху — между разведенных ног. Он отворачивает голову в сторону, чтобы Намджуну было удобнее кусать и облизывать его шею. Он раскрывает натерзанные губы, чтобы подкормить намджуново самомнение чередой постельно-изнеженных стонов. Он податливый, он трогательный. Сокджин на вкус как хрупкая сентиментальность. Он запускает пальцы под ткань боксеров, которые Намджуну пришлось надеть, и вцепляется ногтями в кожу. Намджун заигрывается настолько, что лезет руками под сокджинову толстовку. Под которую его никто не звал. Сокджин резко отпихивает его от себя. Брыкается ногами, толкает руками в грудину и плечи. — Слезь с меня, — шипит он. — Сокджин, эй, — Намджун пытается перехватить его руки, давя собственным весом. — Я сказал, слезь, — сокджиново лицо искажается, глаза широко раскрыты и немного увлажнены — слабый блеск в свете ночника. — Я не разрешал тебе, убери от меня руки. Убери! И как только Намджун отпускает его, Сокджин, как ураган, взметывается с постели и хлопает дверью ванной. Намджун сидит в постели, загнанно дышит и впервые не злится. Он словно слишком устал для этого. Или, может, чувствует, что есть во всем этом загвоздка поглубже, чем весомость его положения для допуска к чужому телу. Наверное, есть во всем этом какая-то подоплека. Злость здесь неуместна. Не в данную минуту. Он сползает с постели, тихо подкрадывается к двери и садится на пол, чтобы сторожить, как пес, до тех пор, пока хозяин не выйдет. Он прикладывается ухом, пытаясь расслышать хоть что-то. И тишина длится минут пять, может, чуть дольше, пока Намджуну не удается выловить всхлип. — Птенчик, — зовет он, но Сокджин, кажется, снова уходит и затихает, — открой мне дверь. Пожалуйста, — он скребется в дверь. — Если я переборщил или сделал что-то не то, прости меня. Наверное, я слишком устал, чтобы быть внимательным, но это никак не оправдывает меня, если я задел тебя. Он замолкает и снова прислушивается. Самое ужасное за сегодня — это не видеть и слышать, как кто-то оскорбляет Сокджина. Слышать, как Сокджин плачет, — вот это пугает до усрачки и ранит так же сильно, как пугает. — Ну же, птенчик, открой мне. Я больше не допущу ошибку, правда. Я буду… более предусмотрительным. Сокджин-и, пожалуйста. Он слышит, как Сокджин сморкается, и сам удрученно вздыхает. Сокджин слишком чувствителен сегодня, и с такой его версией Намджун, кажется, еще не сталкивался. — Детка, я прошу тебя. И Сокджин резко затихает. Абсолютно. Намджун снова прижимается ухом, потому что не слышно и шороха. Будто бы за дверью никого нет. Щелкает замок на двери, дверь без скрипа лениво открывается: Сокджин с красными глазами и розоватым лицо сидит на коленях. Заплаканный, немного растрепанный. Маленький и хрупкий. — M'as-tu appelé bébé? — спрашивает Сокджин. Намджун осторожно раскрывает руки для объятий, но боится, что спугнет: — Давай, иди ко мне. Сокджин оглядывает его руки, осматривает внимательно будто на предмет потенциальной опасности. — Детка, я больше не обижу тебя так, обещаю. Сокджин поднимает глаза — огромные и воспаленные — и двигается на коленях вперед до тех пор, пока не угождает прямиком Намджуну в руки. Намджун обнимает его крепко, тянет к себе, пока Сокджин не выдыхает. Он все время так сильно напряжен, постоянно следит за собой, своим поведением, своими эмоциями. А тут расплакался, потому что Намджун полез туда, куда ему в принципе никогда не разрешали лезть. Сокджиновы границы — это то, что он должен был принять еще с самого начала, но сегодня он просто по-настоящему устал. — Прости, — говорит он, — я не думал, что могу обидеть тебя этим. Извини меня. — Я просто, — Сокджин чуть отодвигается и шмыгает носом, — немного расклеился сегодня, вот и все. Я истеричен, но как стерва, а не как нытик. Это разные вещи. Просто… — он смотрит на намджуново тату. — Просто что? — Намджун тянет руку к его лицу, чтобы огладить мягкость. — Мы с мамой крупно поругались, а такого давно не было. Мы всегда… имеем одинаковые точки зрения, аналогичные мысли по какому-либо поводу, но в этот раз мы во мнениях разошлись. — Почему? Сокджин заминается на какую-то секунду: — Она спросила, когда я возвращаюсь, а я… ну, я сказал, что в ближайшее время я не хочу возвращаться в Бордо. Она хотела узнать причину моего нежелания, и я… был вынужден рассказать ей все. И она так сильно напугана, потому что знает, что может грозить нам, и… — Ты рассказал ей о нас? — наверное, Намджун выбирает не тот тон, потому что Сокджин резко вздергивает голову и выглядит настолько озадаченным его порывистостью, что на какое-то время даже подвисает. — Да, я… это проблема? — Боже, — Намджун за секунду изображает весь спектр эмоций человека, который снова облажался, — я не так прозвучал. Я ни в коем случае не против, эй, — он целует Сокджина в кончик носа. — В нас нет ничего криминального, да? — Кроме города и обстоятельств, в которые мы угодили, — Сокджин улыбается, а минутой позже снова просится в объятия — бессловесно, он просто подается вперед, и Намджун его принимает так нежно, как только может. Сокджин умывается и сетует на то, что утром его лицо будет опухшим и придет в норму только через несколько часов. Намджун просто упирается лицом в подушку, пока ждет, когда его тепло доберется до постели. Сокджин снова гладит его по переносице, и это усыпляет Намджуна меньше, чем за десять минут. Волшебство прикосновений этих рук. Эту ночь Намджун спит действительно спокойно и без каких-либо снов — даже если и видит какие-то мелкие, все они похожи на вздрагивания в дреме. Он постоянно чувствует Сокджина своим телом, и это расслабляет его. Он не паникует, не вертится. Из такого сна никогда не хочется выходить — слишком уж уютно и комфортно. Он слышит, как кто-то открывает дверь, затем закрывает ее. Он чувствует, как Сокджин шевелится на постели, чтобы встать, и открывает глаза, чтобы увидеть утро, от которого он отворачивает нос. Для него еще слишком рано, ему нужно еще время в теплой кровати. Он проваливается в сон, как только привыкает закрытыми глазами к тому, что темнота больше несовершенна. Когда ты подолгу не спишь, ты знаешь и видишь, когда темнота выглядит абсолютной, когда особенно темно, когда начинается рассвет. Ты знаешь все эти вещи буквально поминутно, поэтому ему просто нужно было отвернуться. Потом в комнате навязчиво запахло одеколоном. Сокджинов одеколон никогда и ни с чем не спутаешь, разобрать все ароматы легко. Намджун столько раз был неимоверно близко, что буквально может разобрать пирамиду всей композиции. Немного кожи и немного дерева, повыше — корица, которую он так любит, роза и что-то от пряностей, на самой макушке — мята, от которой чешется нос, грейпфрут, от которого вяжет во рту, и мандарин, который хочется съесть. Он столько раз был рядом, что знает все то, чем Сокджин пахнет. Сокджин наполнен всем тем, что Намджун хочет просто съесть. Он начинает потихоньку просыпаться, когда чувствует, как на него забираются сверху, но не придавливают к кровати. Он чувствует мягкие губы у шейного позвонка — чуть влажные, наверняка набальзамленные. Руки призрачно мнут плечи, и губы следуют за руками след в след. Приятное ощущение. Теплое, неброское, легкое ощущение, с каким каждому нравится просыпаться. — Намджун, — тихий шепот, похожий на что-то сладкое, и его имя вряд ли когда-то будет звучать так же вкусно, — пора просыпаться, уже половина одиннадцатого. — Да, — бурчит он в ответ, но даже не шевелится. — Я не дам проспать тебе весь день, — Сокджин целует его за ухом и в щеку, — точно не сегодня. Намджун пытается перевернуться, и Сокджин слезает, чтобы перелечь в стороне на бок. Намджун двигается ближе до тех пор, пока не упирается носом в сокджинову грудь. Он обнимает его и зарывается лицом в чистую рубашку. Сокджин гладит его ухо, зарывается пальцами в волосы, чтобы помассировать. — Малыш, вставай, — сокджинову улыбку так и слышно, хоть он и пытается спрятать ее, уткнувшись Намджуну в волосы. «Малыш». Не оскорбительно. Не попытка задеть за живое. Не ущемление и не преуменьшение. Нежное, ласковое, почти любовное обращение. Намджун лениво раскрывает глаза, кое-как промаргивается. Поднимает голову вверх, чтобы получить поцелуи в лоб и кончик носа. Он снова утыкается в грудь, потому что там уютнее — сокджинов запах его успокаивает. — Может, — Сокджин мягко царапает намджуново плечо, — проведем день вместе, пока ты не уехал? — Я уеду только послезавтра, — бурчит Намджун. — О, — сокджиновы коготки замирают, — ладно. — Но я согласен. — Тогда, — Сокджин двигается назад, слегка хлопает Намджуна по щекам, чтобы тот открыл глаза, — мы можем поехать ко мне. Можем пить вино целый день, я приготовлю что-нибудь. Намджун переворачивается на спину и потягивается: — Не отлипать от тебя целый день — ты точно готов к этому? — Если ты не встанешь, я просто уеду, я серьезно, — Сокджин наигранно возмущается. Намджун смотрит на него минуту, две. Он такой красивый. Снова приодетый, уложенный, потрясающе пахнущий. Намджун не встречал таких людей, как Сокджин. Таких мужчин как Сокджин. Сокджин спихивает его с кровати, и Намджун падает на пол как мешок с дерьмом. Сокджин долго мучается при выборе вина, долго решает, что именно ему следует приготовить. Он такой тщательный и избирательный, что клонит в сон. Придирчивость — не порок, но дотошность иногда переходит в разряд грехов. Намджун просто услужливо ждет, не ворчит и не торопит. Сокджин хочет, чтобы все было правильно для них хотя бы сегодня. Намджуну нечего поставить в упрек. Наверное, пить вино на голодный желудок — не лучший вариант. Вино слегка кислит, но Сокджин довольно причмокивает и кивает, потому что это подходящий для него вкус. Намджун просто чувствует тепло в горле и груди, тепло даже где-то в области ушей, которые планомерно розовеют у самых кончиков. Намджун старается не топтаться под ногами, чтобы не мешать. Он садится за стол, закуривает и поглядывает на сокджинову задницу, обтянутую тканью серых брюк. Самое аппетитное из того, чем Намджун может закусить прямо сейчас, чтобы хоть как-нибудь исправить кислинку вина, которая не кажется такой уж изысканно терпкой. Сокджин мало говорит, пока готовит. Болтает что-то о времени маринада, о том, что шампиньоны нужно нарезать тонкими дольками для лучшего тушения, о том, что мясо следует резать поперек волокон. Намджун только недавно узнал, что нужно смачивать нож холодной водой во время нарезки лука, а тут такая замудренная терминология. Сокджин не разрешает подходить с сигаретой близко: пепел не должен попасть в еду. Их день ничем не отличается от любых других вполне обычных дней. Они просто рядом, едят вместе, пьют вместе. Обсуждают книги, обсуждают искусство, говорят о смерти в контексте времени людей, состоящих в стабильных отношениях. Сокджин говорит, что ему бы тяжело далась смерть партнера. Он не уточняет, что смерть должна быть намджуновой, он пытается мыслить абстрактно. Он говорит, жизнь скоротечна, время смерти настигает слишком быстро, посему грешно бояться жить. Он трогает, едва прикасаясь, ладонь Намджуна, торопливо пробегаясь кончиками пальцев, совсем не смотрит в глаза и говорит, что счастлив из-за незнания дня собственной смерти. Намджун думает, от смерти нельзя отворачиваться, нужно смотреть ей прямо в лицо, чтобы осознавать весь спектр красок жизни. Он также понимает, что люди эгоистичны, оттого ими и овладевает страх смерти. Бояться смерти — не признак глупости. Эта боязнь сродни закону природы, который является прямым помощником в выживании. Намджун подлавливает сокджинову руку и переплетает пальцы. Все, что у них есть, — это мгновение данной минуты. На самом деле они никогда не будут моложе, чем сейчас. Если хочешь доподлинно распознать дух любви, оголи свое сердце перед плотью жизни, потому что любовь и жизнь едины как река и море. Он бормочет это вслух, и Сокджин касается его лица, чтобы сказать, что, наверное, Намджун всегда был самым чувствительным из них. И это делает его уникальным для Сокджина. По мере того, как Сокджин выпивает и пьянеет, Намджун больше и больше думает. Сокджин поменял свою политику за самый короткий срок. Начал вести себя более мягко и изнеженно. Он буквально делает все, чтобы притом самым ненавязчивым образом очаровать Намджуна, которой просто привык к черствости общей сборки характеров. Очаровать его несложно. Достаточно просто иметь сучий характер или быть Ким Сокджином. Намджун знает, что в определенный момент опьянение потянет его слишком близко к Сокджину. Они и так сидят рядом, но этого с какой-то минуты будет недостаточно. Намджун не перерос тот возраст, когда спьяну тянет курить и трахаться. Эту стадию он пропустил, пока нюхал меф и слушал быстрые песни. Наверстать все сейчас или ошибиться в этой попытке — Намджуну хочется думать, что Сокджин находится в том доверительном кружке, который может позволить все. Все начинается с обычных поцелуев с привкусом выпитого и выкуренного. Губы с привкусом, но вертлявый язык ничем не окрашен. Кроме розового — как сокджиновы щеки или кончики ушей, когда он смущен или возбужден. Сокджин как клубничный самбук: клубника, сахар и сливки. Чертовски много сливок, потому что кондитер не знает меры. Когда Сокджин выгибается в спине, Намджуну неимоверно сильно хочется эти гребаные сливки как следует взбить. Они удобно увалились на диван, Сокджин позволил ему разлечься между своих ног. Намджун, опираясь на одну руку, другой немного стягивает вниз сокджинову толстовку, чтобы отхватить на шее кусочек послаще. Когда он вгрызается в сладковатую ключицу, Сокджин выгибается и отирается о намджунов пах. Намджун возвращается к его губам, потому что те напоминают окрашенный в малиновый крем. Взбитый крем. Он чувствует сокджиновы пальцы на своих ягодицах: Сокджин ритмично двигает руками вперед-назад, чтобы если и соприкасаться вот так, то хотя бы делать это в подходящий такт. Когда Сокджин стонет ему на ухо, Намджун не может удержаться от мысли о том, насколько мокрым Сокджин может быть в такие моменты. И как только он понимает, что начинает заигрываться, в голову наведывается воспоминание ушедшего вечера. И он не хочет все испортить своей неаккуратностью. Намджун немного отстраняется, чтобы успеть поймать в свой фокус блаженное сокджиново лицо. Сокджин дышит быстро, почти загнанно. На виске вспрело — он плавает в возбуждении как маленькая неловкая лодочка, которую хрен знает где прибьет. Намджун улыбается, пока Сокджин, вцепившись в его плечи, восстанавливает дыхание. — Такой красивый, — тихо говорит Намджун. — Je me sens belle à cause de toi, — Сокджин выдыхает, сглатывает и смыкает ноги на намджуновой пояснице. — Переведешь? — Намджун укладывает руки по сторонам от сокджинова лица и никак не может стянуть со своей довольной морды улыбку. — Нет, — Сокджин заискивающе улыбается и качает головой. — Пожалуйста, — Намджун целует его в подбородок. — И что я получу взамен? — Сокджин, улыбаясь, немного сощуривается. — Все, что хочешь, — Намджун смотрит ему в глаза и понимает, что так всегда и было — Сокджин без каких-либо трудностей мог получить от него все, что угодно. Но Сокджин самодостаточен настолько, что может раздавать имеемое направо и налево. Сокджин так прелестен, боже. Сокджин делает вид, будто по-настоящему задумывается, затем коротко стреляет глазами на намджунов рот и: — Будешь целовать меня всю ночь? — Ох, я думал, придется выпрашивать, — Намджун смеется и гладит сокджинову щеку, — обычно твое настроение не выгадаешь, а тут грех не согласиться. Они отшучиваются от встающей ребром ситуации, и это то, что делает их ими. Угловатыми, неловкими, не обсуждающими трудности в связи с отсутствием слов, касающихся личного и сокровенного. Намджун просто смотрит на Сокджина так, чтобы Сокджин буквально мог почувствовать, что его трогают взглядом. Намджун не признает факт того, что испытывает. И дело не в том, что он проиграет и Сокджин должен сказать это первым. Дело в том, что он буквально не знает, как назвать свою окрыленную увлеченность этим человеком словом, избавленным от патетики и претенциозности. Эти две херни всегда все портят, а Намджуну хочется быть простым в объяснении. Он ценит его, он ему очень сильно нравится, он хочет его, он хочет целовать его лицо и все время называть самым невероятным из всех ныне живущих, он хочет слушать, как Сокджин поет, он хочет его себе. Он хочет забрать его себе. — Ты похож на заварной крем, — Намджун глушит свои слова и улыбку в коже сокджиновой шеи. — Как шапочка у капкейка, да? — Сокджин перебирает его волосы. — Ты знаешь, почему эти крошечные кексы называют капкейками? Намджун поднимает голову, сворачивает руки на сокджиновой груди и упирает в них подбородок: — Они похожи на маленькие чашечки? — На кофейные чашечки, — кивает Сокджин. Сокджин — малиновый белково-заварной крем, и это так греет Намджуна изнутри, что тепло становится буквально распирающим. Он не двигает Намджуна, позволяя тому развалиться сверху. Он елозит пальцами в волосах, размеренно дышит, потом начинает еле слышно напевать что-то себе под нос. Намджун узнает это, ту самую песенку, которую Сокджин играл ему. Он снова возвращается глазами к сокджинову лицу. — Я хочу, — Намджун приподнимается и садится по-человечески, и Сокджин подтягивается за ним, — чтобы ты знал, что… за все это время ты, — Намджун переводит взгляд на сокджиновы руки, и Сокджин тянется, чтобы соединить их ладони, — ты стал особенным для меня. — Ты смущен, — Сокджин констатирует это с мягкой улыбкой — и никакого ехидства в голосе. — Да, я не привык говорить такое. Это… — Сложно, — Сокджин кивает и крепче берет его за руку, — но это взаимно, Намджун. Даже если я выражаю это не тем образом, которым следовало было, это взаимно. — Я не всегда тебя понимаю, но со временем и это сладится, — Намджун пожимает плечами. Сокджин двигается ближе и перебрасывает ноги через намджуновы бедра. Намджун принимается гладить сокджинову щиколотку, потому что легкий приток волнения не позволяет расслабиться. — Я хочу, чтобы ты понимал, что… я не довожу нас до постели, потому что еще не время, — Намджун вздергивает голову и поворачивается, и Сокджин поднимает руки, — и пока ты все не понял неправильно, хочу сказать, что дело не в тебе. Проблема никогда не состояла в тебе, Намджун-а, или в твоем положении. Никогда. — Ты снова ничего не объяснишь? — Намджун смотрит почти умоляюще. — Я хочу тебя, — Сокджин касается пальцами его шеи и начинает как-то нервно выводить небольшие окружности, — я очень хочу тебя, но пока я не думаю, что время пришло. Дело исключительно во мне, я просто… Это звучит абсурдно, я понимаю, но я не готов. Как только я почувствую, что мое… тело готово к этому… — А что не так с твоим телом? — Намджун хмурится. Сокджин замирает и замолкает, скосив взгляд куда-то в сторону. — Пусть сейчас это не будет важным, — сокджиновы глаза больше не кажутся такими улыбчивыми, — пусть хотя бы в эту минуту мое тело не будет важным. Пожалуйста. — Прости, если я… — Твоей вины, — давит Сокджин, — ни в чем и никогда не было. Ты заставляешь меня чувствовать себя красивым. — Все должны заставлять тебя чувствовать себя красивым, Сокджин, — Намджун целует его в раскрытую ладонь. Они меняют тему, когда Сокджин говорит, что подумывает о приобретении новой картины с цветами. Говорит, ему нравятся лилия, потому что она статична. Она красива, она ароматна, но она словно застыла в каком-то кадре. И на нее не хочется смотреть, ее хочется рассматривать, бережно относясь к ее мельчайшим деталям. Она изыскана и изящна, она напряжена. Сокджин говорит, если вдыхать ее аромат слишком долго, начнет кружиться голова. Она дурманит, она — благая весть, она — таинство. Сокджин говорит, лилия словно знает о своей красоте, о своей прелестности, но ей мало этого, потому что ей хочется цвести по-настоящему: — Не для услады чьих-то глаз, а для какого-то особенного смысла, который будет известен только ей самой, — у Сокджина снова перехватило дыхание: его слова торопятся быть услышанными и понятыми правильно. — Ты моя лилия, — тихо говорит Намджун: интимность момента мешает дышать. — Нет, Намджун, это ты моя лилия, — Сокджин мягко улыбается, — потому что я придал смысл не только твоему внешнему великолепию, но и внутренней сути. Ты не просто цветок, и я способен видеть это в тебе. Они коротко, но возвращаются снова к физическому, но уже на словах. Сокджин вспоминает, что как-то не выдалось случая сказать о том, насколько сильно ему понравилось наблюдать, как Намджун широко облизнул руку, прежде чем дотронуться до члена Сокджина. Намджун сначала подвисает, а потом тянется за сигаретой. — На самом деле, — Сокджин берет свой винный бокал, — мне нравится кое-что, о чем я могу рассказать тебе только сейчас, потому что я пьян и мне хорошо. — Ладно, — Намджун подкуривает, — допустим. — Слюна, — Сокджин с какой-то странной готовностью кивает, — много слюны. Мне нравится это. Намджун непонимающе хмурится: — В смысле при дрочке? При минете? При р… — Боже, — Сокджин закатывает глаза, ставя бокал на столик у ног. Сокджин втягивает щеки, и Намджун слышит, как в чужом рту собирается слюна. Сокджин берет Намджуна за руку и подносит пальцы к своему рту. И когда он раскрывает свою чертову пропасть, Намджун забывает о сигарете: Сокджин кладет пару намджуновых пальцев себе на язык. И Намджун чувствует, как там мокро. Он раскрывает рот, потому что воздуха становится в разы меньше. Сокджин ворочает языком, а потом просто начинает их обсасывать. Намджун задерживает дыхание, тупым увальнем пяля на то, как выглядят блестящие от обилия слюны припухлые губы Сокджина на его собственных пальцах. Ниже живота простреливает и яро свербит до знакомой пульсации. Когда Сокджин вытаскивает пальцы изо рта, по ним едва-едва стекает его слюна. И Сокджин вытаскивает язык, чтобы собрать остатки. Медленно, чуть шершаво, по влажному, до самого основания. Захватывающее зрелище. Сокджину реакция Намджуна кажется немного забавной, и он мягко посмеивается. Придвигается ближе, хватает за шею сзади и поворачивает голову чуть в сторону, чтобы поудобнее наклониться и облизать намджуновы губы. И лижет он шире их контура. Намджун чувствует, как буквально все, что есть в его организме из движущихся веществ, базируется в члене и, расположившись, начинает требовать разрядки. Возможно, если Сокджин просто будет лизать ему пальцы, он кончит в штаны. И ему не будет стыдно. Намджун облизывается, собирает чужую слюну так, как может, и Сокджин целует его в благодарность за проявленное понимание. Все, что он запоминает из их вечера, — это лилии и ощущение крайне влажного языка Сокджина на собственных пальцах. Утром Намджуна никто не будит, и он просыпается без будильников и прочего дерьма, когда его организм подает сигнал, что больше спать ненужно, запасы восстановлены. Он поднимается и чувствует легкую головную боль, которую можно перетерпеть, но мысль о таблетке не кажется плохой. Намджун слышит звук включенного телевизора, но идет в ванную, чтобы отлить и умыться, потому что не хочет лезть к Сокджину с несвежей пастью. Он замечает сложенное полотенце и сложенные вещи на стиральной машинке, замечает вторую зубную щетку в стакане. Если Сокджин встал раньше него, значит, он уже принял душ и снова выглядит восхитительным мажором нарасхват. Намджун принимает душ, чистит зубы и смотрит на вещи. Быть в сокджиновых вещах немного… странно, наверное. Намджун одевается с не присущей ему касательно шмоток аккуратностью просто потому, что это вещи Сокджина. Он уже таскал тряпки с чужого плеча, но с плеча Сокджина таскать по-особенному приятно. Пахнет выстиранным и выглаженным, почти накрахмаленным. Он так проникается выделенными мелочами, так много смысла им придает, а это всего лишь большая футболка не по размеру и какие-то тренировочные штаны. Серый монотон ему нравится. Им нравится. Сокджин сидит за столом и пытается одновременно сделать два вещи: отрезать пластинку масла и прочесть что-то в своем планшете. Намджун заходит на кухню, и Сокджин поднимает голову, чтобы сказать что-то вроде «доброе утро» или «надо же, ты проснулся сам», но мажется пальцами в масло. Сокджин резал левой рукой, и как бы Намджун ни делал вид, что ничего не замечает, он видит, как Сокджину порой тяжело резать с пальцами, которые все еще не разогнулись. Чему-то нужно чуть больше времени, чтобы прийти в норму. — Голоден? — Сокджин поднимается со стула, чтобы помыть руки, но Намджун хватает его за запястье. — Что ты там читал? — Намджун вытаскивает нож из сокджиновых пальцев и бросает его в раковину. — Я хочу репродукцию «Девушки в сиреневом платье», — Сокджин следит за тем, как Намджун тянет его руку к своему лицу, — но мне нужна качественная работа. Намджун облизывает кончики его пальцев — каждый по очереди, но не слишком старательно. Облизывая подогнутые безымянный и мизинец, умудряется даже причмокнуть. Сокджин вздыхает, пока смотрит, а потом пытается сделать вид, что ничего не было. Намджун давит улыбку и прикусывает щеку изнутри: Сокджин выглядит уязвимым. — И что такого в этой картине? — Ну, — Сокджин пожимает плечами, пока моет нож, — мне нравится сиреневый. Намджун прижимается к нему на секунду, чтобы коротко поцеловать в уложенный затылок. — Все, что угодно, только не чертовы розы, — говорит он. Они проводят еще один день вместе, и Намджуну не хочется думать об отъезде. Ему вообще ни о чем не хочется думать. Вдруг Сокджин снова переменится за то время, что Намджун будет в отъезде? Вдруг все снова перевернется? Сокджин подарил ему прекрасные часы, и Намджун впервые почувствовал себя кем-то любимым мужчиной. Ему действительно не хочется расставаться ни с этим ощущением, ни с источником этого ощущения. Напоследок — ближе к одиннадцати вечера, когда Намджун все же решает вернуться домой, чтобы озаботиться о вещах для поездки — Сокджин на минуту тормозит его в дверях после долгого поцелуя. Он уходит, а после приносит квадратную коробку в коричневой коже. — Они не так много стоят в денежном эквиваленте, но в контексте воспоминаний им нет цены, — он вручает коробочку Намджуну, и, открыв ее, Намджун видит часы, — это так, знаешь, во избежание твоей грусти. И чтобы мне снова не пришлось петь. — Мне нравится, как ты поешь, птенчик, — Намджун отрывает взгляд от часов и смотрит на Сокджина. — Я знаю, — Сокджин на прощание снова его целует и мягко улыбается, — но так тебе будет немного спокойнее. — Спокойнее? А вдруг в какой-нибудь японской подворотне меня вырубят и обворуют? Сокджин улыбается едва заметно и прикрывает глаза: — Ты просто снова все испортил, Намджун. Есть что-то успокаивающее в том, что между Кореей и Японией нет разницы во времени. Перелет составляет всего лишь два с лишним часа, и это совершенная мелочь. Давон настояла на том, чтобы Намджун взял достаточно сменной одежды, а ему всего-то и нужны были часы. Давон куда ответственнее, и это всем известный факт. К вопросу поездки она в принципе отнеслась и относится куда серьезнее. Намджун — просто ребенок, который ездит с взрослыми, чтобы быть показанным. Он ничего не решает, его слова — капли в море власти людей, которые давно устаканили свои положения. Люди, к которым он наведывается, оказывают поддержку не потому, что он попросил их. Эти люди доверяются модераторам поездки. Каждая страна просто закреплена за кем-то, кто готов впрячься за Намджуна. Эти люди могут и сами обеспечить себе защиту. Намджун сутулится в кресле. Он буквально чувствует, как внутри него снова собирается что-то гадкое и склизкое. И он надеется, что когда его разбрызгает по стенам, ни Давон, ни Чонгука не будет поблизости. Все происходит в достаточно быстром темпе: они прибывают в Токио, добираются до отеля, заселяются, принимают душ, переодеваются. Чонгук заходит за Намджуном, который застегивает ремешок часов на правом запястье, и просит поторопиться: перед отелем их ожидает машина, присланная Сайтору Симидзу. Намджун предупреждает их о том, что он должен знать о каждом японском слове — они должны переводить ему все и вся, что бы ни случилось. Намджун чувствует себя напряженно по нескольким причинам: Сайтору женщина; Сайтору старшая дочь рода и вторая женщина при правлении. Факт, который отчасти потрясает Намджуна, состоит в том, что мать Сайтору не была частью правленческой структуры. Давон говорит, они были частью семьи, стоящей при правлении подряда, но мама не метила в коронованные персоны. Сайтору заняла то место, которое изначально полагалось не ей. Давон говорит, Сайтору забрала все у детей, которые выжгли ее семью. Она верит в старых богов, а у таких своеобразных, вероятно, не всегда все в порядке с головой. Намджун думает, все женщины своеобразны. Они своеобразны настолько, что порой даже не разгадаешь их менструальные циклы, если только дело не доходит до секса. Трахаться в месячные — это не то, чем брезгуют все. Хотя секс — это и кровь, и сперма, где все — одно и то же. Чего уж нос воротить от естества природы. Говорят, раньше Япония жила ревом, светом и звуками, пока полиция и власть не прикрыли все веселье. Будто все превратилось в картон, одну сплошную постановку театра, очищенного от того, что может считаться отличным от общего. Властные «вишенки» сделали обществу тотальное промывание желудка, а потом оформили это как детскую игру. Промывка желудка сейчас принимается за низкопробный юморок, детишки, сложив пальцы, называют это «канте». В японцах много мании и много экспрессии, и порой даже воздух дрожит из-за них. Ожесточенный полицейский контроль, строгий техосмотр, дороговизна прав, баснословная цена за парковочное место — все это лишь для того, чтобы урезонить бесправных молодых и отбить у них желание садится за руль вне компьютерной игры. Говорят, Япония изжила дух былого бунтарства. Говорят, здесь только два места, и оба заняты уважением и чрезмерным почетом. Культура не сможет двигаться вперед, если когда-то забудет о собственном прошлом. Наследие — новое мясо, которое продвигает течение, отвергающее ценностную весомость преобладающей культуры. Революционеры были всегда, потому что всегда кто-то ощущает недовольство, которое обязательно считает нужным выразить. Чем ты моложе, тем моднее твоя чудаковатость. Япония — планетарная страна совершенно другой культуры. И на самом деле тень былого хулиганства никогда не станет бледной. Босодзоку, что удивляет, живы и по сей день. Интим-отели — это своеобразный бизнес, владельцам которого явно приходится изощряться на поприще креатива, чтобы не прогореть. Чонгук посмеивается, когда их ведут по затемненному коридору, и говорит, у японцев особая культура интимных взаимоотношений: что-то вроде осуждения любви как ослепляющей страсти. Чонгук говорит, другое дело — подконтрольный секс, против которого не идет даже распространенный синтоизм. Чтобы достичь счастья полнокровной жизни, нужно держать свои инь и ян в гармонии. Японцы так тонко прочувствовали важность сексуальной активности, что даже создали массу экстравагантных традиций. Чонгук говорит о ниотаймори, Давон говорит о шибари, а Намджун думает о синдзю. Босодзоку — самостоятельная культура, когда-то состоявшая только из байкеров. Криминальная культура множества банд мотоциклистов. Они поделились на две части, когда власть начала давить их ограничениями и законом. Кто-то, сменив пару колес на четыре, перешел на берег абсолютной легальности; кто-то, сменив пару колес на четыре, подался на грязные подработки к мафиозным группировкам. Они вырастали из рекрутских штанишек и срали на альянс Йокогамы. Горячая кровь поначалу просто требовала яркой выраженности противостояния обществу, но всякая кровь густеет, и со временем каждый становится жадным до невозможности. Их, несовершеннолетних, рассаживали по тюрьмам, а они и там умудрялись наладить криминально-деловые связи. Они были кланом грома, они были не просто оборванской бандой, а почти вершителями бунта своего времени. Тигры-революционеры. Босодзоку разбросаны по всей стране. Из отличительных знаков — надписи на черных куртках: клан, город и смысл культуры. Конфликты между ними, агрессивными и вооруженными, создавали крупные беспорядки, оттого босодзоку и обросли негативно-скандальной репутацией. Ужесточение дорожного законодательства в одно время подкосило их ряды, заставило видоизмениться, переквалифицироваться. Когда кто-то на улице говорит о босодзоку, он говорит о сумасшествии японского тюнинга. Когда Чонгук говорит о босодзоку, он говорит о культурно-преступном явлении Японии. Сайтору Симидзу — «о» токийских босодзоку. Чонгук назвал Сайтору королем, потому что королева ничем не владеет и только царствует в украшении вежливости, душевного спокойствия и равновесия. Она — король, потому что она пойдет первой при атаке, обреченной на поражение, и последней оставит поле брани при позорном отступлении. Она слушает, а потом высказывает свое мнение; она сначала выясняет всю подноготную и только потом судит; она сперва вникает и уже после старается прийти к решению. Она знает, что любого можно купить и вопрос всегда упирается только в цену, но она также знает, что добрых правителей, вероятно, просто не существует. Давон говорит, Сайтору одна из тех, кто изменил примитивное суждение: говорили, король — слабая фигура, и защита — это то, в чем он единственно нуждается, но король — это не титул и не звание. Сайтору пришла и заявила, что быть королем — это право, которому ты служишь даже в том случае, если у тебя его отнимают. Королем может быть каждый, кому хватит сил. Сайтору — женщина. А от женщины всегда ждут кружевной войны. Она коротко остригла волосы, чтобы встречный ветер не путал ими весь обзор. Она нашла мужскую одежду куда более удобной и комфортной для собственного тела. Сайтору просто возродила все то, что было утеряно вследствие давления и оказанного ему сопротивления. Сайтору возродила культуру. Намджун думает, Сайтору не проживет долго. Она может вести грамотную политику, но вопрос всегда упирается только в цену. У каждого она есть. Намджуна собираются убить задаром. Возле двери в номер их в сопровождении двух парней встречает девушка. Невысокая брюнетка, миловидная, сладкая на черты, как яблоко в карамели. Ее волосы собраны в хвост. Она выглядит гордо и свободно. В ее глазах — за несколько секунд до того, как она раскрывает перед ними дверь — Намджун успевает поймать самое горячее и самое недовольное сомнение. Оно острое и на вкус как дерьмо, смешанное с кровью. Она ниже, чем Намджун, но смотрит свысока. И это не ущемляет его достоинство, но заставляет вздернуть подбородок. Так на него будет смотреть женщина, если он позволит ей это. При ином раскладе ни одной такой крошке он это сделать не позволял. Когда они входят в комнату, которая отведена больше для приватных танцев, нежели для обсуждения интимного сходства, первое, что замечает Намджун, — это стол в самом центре и молодую девчонку, которая сидит на этом столе, поджав одну ногу под себя. В колено другой она упирает локоть, выслушивая то, что говорит ей парень напротив. На столе несколько пепельниц, несколько пакетиков с травой и пара бонгов. Намджун осматривает сначала этот балаган и только после переводит взгляд на девушку, которая с именитого стола спускается. Она высокая. Разница между ней и Намджун около пяти сраных сантиметров. Она высокая, тонкая, похожая на плеть из кожи и чужих грязных желаний. На ней мужские охотничьи брюки с множеством карманов по брючинам, черная толстовка, шнурки которой грустно повисли. Она протягивает ему руку еще до того, как Намджун успевает опомниться. Это-то и плохо. Она похожа на человека, способного застать врасплох. Перед женщиной Намджуну никогда не хотелось выглядеть как идиот. Намджун пожимает ее руку, когда Давон начинает говорить на японском. Сайтору не трясет сложенным ручным замком, она просто на несколько секунд сжимает хватку, а затем просто отпускает. Она одаривает Намджуна крайне коротким взглядом. Сайтору обнимает Давон, прижимает ее крепко, словно только этого и ждала. Она что-то спрашивает, и Намджун поворачивает голову к Чонгуку, чтобы тот перевел. Чонгук говорит: — Она поинтересовалась здоровьем брата. — Какого брата? — спрашивает Намджун. Чонгук открывает рот, но объятия Сайтору настигают его первыми. Давон договаривает за Чонгука, и новость эта никак не укладывается в намджуновой голове: Сайтору справлялась о здоровье Сато. Удивление пришло оттуда, откуда его совершенно не ждали. До сего момента Намджун был более чем уверен, что Сайтору воспитана каким-нибудь консервативным папашей-японцем, но, как оказалось, отцовщиной здесь пахнуть и не должно. Для Сайтору Симидзу отец — это просто абстрактный образ. Забавно. Некоторые могут так жить. Они с порога не говорят о делах. Сайтору позволяет им рассесться по местам, предлагает расслабиться, выпив или покурив. Разговоры, которые вели ее японцы, не прекратились даже с чьим-то появлением. Они свободные, независимые, явно получающие удовольствие от жизни и наслаждающиеся преимуществами своего существования. Их не смутить вмешательством других. Намджун осматривается. Оглядывает людей, предметы, оглядывает место и… Он чувствует себя некомфортно. Ощущение, словно что-то сдавливает его, сжимает, пытается уменьшить его до точки невозврата. До той жалкой и беспомощной клетки, коей он являлся в утробе матери. Сайтору говорит с Чонгуком, переключает внимание на Давон, бегая между ними глазами. Намджун сидит в обитом бархатом кресле и мнет пальцы. Иногда ты чувствуешь себя бесполезным или лишним. Что бы не сделали люди, окружающие тебя, это чувство не видоизменится. Оно зачастую беспочвенно, но искоренить его, избавиться от корней этого чувства сложно. Намджун глубоко вздыхает. Ничего не поделаешь. Нужно просто смириться со всем этим и отпустить на волю поджавшиеся нервные клетки. Это стресс, но жизнь базируется на стрессовых ситуациях. Не стоит из-за каждой ежеразно выворачивать себе внутренности. Видимо, Сайтору слышит его или видит его, потому что она кивает какой-то симпатичной девочке, и та, встав с дивана, идет прямиком на Намджуна. Она хорошенькая. Эта девочка хорошенькая. Тугая, как струнка, прямая, как направление упертого и амбициозного. На ней темно-синие джинсы и черный спортивный топ. Когда она садится ему на колени, Намджун кладет руки на подлокотники, чтобы девчонку не трогать. Она улыбается. Милая улыбка. Она не сладкая, не приторная. Улыбка, отдающая вишневым вкусом. Будто ягодки только-только поспели, и ты снимаешь первые плоды чьих-то трудов. Воруешь их. Срываешь без разрешения. Улыбка из переплетений молодости и робости. Намджун вдруг думает о том, что, кажется, где-то потерял свою юность. Девчонка реагирует на чьи-то слова легким хихиканьем. Ее смех похож на черный чай с медом и лимоном. Она такая… молодая. Намджун думает о том, что чувствует себя слишком взрослым. Оттого ему и так неловко. Он просто стар для подобных мест или подобных посиделок. Эта девочка не должна ложиться под кого-то, не должна сидеть на его коленях. Сайтору через Давон спрашивает, почему Намджун выглядит таким озадаченным. Мол, неужели он не знает, что делать с женщиной, которая так открыто выражает свою симпатию. Намджун смотрит на Давон, щеки которой немного порозовели от пылкости обсуждений, смотрит на Сайтору, лицо которой выглядит как уверенность и размеренность, а затем переводит взгляд на подсевшую девочку. Да, все эти женщины красивы. Определенно красивы. Но дело в том, что Намджун не хочет съесть ни одну из них. Он беззлобно смеется, опуская голову. Он касается колена девчонки и говорит, что вообще-то он уже занят. Он уже встречается кое с кем. — Держишься от греха подальше, но не теряешь его из виду, — переводит Давон, и Намджун видит на губах Сайтору добрую усмешку. — Нет, просто, — Намджун тянет воздух носом, выигрывая несколько секунд на размышления, и пожимает плечами, — знаешь, если бы секс был едой, я бы умер от переедания, но… эту женщину я не хочу съесть. Никакую женщину здесь я не хочу есть. — Хорошо, — Сайтору пересаживается на стол, прямо напротив кресла, в котором сидит Намджун, — какую женщину ты бы в принципе съел? Намджун похлопывает девочку по бедру, и та поднимается с его коленей. Намджун упирает локти в колени и заискивающе улыбается: — Что если я не хочу съесть женщину? Культура потребления не зависит от гендерной принадлежности. Давон цокает: — Ты можешь выражаться немного проще? Давон переводит и только потом, видимо, вдумывается в слова. Намджун краем глаза замечает, как брови Давон понемногу сдвигаются к переносице. Затем складка меж бровей разглаживается. Давон смотрит на Намджуна, а он смотрит на нее. Ничего не происходит. — Мне нравится мужчина, — говорит он ей. — Мне нравится мужчина, который выглядит как миллион долларов до выплаты налогов. — Почему, — Давон прокашливается, — почему ты ничего не говорил? — Я не гей, — он качает головой, — мне просто нравится один мужчина. И все. — Я тоже не лесбиянка, но я спала с Сайтору, — Давон смеется. — Даже я спал с Сайтору, — влезает Чонгук: до сего момента он был увлечен девчонкой, что подсела рядышком и забросила свои длинные ножки ему на колени. Намджун смотрит на него. Чонгук покурил уже несколько раз. От нескольких хапок его не развезло и не размазало, он выглядит вполне адекватно. Давон не курила совсем. Она только выпила. Когда все переводят для Сайтору, сама Сайтору говорит: — Любые отношения — это сделка, иногда тебе везет, и ты получаешь любовь как бонус. Намджун кивает: — А французы и рады умереть за любовь. Для Давон, вероятно, некоторые вещи становятся понятными. Понятно так же, как то, что богатый приказывает, а бедный подчиняется и уважает. Понятно так же, как если мужчина возвращается к тебе домой, значит, твоя еда ему нравится. Понятно так же, как мужчина влюбляется, когда чувствует страсть, когда чувствует огонь и секс. Сайтору — дочь Аппо. Сайтору Симидзу является дочерью царя. Сайтору говорит, жизнь — это лабиринт, и некоторые люди всю жизнь бродят по нему в поисках выхода, но есть один путь, и он ведет тебя все глубже и глубже. Ты не понимаешь, пока не достигаешь центра. Сайтору говорит, смерть непостижима. Но с этим можно смириться. До этого приходится каждый день задаваться вопросом, правильное ли ты принял решение. Намджун думает, что дочь царя всегда одной ногой стоит в тени, другой — в свету. Сайтору говорит: — Каждое решение ради чего-то — это также решение против чего-то еще. Жизнь за жизнь, и что ты решишь? Намджун думает, Сайтору — это Ариадна, и ее нить пытается вывести Намджуна из какого-то лабиринта. Суть в том, что лабиринт — это жизнь, а у Сайтору философия смерти. Намджун замечает татуировку на левой руке Сайтору. Он спрашивает, что она значит. Сайтору говорит, это «мы все умираем одинаково». — Мы все умираем одинаково, — начинает она, — неважно, в каком доме мы рождаемся, какую одежду мы носим, и сколько мы ходим по земле — долго или совсем мало. Нас ждет один удел, — Сайтору протягивает Намджуну рюмку — зеленую из-за напитка, — а те, кто наверху, давно забыли о нас. Они нас осуждают. В смерти я совсем одна, — Сайтору тянет руку вперед, чокается рюмкой о намджунову, — но мой единственный судья — это я сама. Намджун выпивает полрюмки и рассматривает содержимое. Он говорит, нельзя отказываться от надежды, потому что света в ней столько же, сколько и тьмы. Сайтору отвечает, что они оба находятся на стороне света, но у их дел темная природа. Мы все умираем одинаково. Мышление Сайтору — это нить, и Намджун хватается за нее. Он цепляется за эту нить почти бессознательно, потому что это то, чего он хочет на самом деле. Выбраться из жизни. Не все формы поведения равноправны, но некоторые из них превращают мелодраму жизни в трагедию. Сайтору говорит, что знает, зачем Намджун приехал. Она зачесывает пятерней волосы назад и говорит, что знает все. Знает о его рвении защитить семью, знает об ограничении имеющихся в его распоряжении ресурсов. Намджун наклоняет голову в сторону и вперивает в Сайтору взгляд. Она щурится, приглядывается, приценивается. Сайтору Симидзу не сторонник радикальных форм правления. Но она, как никто другой, знает, какой вкус имеет игра, начатая против семьи. У нее один вкус. Всегда один и тот же. Перед тем, как сменить место дислокации, Сайтору подносит к лицу Намджуна колышущийся огонек зажигалки. Она просит его загадать для нее желание. Намджун говорит: — Мы познаем мир по тому, как и чем он нам является, но сущность остается непознаваемой. Намджун говорит: — Любовь — это свобода и по совместительству сущность человека. Намджун говорит: — Я желаю тебе встречи с ней, Сайтору Симидзу. Он задувает пламя и поднимается с кресла, в последний раз бросает взгляд на уголок стола, на котором приметил пакетик с наркотой. Намджун не знал и не подозревал, что ему привезут на место проведения гонок, которые покрываются и попутно проплачиваются. Он думал, что они поедут куда угодно, но не сюда. Когда Намджун выходит из машины, ему кажется, что в его мозгу что-то взрывается. И это что-то похоже на эйфорию. Когда в детстве ты видишь нечто, что пестрит красками, что обжигает яркостью и насыщенностью, тебе хочется забрать это себе и по возможности ни с кем не делиться. Ты просто хочешь тратить часы на рассматривание и любование, хочешь попробовать это на вкус и убедиться в том, что на зубок это так же, как и на глаз — великолепно. Примерно это и чувствует Намджун. Машинки вокруг яркие, броские, некоторые — даже чересчур. Каждая привлекает взгляд, буквально так и просит, чтобы к ней притронулись. Чтобы ее прощупали изнутри, чтобы ее приласкали, погладив. Некоторые тачки выглядят как первоклассные суки. Высший пилотаж в масштабе четырех колес. Эротизм закаленной стали. Намджун замечает, как Чонгук идет вприпрыжку. Атомов азарта так много, так чертовски много, и они двигаются в воздухе, соприкасаются, бьются. И врезаются к итогу в таких, как Чонгук. На задних подвесках всех Босодзоку висят металлические кольца. Таким образом помечается каждая машина, принадлежащая Сайтору напрямую или косвенно. У каждой стаи свои законы, у Сайтору Симидзу свое мнение на этот счет. Давон берет Намджуна за руку, чтобы они вместе могли пройтись по периметру и осмотреться. Намджун чувствует себя так, словно его малышом пустили в какое-то сладкое королевство. Потом Сайтору разрешает Чонгуку взять одну машину и поучаствовать в гонке. Потом к финишной точке первым приходит не Чонгук. Чонгук приходит даже не вторым. Потом Чонгук вылетает из своей машины и даже не закрывает дверь, широко шагая в сторону парня, который приехал первым. Чонгук дает ему в нос со всего ходу и продолжает бить, даже когда парня таращит назад. Чонгук что-то кричит ему на японском, пока пытается отпинать чужие ребра. Затем его берут под руки и оттаскивают. Он продолжать кричать и рыпаться. Намджун подходит к нему и хватается руками за чонгуково лицо. — Эй, да ты чего? — он встряхивает Чонгука. — Чего так взбеленился? — Этот хуй, — Чонгук кивает в сторону раненого парнишки, — погнал не по маршруту, ясно? Гонка была бы честной, если б не этот говномес! — Ты бы все равно не пришел первым, — говорит Давон. — Какая мне нахрен разница? Он гоняет с чертовым кольцом, в их клане к езде должно быть уважение, что за ублюдок… — Чонгук вздергивает руки, — да отпустите вы меня, чертовы идиоты! Сайтору не снимает с подвески жулика кольцо. Она не проверяет, действительно ли маршрут победителя был автоматически исправлен при сокращающем путь повороте. Сайтору предлагает задачку иного сорта: Чонгук и тот парнишка просто прокатятся снова, победитель забирает тачку и налик проигравшего. Чонгук соглашается, даже не дослушивая. Когда он торопится в машину и подкатить к старту, Намджун успевает сесть рядом. Намджун жалеет, что сел. Как только девчонка опускает руки, подавая знак, Чонгук переключает скорость и давит на педаль газа. Машину не дергает вперед. Машину начинает словно бы засасывать в пространство, в которое Чонгук так стремится ворваться. Намджун пристегивается на ходу, успевая схватиться за что только можно, боясь вылететь в лобовое. Его прибивает к сидению, а Чонгука наоборот клонит к рулю. Он сидит настолько твердо и прочно, словно его тело сотворено из скульптурного мрамора. Он смотрит на дорогу, периодически скалится, если допускает миллиметровую ошибку в повороте. После первого поворота они въезжают в коротенький тоннель, и Чонгук, объезжая практически змейкой между парой колонн, меняет полосу, и Намджун замечает на другой стороне въезда встречную машину. Еще до минуты, когда они впишутся в другого, Чонгук двигает на свою полосу, и Намджун слышит, как ублюдок сзади слабо прицеловывает их задницы. Намджун по-настоящему редко молится. Он предпочитает думать, что молитвой богу он не сможет уменьшить коэффициент тяжести обстоятельств. Он только краем глаза видит, как Чонгук вылетает на дорогу, полосы которой разделяются спуском в подземный съезд. И когда Чонгук хочет свернуть влево от этого съезда, придурок толкает его в бочину. Чонгук поворачивает руль вправо, спускается в съезд, и пока Намджун молится, Чонгук вдруг истошно вопит. Он не лупит по рулю и не двигается с места. Чонгук скалится, как пес скалит пасть. Чонгук борется с собой, чтобы не сжать руль. Если он переборщит сейчас, его машина выйдет из-под контроля. — Ну, ебаный ты… — ругается он. Им просто нужно сделать один круг. Один полноценный круг. Сердце Намджуна херачит с такой силой, что его начинает подташнивать. Он не смотрит вперед, он смотрит на Чонгука. Виды за окном проносятся мимо Чонгука, и Чонгуку плевать на это с высокой колокольни. Нет ничего важнее избранного им пути. Нет ничего, что было бы сейчас важнее его дороги. Дорога короля, думает Намджун. И Чонгук пытается взять свое. Сколькие должны умереть, чтобы сделать тебя королем? Какая разница, если ты сражаешься в первых рядах. Чонгук выглядит восхитительно уверенным, страстным, разгоряченным и разнузданным. Чонгук дерется, Чонгук борется, Чонгук сопротивляется. Чонгук король здесь потому, что не боится умереть. Жизнь — это риск, и Чонгук ставит все, чтобы доказать право на корону. Это все разворачивается в голове Намджуна как удивительное полотно длиною в чонгукову жизнь. Но королем может стать только тот, кто ведет самую Смерть к алтарю. И пока Чонгук касается руля, пока давит на газ, пока контролирует сцепление, он просто ебаный Мессия. В эту секунду Чонгук живет так, словно рожден, чтобы умереть. И Намджун вдруг ощущает, как все вокруг понемногу начинает замедляться. Пролетающие картинки начинают проясняться и превращаться из размытых силуэтов во что-то конкретное и определенное. Намджун видит Чонгука как нечто конкретное и определенное. Намджун ментально словно прощупывает его настроенность. И в следующую минуту, когда глаза его переползают на дорогу, по которой Чонгук двигается вперед, виляя между машинами, Намджун понимает, что хочет кричать от восторга. Он осознает, что под этим страхом он чувствует эйфорию. В страхе умереть желание жить раскрывается настолько полно, что не подобрать слов. В какой-то момент Намджун чувствует, как что-то ползет от самого его живота к глотке. Нет, оно не ползет, оно активно подбирается, торопливо обходя препятствия. И когда оно добирается до голосовых связок, Намджун кричит: — Чонгук! Дави эту суку! Раздави его, Чонгук! Смех, которым взрывается Чонгук, звучит почти истерично. Для Намджуна это как сигнал к тому, что нужно физически сгруппироваться, чтобы не обделаться. Чонгук преодолевает поворот, ведущий к финишу, переключает скорость и откидывается на сидение, по-прежнему смеясь. Когда Намджун выходит из машины, он не представляет, как и что ему делать дальше. Как жить ебаную жизнь без этого ощущения? Словно ты гребаный бог. Который остается богом вне зависимости от чего-либо. Спесь сходит часом позже. На смену приходит знакомый привкус желчи. Намджун просит Давон вызвать ему такси до железнодорожного вокзала. Он объясняет это тем, что просто хочет побыть там, посидеть, послушать поезда, которые все еще живут среди ночи. Она настаивает на сопровождении, но Намджун только касается ее плеча и просит отпустить. Он ненадолго. Он знает адрес отеля, он придумает, как до него добраться. Его везут в какой-то богатенький квартал другого района. Намджун не особо фокусируется на вывесках, лицах сонных японцев, на легком недовольстве таксиста. Он выбирается из машины, проверяет наличие телефона в кармане куртки. Вокзал большой. Скорее огромный, чем просто большой. Намджуну нужно не это. Ему плевать на красоту. Красота не дается богом в наказание, тогда зачем уделять ей столько внимания в минуту душевных тягот? Иногда ты способен увидеть смысл своей жизни в красивых вещах. Даже не в вещах, а в самом понятии красоты. Она действует как что-то успокаивающее. Она затеряна в звездах, она появляется среди них, чтобы ты, обращая взор к небу, понимал, что истории разных людей писаны этими звездами. Свет мертвых звезд умерщвляет красоту. Превращает ее в мерклое свечение или неуловимый звук. Красота превращается в слезы, но вокруг тебя всегда льет дождь. Ты — набор монотонности, монохромности, и вокруг тебя льет дождь, краски мира вымыты. Все медленное, ты медленный. Время замирает, но ты продолжаешь двигаться. Ты стареешь, но не мир. Смертен в молодости тот, кто одинок, но в молодости одиноки все. Красота, уверенность, цели, приоритеты, все это настолько неопределенное и тяжеловесное. Непонимание многих вещей давит на тебя. Ты думаешь, что ты одинок и ты один, и сколько бы историй не было написано звездами, ты ничего не любишь и ничего не любит тебя. Мир без теплообмена, и ты перестаешь спать. Намджун не спит нигде, Намджун не спит в Токио. Он садится на лавочку у выхода к железнодорожным путям. Отдаленно слышен шум подъезжающей к стоянке машине. Звук поезда, отъезжающего с пятого пути. Иногда ты не теряешь себя. Ты не теряешься в обстоятельствах или затруднительных ситуациях. Ты просто превращаешь себя в месиво. Ты не можешь понять, кем являешься, потому что ты просто месиво. Порой боль превращается в страсть, и это становится твоим любимым цветом. Но бывают случаи, в которых боль сжевывает тебя своими зубами. Она мельчит тебя, пытается сглотнуть, и таким образом ты представляешь собой всего лишь почти переработанный комок из страданий, лишений и ненависти к себе. И ты встаешь у боли в горле. Ты застреваешь в ее сухой глотке и не можешь пошевелиться. Тебя обливают дождем, тебя пытаются вывернуть наружу пальцами. Но ты просто застрял. Ты можешь выбраться. Ты никогда больше не будешь прежней версией себя, но и новой стать не сможешь. Жизнь — это волна, которую ты иногда не можешь поймать, и тогда жизнь превращается в слово, которое ты отказываешься произносить. Оно приносит много боли, много тоски и много сожалений, оно превращает тебя в бездушное тело. Твоя душа — часть пустыни, ты — песок меж чьих-то пальцев. Наступающее завтра становится пеплом, которым ты и сам впоследствии станешь. Любовь и ненависть перестают разниться между собой, они — это что-то громоздкое, незыблемость и фундаментальность их стирается в крошево такой неловкой мелочью, как тоска. Тоска встает на свои исхудалые лапки, прочищает перья клювом, который сделан из твоей усталости и твоего изнеможения, и расправляет худощавые крылья. Ее тельце некогда было щуплым, но теперь ты повзрослел, и тоска все это время просто зрела вместе с тобой. Она напитывалась твоим одиночеством, твоей неловкостью. И теперь она становится птицей большого полета. Если бы Тоска могла выбирать, о чем мечтать, она бы просто хотела быть рядом с тобой. Намджун сидит там до тех пор, пока не слышит свист. Он принимает это за что-то одинокое и обреченное. Но это всего лишь грузный звук вновь уходящего из-под его носа поезда. Намджун стирает со щек слезы, пытаясь тщетно избавиться от следов собственной беспомощности. Поднимается с лавочки. После почти получаса ходьбы от вокзала находит какой-то дешевенький магазинчик. Покупает бутылку водки, которой явно можно отравиться. Он раскрывает ее на ходу. Морщится и отхаркивается, когда пьет. На вкус как желчь, он чувствует, как обгорает его рот и желудок, в который это пойло опускается. Спустя почти два с лишним часа он кое-как добирается до отеля. В его бутылке меньше на тринадцать глотков. Его пошатывает. Голова мягкая как подушка, которую так любит обнимать во время сна Тэхен. Намджун пытается снять часы и раздеться, но путается в собственных штанах и падает. Намджун может быть жалким, но такова его суть, причина всего это не заключается в желании вызвать жалость. Просто иногда ты понимаешь, что приближается твое время уйти. Но ты игнорируешь это. Ты игнорируешь это и пытаешься идти дальше. Потому что жизнь — волна, и ты хочешь хотя бы однажды ее поймать. Голышом, спотыкаясь и падая, он добирается до душа. Он включает еле теплую воду, догадывается, что нужно прикрыть створки, чтобы не уделать весь пол. Пока пытается усесться на плитку душевой, бутылка водки, которую он спьяну поставил где-то с краю, падает и изливается. Она не выливается, а изливается. Словно словами, выкриками или кровью. Намджун шмыгает носом. Его волосы намокают. Он щелкает пальцами и проверяет водосток: никаких волос. Он пьет еще и еще. В семнадцать ты садишься в автобус. Ты ненавидишь школу, свое тело и думаешь, что твои друзья-засранцы гребаные лицемеры. Ты занимаешь какое-нибудь дальнее кресло, плюхаешься в него, рядом бросаешь рюкзак. Твои песни звучат на повторе, и таким образом ты точно знаешь, какая будет следующей. Ты знаешь, какой будет твоя жизнь. Ты знаешь, что никогда не будешь есть мясо, заниматься любовью. Ты не понимаешь, нравятся тебе девочки или мальчики, потому что все это время ты был зациклен на том, насколько уродливо твое лицо и твое тело в целом. Ты перестал быть плодом двух влюбленных. Ты стал продуктом собственной ненависти. Зеркало делает тебя злым, еда делает тебя неказистым, люди делают тебя несчастным. Тебе семнадцать, ты сел в автобус — он едет от твоей изначальной точки от силы минуты три, но ты уже все знаешь. Ты знаешь, что сильно потеешь в общественном транспорте, потому что боишься, что колеса могут отвалиться, и ты умрешь так глупо. Ты знаешь, что станешь великим, потому что именно ты должен стать великим. Ты знаешь, что в твоей голове всегда самый лучший сценарий. Ты знаешь, какой диалог сегодня будешь разыгрывать в душе, пока мылишь свои гениталии. Ты будешь тарабанить его по ролям, где главная — точно твоя. Ты знаешь, что мастурбация не доставляет тебе удовольствие. Ты знаешь, что единственно верное удовольствие возникает при мастурбации на собственные интересы. Ты целуешь собственное отражение, когда никого нет дома, а потом стираешь с зеркала следы. Ты суешь пальцы в рот и блюешь желчью, потому что слишком волнуешься из-за того, что ребята отдубасили тебя из-за твоей рожи прямо на льду, куда ты пришел просто покататься. Ты ненавидишь себя, тебе семнадцать, ты знаешь все. Ты знаешь, что умрешь в двадцать один, и ты будешь великим. Ты знаешь все. В двадцать один ты садишься в автобус. Ты очень устал, тебя тошнит, потому что на самом деле ты охренительно голоден. Ты купил пачку сигарет, а не дешевую пиццу, которую можно быстренько разогреть в микроволновке. Ты живешь со своим другом, который зарабатывает чуть больше тебя. Ты знаешь, что у твоего друга есть барыга. Через него ты берешь мефедрон. Тебе двадцать один, ты не знаешь ничего. Ты знаешь, что после первой дороги твое сердце забьется чуть быстрее, ты понемногу начнешь сжимать челюсти. У тебя есть мятная жвачка, которой уже почти три недели. Тебе нравится мефедрон больше, чем экстази. Ты понимаешь, что это твой наркотик. Сегодня ночь. Ночь полна духоты и запаха угля. Ты чувствуешь себя отлично. С тобой никто не говорит. И ты просто решаешь идти по улице до тех пор, пока не зациклишься в своей голове на одном человеке. Ты ничего не знаешь, но ты звонишь ему. Он приглашает тебя в бар. Ты пьешь в этом баре ликер и шлифуешь его пивом. Тебя попускает. Ты уходишь в туалет, достаешь пакетик из кармана джинсов. Отсыпаешь немного порошка на экран своего телефона. Чувствуешь, как восторг от предвкушения новой дороги делает твои ноги ватными, а внутренности — теплыми. Достаешь карточку, на которой тридцать долларов, ровняешь порошок. Еще немного и ты охуеешь от удовольствия. Ты будешь самым лучшим. Тебя будут окружать самые лучшие люди. Лучшие люди в этом мире. Ты сворачиваешь купюру. Ты решил разделить дорогу на две части, потому что твоя слизистая горит так сильно, что наворачиваются слезы. Снюхиваешь одну часть. О, тебе двадцать один и ты знаешь, насколько хорошим можешь быть. Снюхиваешь еще одну часть. Нос горит, во рту горько. Мефедрон пахнет по особенному. У тебя еще много порошка. Завтра тебе на работу. После долбежки целого грамма ты не будешь спать сутки. А потом ты проснешься. Ты проснешься. Тебе двадцать один. Ты много куришь. Твоя жизнь — хорошая жизнь, потому что ты живой и иногда тебе удается перекусить. Ты пропустил сутки из-за порошка. И ты знаешь. Знаешь, как сильно хочешь умереть, потому что ты ничего не стоишь. Ты один и ты нихуя не значишь. Твоего места нет в этом мире, этот мир не у твоих ног и ты не Тони Монтана. Ты дерьмо. Ты пахнешь как дерьмо. Ты выглядишь как дерьмо. Ты… ничтожество. Ты не понимаешь, что должен сделать. Ты не понимаешь, что можешь нести ответственность перед кем-то или просто — за себя. Ты просто существуешь. Ты организм. Ты — последствие эволюции, но неудавшийся образец. Ты хочешь умереть, ты не хочешь больше страдать. Ты пьешь кислое молоко, твоя слизистая стерлась и сгорела в говно. Ты ешь две ложки супа и давишь тошноту. Ты перевариваешь сам себя, ты знаешь, что ничего не достоин. Ты проснешься. Тебе двадцать четыре. Ты едешь на похороны отца своего очень хорошего друга. Ты больше не употребляешь наркотики. Ты чист. Правда. Серьезно, ты чист. Тебе двадцать четыре, ты ничего не знаешь. Ты все еще ничтожество, но уже коронованное. Ты король пустоты. Ты царь мусорной горы. Люди верят в тебя просто потому, что им необходимо верить во что-то, чтобы чувствовать надежду на спасение. Ты бог, который ничего не значит. Ты… абсолютное ничтожество. Ты… Его рвет прямо себе под ноги. Рвет недолго, но достаточно, чтобы отнялись последние силы. Он прикладывается головой к стенке, мелко подрагивает и плачет. Плачет до тех пор, пока не начинает дремать под прохладной водой. Его находит Давон, но Намджун не понимает это сразу. Он смутно и откуда-то издалека слышит ее голос, который то наваливается на него, то отступает. Словно Давон — это какой-то прилив. Она пытается разбудить его или просто привести в состояние, которое позволит ему хотя бы раскрыть глаза. Она пытается вытащить его, но потом сдается, когда понимает, что не может поднять его. Для нее одной Намджун неподъемная ноша. Но не для Чонгука. Пока Чонгук пытается кое-как вытащить его, взвалив тело на себя, Намджун, еле бормоча, просит Давон увести Чонгука отсюда. Его здесь быть не должно. — Ничего, хен, — пыхтит Чонгук, — это ничего. Все нормально, все будет в порядке, еще немного… Ты сидишь перед озером и понимаешь, что не знаешь о дальнейших действиях в своей жизни. Ты просто не знаешь. Ты смотришь на воду, а потом вдруг замечаешь, как фонари, стоящие вдоль озера, загораются. Щелчок, и ты уже не тот, кто сидит в одиночестве. Ты становишься тем, чье одиночество видят все остальные. Давон зажгла фонари, и Чонгук все увидел. Это причина, по которой Намджун никогда не хотел, чтобы Чонгук или кто-либо видел его в таком состоянии. Видеть чьи-то мучения всегда больно. Чонгук вместе с Давон одевают Намджуна кое-как и почти шиворот навыворот. Чонгук укладывает Намджуна, который все еще пытается отпинаться, в постель, прямо посередине. Сам ложится за намджуновой спиной. Давон, подавляя слезы и дрожь странного испуга, ложится перед Намджуном и гладит его по щеке. Он продолжает пьяно бормотать несуразицы, пока она гладит его по щеке и говорит, что все будет хорошо, когда он как следует поспит. Чонгук гладит Намджуна по плечу и молчит. Толково поспать в Токио Намджуну так и не удалось. Намджун просыпается из-за того, что все его тело затекло. Он чувствует ноющую боль в шее и понимает, что проспал так все это время. Он хмурится, морщится, пока пытается поднять налитые веки. Давон лежит на приподнятой подушке и ковыряется в телефоне. Она поворачивается в его сторону и тоже морщится: — Тяжеленький подъем, да? Он пытается улыбнуться, но его улыбка больше похожа на спазм лицевых мышц: — В крайне степени. — Как самочувствие? — спрашивает Чонгук с другой стороны. Намджун смотрит на Давон с несколько долгих секунд. А потом он вздыхает, закатывает глаза и кое-как поднимается, присаживаясь. Его тело, кажется, страдает больше, чем его голова. Он буквально чувствует это. В голове легенький звон, короткое дребезжание, которое, к счастью, не вызывает тошноту. Мутит от ломоты в костях. Намджун прохрустывает всеми суставами, сползает на край постели и хватается за голову. Ему все больше и больше хочется домой. — Давон, есть обезболивающее? — спрашивает он. — Да, — она начинает шевелиться, — сейчас принесу. — Не торопись, — бормочет он в ответ. Когда Давон не спеша поднимается и уходит, Намджун похлопывает по месту рядом с собой, и Чонгук, едва слышно возясь в постели, садится поближе. Намджун выпрямляется, проводит ладонями по лицу и снова вздыхает. — Я не знаю, стоит ли мне спрашивать, зачем ты так напился, — начинает Чонгук, и голос его звучит не осуждающе, а досадливо и понимающе, — я не знаю, нужно ли мне вообще задавать какие-то вопросы. Я не уверен, уместно ли это. — Ты можешь спросить все, что тебе угодно, — Намджун пожимает плечами, — но я не думаю, что смогу ответить максимально честно. — Это нормально, — Чонгук тихо вздыхает, — наверное, мы не в тех отношениях, когда… — Дело не в отношении, Чонгук, — Намджун опускает взгляд со стены в пол. — Дело совсем не в отношении. Я не хотел, чтобы ты видел все это. — Но я уже однажды был рядом, когда тебе стало плохо, хен, — чонгуков голос становится тверже, — я уже был рядом. И мне жаль, что я бываю рядом только в те моменты, когда удается увидеть результаты твоего состояния. Возможно, я ничем не могу тебе помочь. Возможно, я не тот человек, к которому ты обратился бы за советом или помощью. Но я был рядом, хен. Я всегда рядом. — Я знаю, Чонгук-и, — Намджун чувствует подавленность, чувствует себя так, словно ему как можно скорее нужно скрыться, спрятаться, дабы ничего не объяснять. — Я знаю о многих вещах. Но не о том, как чувствовать себя хорошо, понимаешь? Я выжат. Я привык быть выжатым, а от привычек всегда сложно избавляться. Люди меняются. Когда тебе утверждают обратное — не верь. Люди меняются, если видят проблему и ощущают ее вес. Если они понимают, что так больше не может продолжаться, они прилагают все имеющиеся усилия, чтобы изменить расклад. Но мое плохое состояние, оно… — Намджун делает глубокий вдох: признаваться всегда трудно, — ему не один год, знаешь. Я всегда чувствовал себя плохо. Иногда я… думаю о плохих вещах. И они не доставляют мне боли. Они не пробуждают мою совесть или сожаление. Я вижу в них выход, и… Чонгук кладет руку на бедро Намджуна ладонью вверх. Словно он ждет, что сейчас Намджун схватится за нее, как за тростинку, которая способна вытащить его из всего этого дерьма. Намджун берется за его руку неловко и робко. Совсем неуверенно. Чонгук едва-едва сжимает пальцы, будто показывает, что никоим образом не хочет оказывать какое-либо давление. — Я горжусь тобой, — говорит Чонгук тихо, и Намджун вздергивает голову, упирая взгляд в чонгуковы глаза — прекрасные мягкие глаза любящего ребенка, — я очень сильно горжусь тобой. Я знаю, что тебе непросто пришлось. Знаю, что и сейчас приходится непросто. Ты всегда таким был. Сколько тебя помню. Ты всегда много думал, обо всем и сразу. Ты уходил на пляж и не брал никого из нас с собой, потому что… — Чонгук переводит взгляд в сторону, — тебе нужно было пространство. Между тобой и другими людьми всегда много слов, знаешь, и это забивает пространство. Я имею в виду, тебе достаточно себя, и иногда информации… много. Чонгук заминается, запинается, Намджун замечает, как он начинает сомневаться в собственных словах. Как будто он городит чушь, как будто его слова — это слова ребенка, и взрослый не будет к нему прислушиваться. Намджун сжимает его руку. — Ты прав, Чонгук, — Намджун кивает, — во многих аспектах прав. Но дело в том, что порой ты должен делиться с кем-то своими мыслями, чтобы не взорваться. У людей, склонных к анализу, но исключающих нарциссизм, случаются проблемы с такого рода общением. И им нужно напоминать, что они всегда могут обсудить все с другими. Это… работа, понимаешь? Работа над собой и своим характером. Просто плохим всегда сложно делиться. Чонгук кивает, соглашаясь и вслушиваясь. — В детстве, — говорит он, — ты очень мне нравился, хен. Ты был таким… не знаю, ты был высоким и милым, умным и шустрым, и мне хотелось походить на тебя. Я любил наблюдать за тобой, поэтому я… иногда ходил за тобой на тот пляж. Я не знаю, замечал ли ты меня, но… Ты всегда притягивал классные игры и классных людей, ты всегда вовремя разбирал мелкие конфликты между нами. Ты находил красивые места, и они просто становились твоими. Я всегда хотел сделать что-то, что понравится тебе, чтобы ты был моим другом, — Чонгук смущенно улыбается, — это детский эгоизм, но я хотел, чтобы ты был только моим другом. Но ты был с Чимином, и… Я завидовал. Намджун садится поудобнее, поворачиваясь корпусом к Чонгуку. Чонгуковы щеки едва-едва порозовели, кончики его ушей очаровательно среагировали на детские откровения. Чонгук… Чонгук хороший. Намджун чувствует, как что-то в его груди сжимается так сильно, что сбивается дыхание. Чонгук такой хороший. Такой честный, такой искренний. Такой невероятный в своей открытости. Чонгук многое чувствует. Он может не делиться этим, но он действительно многое чувствует. Этот мальчишка способен уловить мельчайшие перемены, ощутить их всей душой и всей кожей. Намджун может пропустить что-то мимо, не обратить внимания, но Чонгук уловит это и наведет на размышления. Намджун осознает, как сильно его любит. И он чувствует, как сильно Чонгук любит его в ответ. Непередаваемое ощущение. Такая чистая взаимность, такая трогательная, немного наивная, но теплая и безропотная. Чонгук прелестен. — Но у меня был Сато, у меня был Тэхен, и я подумал, что получаю достаточно внимания, но Тэхен… — Чонгук тепло и широко улыбается, сдерживая шкодливый смешок, — он был таким активным, местами заносчивым и принципиальным. Правда, он не всегда следовал нужным принципам и правилам, но… — Сам себе на уме, — кивает Намджун. — Да, сам себе на уме, — Чонгук качает головой, вспоминая что-то, — но он всегда следовал за мной, а я следовал за ним. Намджун понимает, что это тот самый момент, когда он, вероятно, может поговорить с Чонгуком о Тэхене. Он не хочет навязывать мальчику что-либо, не хочет наставлять его и рекомендовать что-то. Он скорее попытается поделиться своими мыслями на этот счет, если, конечно, сможет собрать мнения воедино. — Тебе никогда не казалось, что, возможно, Тэхен уделяет тебе столько внимания не просто так? — Намджун заминается, потому что понимает, что, кажется, начал немного не с того. Чонгук повисает на минуту-другую, обдумывая и взвешивая, свой ответ. Чонгук взрослый человек. Чонгук, наверное, понимает, к чему Намджун клонит. Он молчит и думает, Намджун буквально видит, как происходит мыслительный процесс в чонгуковой голове. — Не знаю, секрет ли это, но, — Чонгук делает вдох, — Тэхену нравился Юнги в одно время, я думаю. Просто… ну, знаешь, его взгляд, его слова, его поведение в целом. Он выглядел одухотворенным? — Чонгук прищуривается, пытаясь распробовать уместность слова. — Наверное, да. Намджун добро посмеивается. Это забавно. Но все это не исключает того факта, что Юнги достойный мужчина. Он трудоголичен, внимателен, заботлив. Он все эмоции и чувства выражает по-своему, на то у него свой стиль, но Юнги похож на тот тип, который может влюбить и мальчиков, и девочек. — Тэхен поражает меня, — Намджун улыбается от мысли, насколько иногда Тэхен кажется ему в крайней степени удивительным. — Он стал таким мужчиной, стал настолько рациональным, но при этом не утратил былой пылкости. Он поменялся, но умудрился остаться собой. — Иногда он скрытничает, — Чонгук как-то дергает пальцами, словно решается, должен ли он убрать свою руку, — он остается в одиночестве на несколько дней, не отвечает на звонки и сообщения, ни с кем не видится. Просто сидит в своем этом доме и перебирает клавиши. Бог знает, зачем ему нужно это пианино, но. Сейчас он отдаляется. Я это чувствую, потому что знаю, насколько близким мне он может быть. — Хорошо, а ты, — Намджун прочищает горло, — не думал, что его дружеская симпатия просто могла… видоизмениться? Чонгук медленно переводит взгляд с одного предмета обстановки на другой. Его дыхание ровное и мерное, он спокоен. Выглядит отдохнувшим и не таким загруженным, как минут двадцать назад. — Чонгук, ты нравишься ему, — вырывается у Намджуна, и он стопорится, медлит, потому что понимает, что просто не удержался. — Я не говорю и не думаю, что это в каком-то смысле обязывает тебя, совсем нет, просто… Наверное, это причина, по которой он понемногу отходит назад. Он дает тебе возможность двигаться дальше, любить или увлекаться, но сам Тэхен остается на несколько шагов позади, разглядывает твою спину и… — Сожалеет, — говорит Чонгук. — Да, — соглашается Намджун погодя. — Он сожалеет. Но это сожаление направлено не на его выбор, а на неспособность раскрыться и чувствовать себя нормальным и уверенным в предпочтении. — Я не думал о таких отношениях, — Чонгук непроизвольно выделяет голосом «таких». — Я тоже не думал об отношениях с мужчиной, — кивает Намджун, — действительно никогда не думал. Но так получилось, и я не могу сказать, что жалею. В этом плане игра стоила свеч. — Это делает тебя счастливым? — спрашивает Чонгук неуверенно. — Ничто не может сделать тебя счастливым, если твое восприятие искажено, Чонгук, — Намджун отнимает свою руку и слабо сжимает кулак, — если ты не уверен в себе, комплимент не сделает тебя чуть счастливее. Если тебе изменяли, новые отношения не сделают тебя счастливым сразу же. Понимаешь? Все зависит только от того, как именно ты все воспринимаешь. Твое мнение для твоей же личности должно быть приоритетным. Если ты полагаешь, что мужчина может сделать тебя счастливым, потому что он в твоих глазах соответствует твоим параметрам, если он удовлетворяет тебя и твои стремления, то почему бы нет? Какая разница, что тебе скажут, если этот человек будет идти с тобой плечом к плечу? Чонгук задумывается, закусывает губы и вздыхает. — Всего лишь подумай, Чонгук. Я не настаиваю. И Тэхен не настаивает. Но, возможно, вам просто стоит поговорить начистоту друг с другом. Вы остаетесь близкими друзьями, и он нуждается в тебе. В любой ипостаси. Чонгук кивает, поджимает губы и вздыхает. Намджун треплет его по макушке и, притянув к себе, крепко обнимает. Когда Давон возвращается, Намджун говорит, что больше не хочет здесь оставаться. Вне зависимости от того, когда они получат ответ Сайтору или не получат его вовсе, он не намерен оставаться здесь еще дольше. Когда они направляются в аэропорт, когда они уже сдают багаж, Давон говорит, что звонит Сайтору. Они находят угол, в котором шум не такой заглушающий, и включают громкую связь. — Стоило хотя бы попрощаться, — переводит Давон. — Приношу свои извинения, из-за меня мы вынуждены улететь раньше, — отвечает Намджун. На секунду Намджун допускает смешок, потому что Давон переводит то, что говорит Сайтору, а Чонгук переводит то, что говорит Намджун, и словно бы разговор проигрывается по ролям. Это забавно. — Мои люди прилетят в твой Ильсан вместе с куратором, — говорит Сайтору. — С куратором? — переспрашивает Намджун. — Я хочу, чтобы там был человек, который даст мне знать в случае, если ситуация выйдет из-под контроля. — Стараешься предупредить убытки? — Пытаюсь уменьшить количество пострадавших, — Сайтору чуть слышно смеется, — и, да, Чонгук, твоя машина тоже переедет. Чонгук выдыхает что-то вроде «вау» и радостно закатывает глаза. — Намджун, — зовет Сайтору, — у меня есть просьба, которую ты обязан будешь исполнить. — Я слушаю, — кивает Намджун. — Когда мой отец умрет, — Давон горько морщится, когда переводит, — ты сообщишь мне об этом. Я прилечу в Ильсан, чтобы поддержать брата, и ты устроишь мне прием по всем вашим корейским традициям. — По каким традициям, например? — Намджун хмурится. — Например, в ханбоках, — улыбается Давон. — Матерь божья, — Чонгука перекашивает так, словно он сожрал лимон: очаровательное зрелище. — Я понял, Сайтору, — вздыхает Намджун, — я понял. Намджун с энтузиазмом садится в самолет. В Ильсан он возвращается с надеждой. С надеждой на что — вопрос весьма относительный. Намджун ловит себя на мысли, что вспоминает, каково это, гладить Сокджина по раскрытой ладони. Она теплая, мягкая, раскрыта в жесте, выражающем доверие. У него — почти у самого запястья — есть небольшая родинка малинового цвета. Крохотная ангиомка, поцеловать которую будет чем-то интимным, почти сакральным. Тело — это всего лишь сосуд для хранения шрамов и воспоминаний, но Сокджин своим существованием в подобную трактовку не вписывается. Его ладонь будет сухой, кожа — ухоженной и нежной. Провести по линиям, которым навязывают смыслы и значения. Поцеловать где-то в центре, чтобы смутить. Порой Сокджин пахнет молоком. И это то, как пахнут дети, и Намджуну при таких мыслях тяжело сдерживать улыбку. Сокджин может позволить себе быть ребенком, он может позволить себе по-настоящему все. Но только в том случае, если находится в месте, которому доверяет. Намджуну отчего-то хочется не быть просто человеком, которому Сокджин отдает сердце, а быть местом, в которое Сокджин будет возвращаться, потому что это место — дом. Намджун так сильно по нему соскучился. Хосок забирает их всех, они отъезжают не так уж и далеко, когда Намджун хлопает Давон по плечу, и та поворачивает голову в сторону. — Оставьте мои вещи у себя, я за ними заеду, — говорит он, потянувшись к дверной ручке. — Ты куда? — спохватывается Чонгук. — Спасибо за поездку, — бросает Намджун. Заторы для Ильсана — дело странное. Проблема, как и всегда, либо в аварии, либо в светофорах, либо в чем-то, что Намджуна в данную минуту вообще не интересует. Он огибает машину Хосока, проходя сзади, и по тротуару идет вперед. На улице прохладно, ветрено: скоро декабрь. Намджун запахивает пальто, проверяет зачем-то время на телефоне и прибавляет шагу. Фактически ему некуда торопиться. Ему ненужно бежать, не нужно мучить легкие и пытать собственные мышцы. Пройдясь, он все равно дойдет до Сокджина. Но медлительность… кажется практически изнуряющей, слишком томительной. От предвкушения встречи его поджилки едва-едва трясутся. После второй поездки возвращаться к Сокджину еще более нуждающимся забавно. Они поедут во Францию вместе, проведут какое-то время наедине в другой стране, и, наверное, что-то между ними может измениться, перекроившись. Создавшись заново. Он предвкушает все, что связано с моментами, когда он все больше и больше раскрывает Сокджина. Он — не подарок, но и Намджун — не ребенок, вознагражденный за год на праздник. Он просто сильно соскучился по его запаху и его рукам. Сокджин избаловал его собственной кожей, и это так очаровательно. Он и не замечает, как начинает понемногу переходить на бег. Он, вероятно, просто не хочет больше откладывать момент встречи. Он понимает, что если не обнаружит Сокджина дома, то будет долго и натужно злиться, но мысль о том, как крепко можно прижать Сокджина к собственному телу, торопит и стимулирует куда лучше прочего. Намджуну хочется вернуться домой, но не в то место, в котором он теперь живет. Его в глубине души греет мысль, что дом ассоциируется с очень ему знакомым теплом и ароматом. Он потеет, пока бежит через мост. Потеет, когда перебегает дорогу в неположенном месте. Потеет, когда заходит на территорию. Потеет в лифте, потеет, пока отчаянно стучит в дверь. Легкие горят, одышка сиплая и звонкая, ноги немного горят. Он тарабанит в дверь до тех пор, пока Сокджин не распахивает ее с крайне выразительным возмущением на лице. Намджун не дает ему и слова сказать: он просто делает пару шагов вперед и обхватывает Сокджина руками, прижимаясь тесно и прочно. Надежные и неразрывные объятия, прямо как у тех, кто возвращается с войны. Пусть она только в голове Намджуна, но ему и правда непросто приходится. Сокджин вцепляется в намджунову спину и больно быстро дышит. — Птенчик, — Намджун утыкается носом в сокджиново плечо и мягко царапает его лопатки. Сокджин зарывается одной рукой в намджуновы волосы, затем опускает пальцы на затылок и ниже — к шее. — Мокрый, — Сокджин посмеивается, — ты так торопился? Намджун угукает в участок оголенной кожи, прижимается губами и все шепчет «птенчик», будто это пароль или молитва, но словно что-то идет не так, и система не срабатывает. Словно ты ешь йогурт на завтрак. И вроде ты ешь, вроде ты как будто должен по мере потребления становиться более сытым, но ты ничего не чувствуешь, никакого насыщения. Ты ешь, но не насыщаешься, потому что это всего лишь сраный голод. И тут не отделаешься обычными объятиями. Они — это как вставить ключ в замочную скважину. Нет чего-то такого, что бы могло провернуть ключ и открыть что-то, что прячется и охраняется. И Намджун отчасти понимает, что должно этот ключ провернуть. Если он скажет Сокджину, что соскучился, какова вероятного того, что Сокджин искренне ответит тем же? Он может отшутиться в своем стиле, может просто замолчать момент, может улыбнуться и принять это в качестве комплимента неотъемлемости факта его существование для Намджуна. Он может сделать что угодно, и все это только разочарует Намджуна, заденет и ранит какие-то по-детски его наивные и робкие надежды. Сокджин действительно расположен и отвечает взаимностью, но иногда требуется что-то еще, чтобы провернуть гребаный ключ. Это так посредственно, так примитивно, словно Намджуну тринадцать и он не взрослый человек, который уже успел повидать многое. Нет особой сложности, чтобы произнести какие-либо слова, но ему страшно. Этот страз ненавязчивый, не ужасающий. Но он давящий и угнетающий. Его хватка в объятиях начинает слабеть. Есть что-то горькое в секунде, когда Намджун отводит глаза в сторону. Вот он, приехал, вернулся, прибежал. Ему снова подсластили дорогу, все прошло гладко, он здесь с хорошими новостями, у них есть успехи и так далее. Но он буквально чувствует, как опускаются его руки, потому что он вспоминает, каким дерьмом оказался в Японии. А что, если они поедут во Францию, и ему снова будет хреново? Что, если Сокджин увидит его в таком состоянии? Что, если Сокджин узнает, насколько все на самом деле плохо? Сокджин все еще загнанно дышит, его мягкая улыбка не покидает лицо и полуприкрытые глаза. Он держит Намджуна за предплечья и едва-едва сжимает пальцы, когда говорит: — Я успел соскучиться. И все продолжает улыбаться. Открыто, вдохновенно и обворожительно. — Я недолго отсутствовал, — Намджун выдавливает улыбку и, притянув Сокджина за талию ближе к себе, снова обнимает. — Да, спать без тебя, конечно, удобнее, — Сокджин нервно смеется Намджуну в плечо, — но я уже привык к неудобству. — О, то есть я создаю тебе проблемы? — Чертовски много проблем, — Сокджин отдаляется, устраивает руки на намджуновой шее и прилипает лбом к чужому, — но разве не в этом весь смысл? — Я соскучился по тебе, — тихо говорит Намджун. — Я знаю, — Сокджин коротко улыбается, и его улыбка словно подрагивает, — я тоже. Если бы поцелуями можно было вычистить и вылечить все то, что затаилось и окончательно сгнило в намджуновой голове, Намджун бы, вероятно, уже бы был на финишной прямой полного выздоровления. В нем много темноты, много мрака и пессимизма, он достаточно образован, чтобы собственным сознанием стряпать себе конфликтные ситуации, которые на самом деле не существуют. Флоренция сделала его умным, но пожинать плоды отказалась, и они испортились, зачервились и, сопрев, сгнили. И он цепляется в поцелуе за Сокджина, как за единственное, что может помочь ему вынырнуть из своего же болота. В нем так много проблем, так много всего, что он утаивает от остальных, и часы снова пошли после двух, чтобы отмерить время, которое ему осталось. Намджун не рожден, чтобы страдать, но он существует, чтобы мучиться и быть тем, кого мучают. Проблемы, люди, обстоятельства — все это нацелено на него, и он принимает всякое дерьмо, как то, что в настоящем считается нормальным и приемлемым. Он воспален как нерв, он почернел как зуб. На самом деле чтобы остальные были в безопасности, Намджуну просто нужно вырезать себя из их жизней и мира в общем и целом. Намджун начинает целовать Сокджина еще неистовее, потому что это крайний способ в попытке выразить, как много в нем того, что он переживает и сдерживает. Он позволяет себе залезть пальцами в сокджинов затылок. Позволяет себе укусить Сокджина за кончик языка. Позволяет себе не проглатывать собственный стон довольства, когда Сокджин, притеревшись, показывает, насколько сам возбужден. Они даже не закрыли дверь, о которой Сокджин вдруг вспоминает, когда Намджун по коридору, наступая, начинает подталкивать его пройти дальше. Сокджин нехотя отлепляется, облизывает губы, молча щелкая замком. Он будто бы робок, когда снимает с Намджуна пальто, стягивая его медленно и со вкусом. Сокджин спрашивает, устал ли с самолета Намджун, и тот кивает. Сокджин берет его за руку, ведет в спальню, где они могут занять положение поудобнее. — Сними рубашку, — Сокджин говорит на выдохе, пока хватается за плечи Намджуна, устроившегося сверху. Намджун приподнимается, начинает расстегивать пуговицы на рубашке и наблюдает за тем, как Сокджин чуть подтягивает колени к себе, а затем упирает стопы в намджуновы бедра. Намджун замирает, потому что замечает справа на едва оголившейся голени, чуть выше косточки, пленку, покрывающую четыре заостренных тонких пики. Вытатуированные пики. — Какого черта? — Намджун наклоняется, упираясь руками в постель. — Это что? — Ну, — Сокджин ерзает, поднимаясь выше, — я думаю, это стойкий рисунок, нанесенный на тело посредством травмирования кожного покрова иглой и пигментом. Намджун хлопает его по бедру: — Я знаю, что такое татуировка. Я спрашиваю, что это и когда ты успел. Сокджин приподнимает вторую штанину, и Намджун видит еще четыре заклеенные пики. — Мысль пришла в голову, показалась мне интересной, и я подумал, что неплохо бы было осуществить ее, — Сокджин поднимается, садясь, и продолжает расстегивать те пуговицы на рубашке Намджуна, которые тот оставил. — Было больно? — Намджун, едва прикасаясь, поглаживает тату слева. — Больно, — смеется Сокджин, — это удаление волос воском. Татуировка — это мелочи. Намджун подвисает, и Сокджин смеется громче. Сокджин очарователен. Очарователен в том, что знает все и обо всем. Очарователен, когда ерничает. Очарователен, когда мягко улыбается, прикрывая глаза, если Намджун говорит что-то смущающее. Очарователен, когда успокаивает или когда кормит. Очарователен постоянно. И это делает Намджуна мягким, почти ручным. Его чертовски легко покорить, и Сокджин справляется с этим ежеминутно. Сокджин говорит, восемь пик, потому что членов их семьи тоже восемь. Это символично, но Намджун видит в этом что-то старомодно романтичное. И в стремлении Сокджина повторить за ним, и в желании запечатлеть их сплоченность хотя бы таким образом. Когда еще они будут так едины, если не в момент, когда им может угрожать опасность? Под страхом смерти всегда вскрывается все самое честное и искреннее, думает Намджун. Сокджин видит, что Намджун заминается, погружаясь в себя, и подбирается еще ближе, неторопливо стягивая остатки цивилизованности с намджуновых плеч. Он аккуратен, и Намджун замечает это. Его медлительность — это желание растянуть момент такой щепетильной близости, и Сокджин очень тщателен в этом. Он целует Намджуна в грудину, прямо посередине, поднимается выше, целуя в яремную ямку и ползет чередой мелких влажных поцелуев к ключице — облизывает, мягко посасывая, сначала правую, затем левую. Намджун закрывает глаза, расслабляется и вздыхает. — Перестань думать, — Сокджин становится на колени, чтобы поравняться с Намджуном, — тебе нужно расслабиться, чтобы отдохнуть. — Расслабишься тут, — Намджун усмехается, — я только уехал, а ты уже успел сделать татуировку. — Помнится, ты поступил точно так же, — Сокджин ухмыляется: его мягкий уголок губ слева лениво приподнимается, и Намджун просто переключается на его рот. Сокджин сладок, когда они остаются наедине. Он не превращается в сахар и не кристаллизуется как сладкая вата, нет. Он сладкий как десерт. Сокджин сладок как мясо под медовым соусом. Или мясо под бруснично-клюквенным. Само мясо не сладкое, но из-за пряно-сладкого дополнения картина раскрывается более полно и куда изысканнее. Сокджин невероятен, и это заставляет Намджуна хотеть его еще больше. И, вероятно, он хотел бы съесть его только для того, чтобы окончательно присвоить. Сокджин тянет его на себя, обхватывает ногами, упираясь пятками в задницу, и это ли не намджунова колыбель? Сокджин позволяет себя целовать, кусать, облизывать. Намджун кусает его за щеку, может, и не так сильно, как хотелось бы, но, видимо, достаточно крепко, потому что Сокджин в ответ стонет и царапает плечо. Между ними много сухой аккуратности, через которую они еще не могут переступить в силу некоторых причин. Они не спали вместе в полном смысле этого слова, они еще не знают, как и что именно кому-либо из них может нравиться в постели. Слишком много нюансов, распознавание которых они обоюдно согласились игнорировать. Намджун не хочет его торопить, но скрывать тот факт, что ему хочется многим больше, тоже становится сложно. Он взрослый парень, у которого есть потребности, и эти потребности, к счастью, направлены только на одного человека. И Сокджин может их удовлетворить, если захочет. Но пока все, что он делает, это возбуждает, заводит и мастерски балуется. Ему удается избегать прямоты цепкостью действий, которые приносят Намджуну удовольствие. Сокджин знает его тело, но Намджун не знает ровным счетом ничего, и это порой вызывает напряжение. Возможно, Сокджин томит его не просто так. Возможно, в этом есть смысл. Возможно, он глубже, и Намджун слишком слеп от вожделения, чтобы его разглядеть. Между ними всякое «возможно» становится буквальным, избавляясь от фигуральности, как Намджун — от рубашки: сокджиновыми руками и медлительно нежно. Сокджин тянется руками к ширинке Намджуна, и Намджун, проследив за нехитрыми действиями, спрашивает, можно ли ему тоже дотронуться. Хотя бы кончиком чертового пальца, блять. Сокджин мягко отказывает, восполняя воздержание новым поцелуем. Его язык вертлявый, теплый и такой требующий внимания, что Намджун отвлекается на сокджинов рот, пока чужие пальцы справляются со штанами: Сокджин приспускает их для пущего удобства. Сокджин приподнимает голову, чтобы сплюнуть на руку, но делает это настолько неаккуратно и небрежно, что скопленная слюна просто ползет по его подбородку, и он стирает ее ладонью, которую потом опускает к паху Намджуна. Намджун опирается на руку, другую кладя на сокджиново горло. Когда Сокджин начинает лениво ему подрачивать, пальцы на глотке сжимаются сами по себе. По резкости и ритмичности Намджун понимает, что Сокджин просто пытается разрядить его, чтобы исправить настроение и перенаправить на волну более благоприятную. Сокджин гладит его член, балует заботой головку и обращает внимание на то, как Намджун реагирует, когда Сокджин, замерев кольцом пальцев под головкой, начинает осторожно вести из стороны в сторону. Намджун чувствителен, когда из раза в раз прыгает по нервным потрясениям — даже по самым мелким и незначительным. Когда Сокджин начинает, растирая смазку и собственные слюни, двигаться быстрее, Намджун упирается лбом в лоб Сокджина и смыкает зубы, чтобы своим звукосопровождением не показаться слишком уж изголодавшимся до ласк. Он смотрит вниз, смотрит, как гармонично смотрятся сокджиновы пальцы на его члене, и выпускает стон на выдохе. Поднимается глазами чуть выше и замечает, что толстовка Сокджина немного приподнялась, оголяя тонкую полоску кожи. С опозданием — за несколько секунд до того, чтобы кончить — Намджун понимает, что видит шрам длиной в добрый десяток сантиметров. Кончает он бурно, вздрагивая, когда Сокджин пытается выласкать остатки. Он обкончал Сокджину одежду, и это не круто, но у него осталось не так много сил, кажется, чтобы думать об этом прямо сейчас. Весь смак ситуации заключается не в том, что Сокджин хорошенько ему отдрочил. Не в том, как добротно приласкал. Даже не в том, что сказал о скучании. Смак скрывался дальше, и это не то, чего Намджун мог ожидать. Сокджин просит его слезть с постели на пол, в изножье кровати, и не поворачиваться. Намджун хмурится, но Сокджин просто просит сделать так, как велено. Намджун натягивает трусы, заправляет пуговицу в лунку вновь надетых штанов и поднимается. Усевшись у кровати, он отворачивается и прислушивается к шороху. Затем к щелчку крышки. Снова шорох, несколько влажных отзвуков. А потом Сокджин начинает стонать. Намджун дергает головой в сторону, но вовремя обрывает себя. Мурашки ползут от плеч к лицу и в волосы. И он чувствует себя так, словно сидит на битом стекле. Звук влажный, полный, насыщенный, ощущается словно бы кожей. Стоны Сокджина превращаются во что-то сладкое и протяжное. Тянется как карамель и покрывает намджуново тело, золотит его кожу жаром, который необязательно видеть, но крайне желательно слышать. Намджун сжимает пальцы в кулак так сильно, что хрустят суставы. Сокджин заставляет его сидеть так около пяти или семи минут. По крайней мере, по ощущениям. Смак ситуации в том, что Намджун просто смотрел в экран телевизора на стене — прямо напротив постели. И он видел, с каким лицом, с каким медовым и пряным блаженством кончает Сокджин, когда думает, что на него никто не смотрит. И он видел, как пальцы, влажные и поблескивающие, в мягком, подконтрольном темпе входили в Сокджина. И он видел, буквально видел, как прощается с нормальным сном, в котором он никогда бы не представил такое. За своими вещами он так и не уезжает. Сокджин предлагает ему свои вещи и говорит, что в этом нет особых проблем. Но Намджун улавливает в сокджиновом голосе что-то такое, что выражает хрупкую радость от того факта, что Намджун не хочет уезжать даже на какой-то час. Намджун принимает душ, полощет рот, благодарит поцелуем за обед и ужин. Они смотрят «Лондонские поля» с французскими субтитрами, спорят о красоте и актерской игре Эмбер Херд. Иногда Намджуна клинит на сокджиновых пальцах, иногда он просто старается думать о чем угодно, только не о том, что во Франции с Сокджином ему может стать плохо. Мышление в позитивном русле, материальность мыслей, убеждение себя в том, что все будет в норме, в порядке… Это сложное дерьмо. Время с Сокджином его здорово отвлекает, но это как снять симптомы, когда корень заболевания все еще находится в организме. Намджуну, вероятно, следовало бы рассказать о коротком срыве в Японии, но эго не позволяет. Как будто он больше не может показаться Сокджину на глаза слабым. Не может рассказать о том, что его все еще срывает даже с учетом того, что все сейчас относительно хорошо. Он не хочет быть недостаточным для мужчины, который его выбрал. Когда они ложатся спать, Сокджин обнимает его, елозит в волосах, но засыпает быстрее, чем Намджун. Он слушает, как Сокджин посапывает, слушает, как бьется сокджиново сердце, но все это его не усыпляет. Он потихоньку выбирается из ослабших объятий, слышит, как Сокджин, переворачиваясь на спину, выдыхает и скрежещет зубами. Намджун возвращается на диван, включает телевизор и пялит в какой-то ночной выпуск новостей местного канала, в котором подводятся итоги дня. Это забавно, но, если они все умрут, им не посветят новости. Их вообще никто не узнает и никто не заметит. Они просто исчезнут, попадут в никуда. Испарятся из истории, и все, что останется в качестве свидетельства их существования, — это надгробия. Если их вообще похоронят как людей, а не как прирезанный скот. Мыслей о смерти в его голове становится все больше и больше. Они могут быть неопределенным, иметь абстрактную суть, но факт остается фактом: он много размышляет о ней. Он не боится смерти, он какой-то частью своей души, если она вообще есть, готов к ней и при встрече не будет оспаривать решение забрать его жизнь. Но он боится смерти своей семьи. Он боится, что их выкосят, как травяную поросль. Он так боится, что их жизни оборвутся, когда они так молоды. Они полнятся мечтами. О взаимной любви, о детях, о принятии. Они просто не могут умереть. Не сейчас. Не когда их мечты не воплощены даже на треть. Он не может это допустить. Он готов отдать себя, но не остальных. И он снова возвращается к мыслям о том, что в действительности он — это не барьер, который стоит между его семьей и уничтожающими их обстоятельствами. Он от силы тянет на временное затруднение, но не на целостный и прочный барьер. Он маловажен. Может, то, что они сделали на него ставку, — это большая ошибка. Может, он, его положение, любовь его близких — это всего лишь фикция. Иллюзия полета в нормальной жизни. Его жизнь чего-то стоит? Его существование вообще имеет какую-то весомость? Он сам имеет какую-то важность? Он любит их всех. Без исключения. Кого-то, вероятно, любит по-особенному, но. Понятно, что и они им дорожат, однако так ли это важно? Он так загоняет себя, что начинает болеть голова. Он растягивается на диване, закрывает глаза и глубоко дышит. Все его действия — это всего лишь прихоть в виде отсрочки неминуемого. Они умрут. Боже, они все умрут. Их прикончат из-за него, их всех прикончат. Он чувствует тяжесть в груди, и эта тяжесть не дает ему дышать нормально. Вдохи частые и короткие. Он садится, хватается за грудь и старается сосредоточиться, но из-за нехватки воздуха начинают гореть легкие и слезиться глаза. — Хен, — хриплый выдох отдается прохладой по коже, — хен… В такой момент, как сейчас, он не совсем осознает, что звать кого-либо бесполезно. Но ему страшно. Он еле дышит, ему страшно, ему холодно и он совершенно один. Он моргает чаще, видит цветные пятна перед глазами. Они все умрут по его вине, им никто не поможет. Если их захотят убить, ничто не станет сдерживающим фактором. Намджун клонится вперед, сжимая руки у груди. Даже если он задохнется сейчас, ничего страшного не случится, потому что им всем конец. Когда в ушах и голове начинает звенеть, он крепко зажмуривается и задерживает дыхание. В какое-то мгновение из звона и боли ему удается выловить поблекший фрагмент. Он вспоминает влюбленный взгляд Сокджина, когда тот говорил о розах на картине. Сокджин был счастливым. В ту секунду, когда Сокджин говорил Намджуну о розах, он был счастлив. Тогда Сокджин приластился к ладони, огладившей его щеку. Он довольно и блаженно вздохнул, как вздыхают все влюбленные пташки. Намджун вспоминает, каким робким был Сокджин, когда они впервые поцеловались. Он был уставшим, измотанным, пострадавшим. Он был неуверенным, он беспокоился, что Намджун не ответит на его поцелуй или сочтет момент ошибкой. Каждый раз Сокджин поджимает губы, когда что-то идет не так, и он жалеет, что не смог сделать что-либо лучше, даже если ситуация ни в коем разе не зависела от него. Каждый раз Сокджин мягко улыбается и закрывает глаза, когда Намджун посредственно и незаметно флиртует. Он влюблен в Сокджина, и ясное осознание этой мысли позволяет ему выдохнуть. Судорожно, рвано, но сделать выдох, а затем — сделать первый спокойный вдох. Он влюблен в Сокджина и он не может умереть сейчас. Намджун разжимает руки, открывает глаза, ловя остатки взбалмошности своего состояния. Понемногу дышать становится легче, боль в голове вполне терпима, и ее можно заглушить простой таблеткой. Он садится на край дивана, снова вздыхает. Он очень любит Сокджина, и именно это чувство в который раз заставляет его торопить свое возвращение. Он чертовски сильно его любит. От нежной и романтичной наивности понимания ему хочется пустить слезу. Эта любовь не возникла под страхом смерти. Она появилась просто потому, что невозможно не влюбиться в такого мужчину, как Сокджин. Он невероятен, он привлекателен, он умен, он очарователен, он тонок чувством и неявен ощущением. Такие, как Сокджин, должно быть, ценились в век процветания искусства, и Намджун счастливчик, если смог заполучить этого человека. Он делит с ним еду, делит с ним мнения, делит с ним время. Сокджин стал часть его самого. Стал тем быстрым сердцебиением, стал приятным волнением, восторгом или обычной радостью. Сокджин просто стал всем этим, и это не несет в себе никакой разрушительной силы для Намджуна. Возможно, ему всего-навсего следует отпустить себя и позволить своим чувствам творить их совместную историю. Он может стать для Сокджина лучшим. Может попытаться дать ему все, что есть и что только будет возымето. Боже, все всегда было простым, но Намджун не видит простых вещей, он замечает только сложные, трудно организованные и еле читаемые. Он умрет, и это очевидный факт. Но он хотя бы может побороться, потому что сопротивление имеет смысл и место. Если бороться за себя значит бороться и за Сокджина тоже, то разве игра не стоит свеч? Намджун возвращается в спальню, ложится в постель, перед этим целуя Сокджина в щеку, и просто отдыхает. Когда Сокджин кладет голову ему на грудь, он начинает дремать. Задремывает ненадолго. Просыпается, когда время на часах показывает двадцать три минуты девятого. Сокджин обнимает его поперек живота, подмяв подушку щекой. Его губы приоткрыты, дыхание размеренное. Намджун аккуратно снимает с себя груз и поднимается с постели. Умывает морду, мочится, хрустит шеей, когда думает, чем себя занять. В итоге одевается и выходит из дома, натянув сокджиновы кроссовки и его же куртку. Он не топчется на месте, шагает вперед, по старой памяти идя в сторону «цветочного» рынка. Когда-то здесь была аллея из цветочных магазинов, сейчас здесь просто аллея из прилавков, набитых всем подряд. Намджун сует руки в карманы, лениво и безынтересно осматривается. Ничего примечательного кроме низких цен и некоторой свежести продуктов. Сезон сошел, толком торговать здесь и нечем. Разве что только несчастными цветами. Он засматривается на букет из маленьких кустовых розочек. Они выглядят совсем крохотными: собранная воедино братия в цвете беж. Они очаровательны, но и жалки в такой же степени. Роз здесь хоть жопой ешь: на цвет, длину ножки, наличие шипов. И фрау карл, и баккара, и броселианд. Бери, что хочешь и сколько хочешь. И только в отдалении, где-то в самом непримечательном месте стоят белые лилии. Словно выстиранные и выстраданные. Побелевшие настолько, что отливают зеленцой. По ним сразу видно искусственность и оранжерейную выгонку, но не засмотреться нельзя. Не после того, какой смысл им придал Сокджин. Он берет пятнадцать лилий и просит не повязывать их лентой. Пахнут они странно, думает Намджун. Аромат густой и пряный, немного отдает какой-то жимолостью и гвоздикой. Запах усиливается, когда он заносит букет домой и закрывает за собой дверь как можно тише. Находит в одном из шкафчиков на кухне длинную широкую вазу, заботится о воде и пихает цветы туда. И пялится на них. Выглядят безобидно, но от них мрут котята. И это забавно. Они выглядят совершенными и завершенными. Настолько самонадеянными, что всем цветам словно бы мало места в вазе. Наглые лилии. Но Намджуну нравится, как они пахнут. Аромат тяжелый, но он окутывает настолько, что густотой и насыщенностью словно забивает голову. — Ладно, — Намджун, бормоча себе под нос, поднимается со стула, с которого взирал на цветы с сомнением и подозрением, — котята мрут и не только по причине цветов. У них с Флоренцией не было тостера. Намджун вспоминает об этом, пока смотрит на ровно нарезанные хлебные ломтики. Флоренция растирала небольшой кусочек сливочного масла по теплой сковороде, придерживая его кончиком ножа. Она напевала себе под нос, но хмурила брови, и эти контрасты в ней всегда Намджуну по-особенному запоминались. Она пела на языке, который Намджун не понимал и никогда не поймет. Точно так же, как язык Сокджина. Она слегка-слегка обжаривала хлеб — только до золотистой корочки. Это термическая обработка, и хлеб буквально обезвоживается, но то, как это делала Флоренция, было невероятным. Она придавала красоту тому, что в ней никогда не нуждалось. Она говорила, в мире мало прекрасного, поэтому ты сам должен озаботиться созданием прекрасного, чтобы жизнь была ярче. Иногда она повторяла это, потому что Намджун слишком сильно погружался в свою опечаленность. Они лежали в кровати, и Намджун сдерживал слезы. Она гладила его по щеке, и он чувствовал, как ее руки пахнут только-только использованным кремом. Мягкие, нежные, обходительные, понимающее. Она гладила его, говорила о красоте и смотрела ему в глаза, когда он решался глядеть на нее прямо. И в те моменты Намджун искренне верил, что Флоренция говорила о нем. Что он — это ее созданная красота. Он верил, что он — та самая яркость красочной жизни, о которой Флоренция напоминала. Он верил ей. И поверил бы даже в том случае, если бы она просто выгнала его, выжила бы, а потом вернула его обратно. Он любит ее, потому что он — создание Флоренции. И сейчас он хочет верить, что может быть одной из лучших ее частей. Шедевром среди прочих ее произведений. Он растирает масло по теплой сковороде. Слегка-слегка обжаривает хлеб — только до золотистой корочки. Он мажет их маслом, толстым слоем масла, сверху покрывает малиновым вареньем, которого осталось совсем немного. Жарит бекон по три ломтика на порцию. Вышколенный домосед, но нет. Когда он принимается за омлет, Сокджин пугает его, обнимая со спины. — Боже блядский, — Намджун почти был готов ударить его вилкой, которой взбивал яйца в тарелке, — я же чуть… — Ты готовишь, — Сокджин удивленно улыбается: от него пахнет мятной зубной пастой и каким-то гелем для умывания. — Да, я… Это так, мелочи, — Намджун неловко пожимает плечами, — просто решил, что нам нужно… не знаю, перекусить? — Ты очарователен, — Сокджин целует его в затылок и втихую крадет тот хлеб, на котором слой масла толще. Сокджин одобрительно кивает, когда надкусывает, разжевывает на пробу. А потом он поворачивается, замечает цветы и почти вскрикивает. Он оставляет и свое масло, и Намджуна, и все на свете, когда бросается к столу, чтобы разглядеть лилии поближе. Намджун давит слишком уж широкую улыбку, наблюдая за тем, как искренне Сокджин радуется тому, за что Намджун отдал всю наличку, что была под рукой. Сокджин заискивающе улыбается, одной рукой упираясь в стол, другой — в свой бок. — И что это значит? — улыбается он. — Ну, — Намджун снова пожимает плечами, — я подумал, что на улице слишком прохладно, а им не мешало бы погреться. Сокджин с минуту смотрит на Намджуна в упор с улыбкой, с какой, наверное, улыбался бы в случае приятного удивления вперемешку со счастливостью. Сокджин, домашний и немного встрепанный после сна, смотрит на Намджуна, как на дорогой подарок. И это заставляет Намджуна замереть. — Что? — спрашивает он. — Ты ухаживаешь за мной? — Сокджин, улыбаясь, сощуривает глаза. — А похоже именно на это? — Намджун упирается спиной в столешницу и складывает руки на груди. — Да, — Сокджин довольно кивает. — Тогда да, — Намджун кивает в ответ и улыбается шире, — я ухаживаю за тобой. Сокджин отводит взгляд в сторону, почесывает шею, и Намджун буквально давится его игривостью. — Хорошо, — Сокджин садится за стол, чешет нос, — это уже куда интереснее. Ближе к обеду у Сокджина звонит телефон, и он бросает короткое «это Давон», отвлекаясь от их обсуждения того, по какой причине человек так глубоко и совершенно бессознательно ценит эстетику разрушения. Намджун слышит только: — О… да, я… Он здесь, да, — Сокджин поворачивается к Намджуну, — ты не забрал вещи, Давон напоминает, что твой чемодан все еще не разобран. — Я помню, — тихо отвечает Намджун. — Он помнит, — Сокджин слушает и слушает, затем зачем-то кивает, опускает глаза, — хорошо, я не против. И… спасибо? Я понял. Он кладет телефон рядом, смыкает руки в замок и смотрит себе в пальцы. Выглядит слегка озадаченным, но не поникшим. Разговор был крайне лаконичным, больше похожим на деловой и прагматичный. — Все в порядке? — Намджун щелкает его по кончику носа. — Ты как-то притих. Сокджин качает головой, хмурится, поджимает губы: — Давон пригласила меня к себе, — он сглатывает, — то есть нас. — И? — Намджун недопонимает. — Что в этом необычного? — Я не близок с ней в дружеском контексте. Тэхен, к примеру, близок, а я нет. Мы всегда… только ерничали друг с другом, потому что она старше, и я действительно позволяю ей заткнуть мне рот. — Тогда, я думаю, сейчас выдается неплохая возможность примириться, — Намджун мягко сжимает пальцы на сокджиновой шее сзади, — разве нет? — Это странно, — Сокджин мусолит во рту большой палец, прикусывая кончик ногтя, — ты ей что-то рассказывал? Намджун проговорился. И это правда. Но это едва ли сделано зря. Видимо, Давон интересно посмотреть на них… вместе? — У нас не было возможности поговорить об этом, поэтому, — Намджун уверенно кивает, — нет, я ничего не рассказывал. — Все равно странно, — бормочет Сокджин. Сокджин начинает собираться часа за полтора до того, как им нужно выйти из дома. Он дает Намджуну брюки и бордовую рубашку, которую Намджун уже видел на Сокджине, и уходит в ванную. Тонна косметических, тонизирующих кожу, средств, укладка — боже, Сокджин подходит к рядовой дружеской встрече слишком ответственно. Намджун стоит в дверях, смотрит, как Сокджин перебирает баночки-скляночки и озвучивает свою мысль. Сокджин вздыхает: — Ты не понимаешь, — Сокджин пристально на него смотрит, — она впервые позвала меня. И ее тон… был крайне доброжелательным, и это удивило меня. Так что я просто… хочу, чтобы, знаешь, все прошло хорошо. Намджун улыбается и подается вперед, чтобы наскоро поцеловать Сокджина в висок: — Ты всегда прекрасно выглядишь. Просто расслабься сегодня и получай удовольствие, ладно? — он получает сокджинов кивок и улыбается. — Иначе цветы перетянут твое настроение на себя и начнут увядать. Сокджин влюбленно вздыхает: — Вот они по-настоящему прекрасны, — Сокджин возвращается к своему отражению в зеркале, — et tu es si gentil. Mon miracle. Намджун недовольно стонет: — Хватит, я же ни черта не понимаю, господи. Но кое-что в сокджиновых словах настолько очевидно в плане перевода, что только идиот не понял бы. «Мое чудо». Вот это Намджун понял. Он не знает о контексте, но что-то он все-таки понял. Это радует. Сокджин, уже обуваясь, вспоминает о бутылке вина, которую хотел прихватить с собой. И он, судя по всему, достает одну из лучших бутылок. Они садятся в машину к Жаннэ. Он выглядит так, словно несколько дней сидел на энергетиках. Он кивает Намджуну и приветствует Сокджина на французском. — J’ai tracé comment tu voulais. J’ai découvert qui était sa mére, mais elle semblait inoffensive. Besoin de continuer la surveillance? — говорит Жаннэ, бросая взгляд на Сокджина в зеркало заднего вида. — Faites attention, je ne veux pas qu’ils comprennent et vous remarquent, — Сокджин берет Намджуна за руку, — et n’oubliez pas de m’apporter des photos. — Il ne sait pas ce que tu fais, hein? — тон у Жаннэ словно бы слегка насмехающийся. — Мне не нравится нихрена не понимать, — говорит Намджун, напрягаясь. — Si vous allez gâcher quelque chose, je vais te tuer, — Сокджин крепче сжимает его пальцы. — Ne le protégé pas tellement. — Я серьезно, — Намджун чуть дергает Сокджина, — мне не нравится это дерьмо. Сокджин поворачивается в сторону Намджуна. Разглядывает коротко его лицо, затем смотрит на их переплетенные пальцы и, не отвлекаясь, отвечает Жаннэ: — Vous protégez celui que vous aimez. Je fais la même chose. — Этот перец мне не нравится, — не унимается Намджун, — и мне не нравится, что вы переговариваетесь так, словно меня здесь нет. Тебе бы тоже такое не понравилось. Сокджин поднимает их руки и целует переплетенные пальцы. Прижимается губами к тому месту, где их пальцы перемешиваются, и Намджун старается сосредоточиться на том, насколько нежным был этот жест. Жаннэ вызывает раздражение и заставляет тело неосознанно напрягаться. Сокджин поглаживает успокаивающе кожу большим пальцем, и Намджун закрывает глаза и думает о мягкости чужой кожи. Когда они заходят в лифт, Сокджин явно нервничает: он взволнованно хрустит суставами пальцев, смотрит себе в ноги. Намджун дружественно толкает его в плечо своим: — Все хорошо, — Сокджин кивает, — все действительно хорошо, ты прекрасно выглядишь, птенчик, расслабься. — Я расслаблен, — Сокджин прокашливается, — я сама расслабленность, разве не видно? Выходя из лифта, Намджун дергает Сокджина на себя и медленно целует. Сокджин вздыхает в поцелуй, говорит, что все в норме и нажимает кнопку звонка, несильно прижимая к себе бутылку вина. Хосок открывает дверь так быстро, что Сокджин едва заметно вздрагивает. Хосок выдает Намджуну дружеское объятие, с Сокджином они уверенно пожимают руки. Сокджин отдает бутылку, и Хосок нахваливает вино. Давон появляется на горизонте, вытирая руки о кухонное полотенце. Она вежливо целует Сокджина в щеки трижды, обнимает Намджуна, приглашает к столу — все как всегда, полный набор осуществленных приветственных функций. Какая-то часть общей неловкости понемногу начинает сходить под ноль, когда Сокджин пробует лазанью, приготовленную Давон. Сокджин искренне хвалит ее чувство гармонии в добавлении базилика, и Давон явно довольна хотя бы такой похвалой. Она как бы небрежно пожимает плечами, прячет улыбку за бокалом красного вина и говорит, что на самом деле она всегда делала соус для лазаньи слишком густым. Сокджин говорит, кулинария — дело тонкое, и без равновесия внутреннего устройства здесь никак не справишься.  — Ты всегда дотошен, когда дело касается мелочей, — говорит Хосок, медленно пережевывая. — Это здорово, потому что снижает вероятность наебки, но иногда… ты как будто специально придираешься. — О, поверь мне, если бы я хотел придраться к чему-либо сейчас, — Сокджин облизывает губы, — я бы начал с платья Давон. Давон замирает с вилкой: — Чем тебе не нравится мое платье? Давон выглядит прекрасно, если быть честным. Обычное черное платье с тонкой шнуровкой, покрывающей спину. Оно делает ее меньше, превращает тонкость ее фигурки в точную работу ювелира. Распущенные волосы, снова чуть завитые к плечам. Легкий, совсем ненавязчивый макияж. Она естественна и потому прекрасна. Такую женщину, как она, хочется держать в мягких объятиях, потому что иная грубость навредит ее хрупкости. — Мне нравится, в этом и дело, — говорит Сокджин. — Ты выглядишь великолепно сегодня. Минимальность желания выставить себя размалеванной стервой делает тебя обворожительной. — Ты явно не мастер комплиментов, — Намджун посмеивается, мешая в бокале лед с виски. — Не докапывайся, я нахожусь в крайне стрессовой ситуации, не нужно раззадоривать меня еще больше, — Сокджин мягко розовеет щеками: от вина и от смущения. — Тебе просто следовало выразиться чуть иначе, — Намджун поворачивается в его сторону, улыбается и почти сияет: Сокджин выглядит растерянно очаровательным. — Хватит попирать меня, я говорю так, как умею, если тебя что-то не устраивает, нужно б… — Так, — Хосок громко вздыхает и поднимает руки, — вы не могли бы просто перестать быть такими напряженными? Вы портите себе же аппетит. — Запоминающийся момент, — Давон чуть толкает Хосока локтем, — когда ты еще увидишь такую перебранку? — Знаешь, мне хватает мелких склок другого семейства, — Хосок берется за свой бокал с виски, — когда каблук Чимина слишком начинает давить на причинное место Юнги. Сокджин был первым, кто начал из-за этого смеяться. Он был таким взволнованным, что, кажется, эмоции не нашли другого выхода, кроме как пробиться через смех. Его смех был легким и лишенным напряженности, ровным и не дрожащим. Он прикрыл рот рукой, немного наклонил голову вниз. Давон тихонько захихикала, Хосок просто сочувственно качал головой. Намджун поднял свой бокал, и они выпили с Хосоком за непотопляемость мужской гордости. Они в ходе совершенно отстраненных обсуждений приходят к разговору о Японии. Давон коротко и без особых прикрас декламирует о поездке, сухо поясняет детали. Полно и почти по элементам она разбирает только тот момент, когда их троица накурилась. Не в хлам, конечно, но тем не менее. Она говорит, все было в порядке, никто из них не переборщил. Когда Чонгука немного попустило, он даже умудрился сесть за руль. А затем влезть в перепалку. А затем снова сесть за руль и почти угробить себя. — Ты накурился и не остановил его, — Сокджин как-то недовольно ухмыляется. — Я не был накуренным, — Намджун хмурится и кривится. — Тогда я покурил меньше всех остальных. — Невозможно было не покурить, — вступается Давон, — у Сайтору всегда… много всякого рода соблазнов. «Соблазны» — это особое слово, которое Давон употребила неслучайно. Намджун мог взять у Сайтору Симидзу приличные наркотики, и ему бы их дали без каких-либо препятствий и проблем. Намджун мог взять у Сайтору любую женщину или любого мужчину на ночь. Но Намджун не стал этого делать. Соблазн как ощущенческий факт имел место, но в качестве движущей силы оказался недостаточным. Намджун не пытался найти себе развлечение, хотя до него буквально можно было дотянуться. Он практически сразу сказал, что он занят, что он уже имеет кого-то другого, и прочее — во многих смыслах этого слова — его мало чем интересует. — Соблазнов? — переспрашивает Сокджин. — Жизнь — это соблазны, а соблазны — это стрессы, — говорит Хосок. — Я только покурил в ту ночь, — кивает Намджун с каким-то особым нажимом в словах, — я не пробовал ничего тяжелее, не распускал руки… — Хотя такая возможность имелась, — влезает Давон, и Сокджин стреляет в нее глазами. — …я не за тем туда приехал. Я в любом случае занят, — Намджун недовольно осушает бокал, коротко морщится и выдыхает. — Вот мы и подобрались к интересному, — Хосок хитро улыбается и упирает локти в стол, почесывая набритый подбородок. — И как давно ты занят? Сокджин закрывает глаза — смежает плотно веки, сжимает челюсти и вдруг вскидывает руки, шипя: — Ты рассказал ей, боже. — Я ни черта не говорил. Я буквально сказал, что занят! — Когда я спросил тебя, ты просто должен был ответить честно, какого черта! И повисает тишина. Намджун смотрит на сокджиново возмущение и не понимает, в чем состоит суть возникшей проблемы. Вроде как… в этом же нет ничего особенного или страшного, тогда чего ради так бурно реагировать? Он чувствовал, как Сокджин нервничал, осознавал, что у того сейчас наверняка эмоций через край, но пылить вот так — это если не лишнее, то хотя бы неуместное. Сокджин рассказал о них матери, но Намджун не мог рассказать даже Давон. В этом ни смысла, ни логики. Или дело просто в том, что Сокджин не хотел бы, чтобы о них знали в их тесном кругу? — Если мы — это какой-то секрет, — спокойно и ровно говорит Намджун, — то нужно было сразу так мне и говорить. Не надо подобным образом развозить ситуацию, если сам не посчитал необходимым оповестить меня о том, что мы — это сраная тайна, ясно? Не вини меня в собственной непредусмотрительности. Сокджиновы плечи немного опускаются, и Намджун понимает, что Сокджин заметил в спокойном тоне расстроенность и выдавленную ею раздраженность. Сокджин чуть вспылил, а Намджун слишком принимает его слова и поступки близко к сердцу. — Зря вы так, — Хосок привлекает их внимание, — некоторые вещи лично нам и без ваших разъяснений были заметны и весьма понятны. — Вы постоянно друг друга провоцировали, — говорит Давон, — и вы постоянно переглядывались. — Вы часто виделись, — говорит Хосок, — и были чрезмерно внимательны друг к другу. — И не забывайте о напряжении между вами, — Давон важно вздергивает палец. — Стоило ожидать, что он зацепит тебя, Намджун, — Хосок по-доброму усмехается. — Мы всегда особенно запоминанием тех, кто нас грызет. Сокджин кладет руку Намджуну на бедро и едва-едва сжимает пальцы. — Просто оставалось ждать, — соглашается Давон. — Да, мне было интересно, как я замечу это по Сокджину, — Хосок тянется к бутылке и наливает Намджуну новую порцию. — И как ты заметил? — робко спрашивает Сокджин. Хосок отрывает взгляд от бокала, переводит его на Сокджина и качает головой: — Ты мне ни за что не поверишь. Сокджин придвигается ближе к Намджуну, не отнимая руки, и Намджун обнимает его, перебросив руку к сокджинову плечу. Сокджин разочарованно вздыхает и запрокидывает голову: — Я все испортил. Намджун, улыбнувшись, утыкается носом в сокджинову щеку. Ну, они снова провалились. Выглядели по-идиотски, выглядели посредственно. Не смогли справиться с чем-то настолько простым, как достойное поведение в случае поимки с поличным. Сокджин выдохнул, а это уже неплохо. Намджун просто сосредотачивается на ощущении близости с Сокджином, на том, что бокал в руке все еще немного прохладный. — Ладно, пора разрядить обстановку, — Давон поднимается со своего места, небрежно поправляет платье и протягивает Сокджину руку. — Потанцуешь со мной? Сокджин поднимает голову, смотрит на раскрытую ладонь Давон и тянет свою руку в ответ: — Когда бы меня еще пригласила на танец такая женщина. Намджун никогда не видел, чтобы Сокджин танцевал с Давон. Они хорошо смотрятся с разницей в росте, в фигуре — во всем. Сокджин вежливо прижимает ее к себе за талию, Давон держит руку на сокджиновом предплечье. Они медленно покачиваются и крайне тихо о чем-то переговариваются. Сокджин в некоторые секунды выглядит озадаченным и пытающимся что-то вспомнить, в некоторые — довольным и радостным, в некоторые — чуть смущенным. Намджун глаз с него не сводит и улыбается, когда Сокджин, шепнув что-то Давон, выглядит подозрительно гордым. — Ты так на него смотришь, — негромко говорит Хосок: его взгляд, его лицо — все так расслабленно, что Намджун даже поражается, ведь у Хосока расслабленность редко бывает искренней. — Думаю, так же я смотрю на Давон, — Хосок коротко оборачивается, бросает взгляд на фигуру сестры и снова возвращается к Намджуну, — она просто заставляет меня верить. — Верить во что? — Намджун все еще смотрит на Сокджина. — Просто верить, — Хосок пожимает плечами, — а во что именно — решать ей. Я пойду за ней везде и всюду. — У вас особая связь, оно и понятно. — Дело не в этом, — Хосок выглядит горько, — суть совершенно в другом, Намджун. Она заставляет меня чувствовать себя лучшим мужчиной, лучшим человеком, лучшим братом. Когда мне плохо или когда я слаб, она моя единственная и самая надежная опора. Если когда-нибудь с ней что-то случится, я сожгу все дотла. Потому что все буквально утратит смысл. Она придает моему существование весомость, значимость… И больше подобного никогда никто не сделает. Только она. И она моя последняя женщина, Намджун-а. Моя единственная. Намджун всегда думал, что нежность — это реакция, спровоцированная особым мягким вниманием к некоторым мелким деталям. Сокджин — это просто симпатичный мужчина, на которого ты можешь заглядеться, чтобы восхититься его красотой или позавидовать ей. Он обычный человек, коих множество. Ты пройдешь мимо, заметишь его и пройдешь дальше. Чтобы влюбиться и впоследствии полюбить крепко недостаточно зависимости исключительно от красоты. В любви важны мелочи, детальность играет роль и имеет вес. У Сокджина на лице есть едва заметная крохотная родинка слева — близко-близко к носу. Она невзрачная, чтобы заметить ее, нужно по-настоящему приглядеться. Или сокджиновы пальцы. Длинные, тонкие, несуразные. Руки, напоминающие травму или поломку. Но Намджун всегда видел в этих руках только аккуратность и осторожность. Сокджин держит все в руках так, словно оно, хрупкое и эфемерное, без присущих только ему заботливости и чуткости развалится. Намджуну нравится, когда Сокджин берет его за руку или касается пальцами лица. Он чувствует себя важным и требующим участливости и бережности. Он становится дорогим и значимым. У Чимина маленькие руки и короткие пальцы. Это очаровательно и мило, но такие руки побуждают в тебе те животные инстинкты, которые на генном уровне диктуют программу защиты маленькой особи. В таких руках ты не можешь быть слабым или хрупким. Ты должен быть большим и мужественным, потому что эти руки нуждаются в твоей силе и возможности защищать и оберегать. Только с Сокджином Намджун может быть в балансе. И только его руки, как оказалось, подходят намджунову устройству. Любовь — нехитрое дело, если ты кропотлив и внимателен. — А у Сокджина, — Хосок мягко улыбается, — глаза горят как у ребенка. Просто бывает такое, ты сидишь и ждешь весны. А потом она наступает, и тебе удается поймать момент. Ты начинаешь так сильно цвести изнутри, так ярко и так привлекательно, что другим тяжело подобное не заметить. — Он и до меня не был мертв внутри, — Намджун укладывает руки на груди и смотрит в стол. Хосок качает головой: — Он не был мертв. Он просто ждал весны. Когда Сокджин, оттанцевав свое, садится рядом, Намджун торопливо оглядывает его профиль. Ничего не предвещало беды, но когда он успел влюбиться? В какой момент он неосознанно переступил черту и сделал сто шагов вперед? Давон говорит, лилию называли или называют — Намджун не особо вслушивается, потому что смотрит на переплетенные с Сокджином пальцы — сузураном. Она говорит что-то о том, что, оказывается, Намджун тот еще романтик. Говорит, это очаровательный жест, если учесть, что лилии — это любимые цветы Сокджина. А Намджун все смотрит на их пальцы и думает о том, когда он влюбился. Должен же быть момент, в который все случилось. Он расплетает их замок и бездумно начинает мять сокджинову левую руку. Его красивые пальцы. И те, что не вернулись в форму. Красивые нежные пальцы, которые усыпляли его. Которые вычищали кишки при отравлении. Которые он мял, когда Сокджин в жаре просил это сделать. Он согласен был сидеть в физическом неудобстве, но он просто понимал, что Сокджину больно и плохо. И Сокджин нуждался в нем в тот момент. Сокджин нуждался именно в нем. Для Сокджина Намджун никогда не был бесполезным. — Сузуран-и, — ласково зовет Сокджин. Намджун вздергивает голову и вдыхает: иногда он так сильно задумывается, что на короткие секунды перестает дышать. Иногда Сокджин становится чересчур крепкой и устойчивой мыслью в его голове. — Задумался, — Намджун выпивает, — извините. Намджун поднимается, чтобы отлучиться в туалет, и понимает, что Сокджин так увлечен беседой с Давон, что даже не ведет и ухом. Хосок слишком увлечен тем, что не перестает мониторить положительные изменения в сокджиновом поведении. Намджун улыбается, картина наполнена очаровательностью, и это не может не вызывать улыбку. Он проходит мимо гостиной и замирает: Текин тащит в зубах одеяло с постели лежащей в углу Югане. Девочка лежит без движений, но Намджун приглядывается и понимает, что та как-то сперто дышит. Пес подтаскивает одеяло и слабенько бодает Югану под мордой, но той словно не до того, что происходит здесь. Где-то на задворках Намджун понимает, что что-то не так, это и заставляет его подойти к ней, сесть рядом и прислушаться, погладив по животу. — И зачем столько заботы? — непонимающе бормочет он. Текин выглядит настороженным. Как будто если Намджун сделает сейчас лишнее движение, он просто вцепится ему в руку. Уши торчком, лапы в позиции, с которой легче будет напасть и обезвредить обидчика суки, которую он так оберегает. Югана тужится. И что-то идет не так, потому что ее дыхание тяжелое. Когда она скулит, Намджун поднимается, чтобы сходить за телефоном. Неважны детали процесса, но если она собирается разродиться, Чимин должен присутствовать. Он посвящен в тонкости действа, его псы — существа нежные, но получающие ту нежность только в те моменты, когда им приходится особенно сложно. Чимин сможет либо успокоить Югану и помочь ей с щенятами, либо сказать, в чем дело и решить вопрос преимущественно в сторону суки, которая подарит ему новое поколение воспитанных и аристократичных. Видимо, Намджун выглядит слишком озабоченным, когда судорожно хватается за телефон. Давон напрягается, и Хосок спрашивает, что случилось. Намджун коротко пытается объяснить, что ему кажется, словно Югане тяжело выдавить из себя щенят. Давон буквально вскакивает со стула и торопится найти свою благодатную. Чимин поднимает трубку достаточно быстро, Намджун торопливо объясняет, что, кажется, у них начались роды. И так же торопливо Чимин сбрасывает звонок, чтобы растолкать Юнги. Они все садятся рядом с ней. И она все еще тяжело дышит, периодически шевелит лапами, когда ей, наверное, особенно тяжко. Она скулит и вздрагивает, и Намджун чувствует, как его сердце от волнения понемногу обливается кровью. Давон гладит Югану по морде, по ушам, нашептывая что-то успокаивающее. Они фактически ничего не могут, пока Чимина здесь нет. Они не посвящены в нюансы рождения породы. И им остается только ждать, успокаиваться и верить, что Чимин гонит на всех парах. Девочка выглядит плохо. Может, ее роды и кажутся нормальными, но по тому, как она скулит, об этом и не скажешь. Она устает тужиться, устает скулить и устает дрожать. Прикрывает глаза, сбито дышит. Намджун гладит ее по животу и к хвосту, чувствует жар от тела. В его голове не проскальзывает мысль о том, что они могут потерять ее, но он не может удержать себя от того, чтобы не вспомнить, как он хоронил других псов. А теперь он здесь, сидит рядом с ней, пытается успокоить ее. Этих щенков будут целовать в задницы. Югана, как наложница, должна разродиться. Местному собачьему королю нужно потомство. Чимин, войдя, даже не разувается. Он почти оттаскивает всех от нее, чтобы Югане легче дышалось. — Моя милая, — Чимин наклоняется к ее морде, — давай, детка, подыши для меня еще немного, ладно? Его шепот дрожит из-за спешки и нервозности. — Я должен был знать дату вязки, я чертов идиот, — Чимин шипит через сомкнутые зубы. Югана поднимает голову, и Чимин тут же приласкивается к ней. Чимин говорит, пульс слишком частый и девочку явно знобит. Говорит, щенки не шевелятся, значит, они готовы, но у Юганы совершенно неинтенсивные схватки. А потом Югана сблевывает прямо на Чимина. Он тянется за одеялом, которое притащил Текин, обтирает руки и старается стереть рвоту. Югана начинает беспокоиться, вертеть мордой и оглядываться на свой живот. — Детка, — Чимин не перестает ее гладить, — тебе нужно расслабиться, моя крошка, слышишь? Ты должна расслабиться и вытолкнуть их. Югана снова скулит, опуская морду в мягкие руки Чимина. — Сколько часов она тужится? — он вздергивает голову. — Я не… — Намджун паникует и запинается, — я не знаю, я шел в туалет, увидел, что Текин тащит одеяло. Когда я подошел, она уже лежала здесь… вот так. — Щенки прощупываются, — бормочет Чимин, — все должно быть в норме. Тужится, значит, воды отошли. Ну же, милая, давай, пожалуйста. Чимин прижимается ухом к ее животу. Он выглядит так, словно его вытащили из постели. — Может, отвезти в ветеринарку? — тихо спрашивает Юнги. — А ты знаешь хорошего врача? — Чимин ощетинивается. — Я знаю, — Хосок едва ли не поднимает руку. — Он помог нам свести ее с кобелем, погодите… Хосок созванивается с врачом, Чимин сидит над Юганой и не сводит с нее глаз, осматривая ее на предмет радикальных изменений. Он громко и настойчиво дышит, пытается контролировать себя. Он способен принять роды, но он также понимает, что здесь и сейчас не все идет гладко. Они рассредоточились по комнате, чтобы не беспокоить девочку. Намджун чешет лицо: такая ситуационная нервозность бодяжит его кровь с адреналином, и ему не нравится так себя чувствовать. Он понимает, что Чимин размажет их всех по стенке, если не получит щенят. И если Югана в опасности. Потому что это они не доглядели. Это они не устроили ей манежное гнездо. Это они были слишком пренебрежительны к ней. Это они думали, что это всего лишь сука, и она сможет разродиться. Примерно через двадцать или тридцать минут Чимин поднимает руку и почти вскрикивает: из петли Юганы пошла бурая слизь. И теперь дело не просто пахнет жареным. Чимин кое-как оборачивает Югану в одеяло и берет на руки. Они наскоро пакуются по машинам, гонят в клинику. Двери Чимин распахивает почти с ноги, с порога крича о том, что сожжет нахуй всю эту богадельню, если его суке не удастся родить. Он самый нервный из всевозможных папаш, но он говорит правду. Он просто сожжет это место и больше не позволит персоналу этой клиники куда-либо устроиться в Ильсане. Им придется уехать. Это факт. Если Чимин не увидит своих щенков, всем здесь придется несладко. Ветеринар — на вид лет тридцать — ведет себя крайне спокойно, но оперативно. Он заводит Чимина в кабинет и закрывает за ним дверь. — Боже блядский, — стонет Хосок, — я молюсь, чтобы все было в порядке. — А если все будет не в порядке, Чимин не оставит здесь камня на камне, — Юнги складывает руки на груди и нервно перебирает пальцами ключи от своей машины. Никто из них не смотрит на часы, замечает Намджун. Все избегают и игнорируют фактор раздражительности: если кто-то сейчас зациклиться на времени, паника разойдется по рядам куда быстрее. Фактически они сделали все, что могли — они обеспечили Югану такой поддержкой, как Чимин. А он, как ее мужчина, брат, отец, будет стоять на своем до конца. Он выхаживал ее еще совсем крохой не для того, чтобы она умерла из-за затяжных родов. Не так все это дерьмо устроено. Чимин слишком хороший отец, и он действительно чертовски взбесится, если все пойдет не по его сценарию. Доберман — это отчасти отражение уникальности Чимина. Сильный и элегантный пес с развитой мускулатурой. В них нет грубости и массивностью они не отличаются, но Чимин просто воспитывал в них это. Крупная порода, прекрасный охранник. Они взращиваются не для борьбы, а для верности и любви к хозяину. Они грациозны, атлетичны и на вид совершенно бесстрашны. Они грозны на первый взгляд, но на второй ясно, с какой миролюбивостью, с каким дружелюбием они относятся к хозяину. Они уравновешены, сообразительны. Порода не только умная, но и психически стабильная. В борьбе за своего хозяина они не чураются травм, но именно поэтому им купируют и уши, и хвост. Никакой заразы от воды и грязи, никакой возможности оттащить от себя пса за уши или хвост, никакой угрозы перекуса хвоста или разодранности уха в схватке с каким-нибудь псом. Доберманы влюбляются единожды и только в одного человека. Вот почему сразу после купирования Чимин либо отдавал щенков в руки членов своей семьи, либо оставлял себе. После того, как щенки навострили уши, в них активизировался режим защиты хозяина. Чимин хороший отец для них. Он не был их хозяином. Он был отцом, который при воспитании руководствовался своей собственной политикой. А теперь его единственная дочь рожает. И он относится к этому больше, чем просто ответственно. Малыши явились на свет совсем беспомощными, совершенно слепыми и абсолютно глухими. Чимин со слезами на глазах и красным от восторга лицом говорит, что пока этим крохам так тяжело контролировать даже тепло своего тела. Он гладит малюток кончиками пальцев — без давления и нажима. — Такие уродцы, — улыбается Юнги. — Сладкий мой, — Чимин поднимает голову, явно с трудом оторвав взгляд от щенят, — ты видел свои детские фотографии? А я видел, поэтому помолчи, пожалуйста. Давон не удерживается и начинает приглушенно смеяться. Чимин так всматривается в малышей, что, кажется, он уже запомнил их до самых кончиков маленьких носиков. По неказистым ушкам, слабеньким тельцам. По прикрытым глазкам. Он такой трепетный, такой заботливый и взволнованный. Он трогает кончики их ушей аккуратно и едва-едва. Он не позволит никому сделать им больно. Он воспринимает их не как животных, а как возможность не просто взрастить новое поколение, но и снять с себя клеймо не единожды поцелованного смертью. Эти дети — его шанс на новое будущее. На прекрасное, счастливое будущее, в котором он снова будет защищен и будет защищать. Чимин не может на них наглядеться. Выглядит таким очарованным и влюбленным. Таким внимательным и растроганным. Он вырастит их. Он вырастит эту троицу в любви. Чимин говорит, первого щенка, оказавшегося сукой, он назовет «Фри», второго, оказавшегося кобелем, он назовет «Дом». Третьего, блестящего и прытко шевелящегося кобелька, он назовет Сэнтоки. «Токи» будет напоминать ему о Татакау. Само имя целиком будет напоминать ему о том, что ни один солдат не может жить без любви. Намджун нервно посмеивается, когда понимает, что двойняшек Чимин назвал одной свободой. Чимин хороший отец. Он настолько хороший отец, что научился бы даже заплетать семьсот видов косичек, если бы того захотела его дочка. Когда Намджун вслед за Сокджином садится в машину к Жаннэ, он чувствует усталость, сонливость и остаточное недовольство. Они наскоро попрощались: Давон обоих поцеловала в щеки, Хосок, маякнув улыбкой довольствующей проницательности, живо хлопал их по лопаткам, Чимин, в объятии прижавшись слишком крепко, благодарил за внимательность и расторопность в действии. Но есть то, что Намджун самим естеством не переносит. Например, не понимать, что происходит вокруг. Его первичной реакцией становится не бегство от источника неясности, а озлобленность. Потому что он достаточно умен, чтобы понять практически все. Дело только в том, посвящают ли его в нюансы. Этот чертов француз не дает Намджуну покоя. Он, что в крайне степени очевидно, что-то скрывает. Какой-то подосланный ублюдок, промывающий кости на своем родном. Сокджин не старается как-то уладить вставшее ребром. Конечно. Он разогрет после алкоголя, разговоров и волнений, позже его наверняка потянет на танцы и разгоряченные объятия. Сокджин хочет нежности, а не разъяренности на почве ущемленного эго. Они переволновались. И теперь — вполне логично — им захочется быть ближе друг к другу. Намджун переплетает пальцы с Сокджином и выдавливает улыбку. Иногда любимым ты лжешь бессознательно. Ты знаешь, что они способны принять правду, способны понять тебя, но ты лжешь, будучи уверенным в том, что поступаешь правильно. На самом деле проблема в том, что ты трус. И ты просто стараешься уберечь собственную задницу от возможных пиздюлей. И ты просто врешь, чтобы минимизировать ущерб именно для себя, а не для них. Ты причинишь им боль таким образом. Но ты эгоистичен и ты заботишься о себе. Вот почему ты лжешь. Они прилетают в Париж около десяти часов вечера. Намджуна откровенно клонит в сон, и он едва ему сопротивляется. Сокджин в такси периодически будит его, аккуратно расталкивая, и напоминает, что сначала нужно хоть немного поесть. Намджун кивает, как болванчик, и чувствует ноющую боль в шее. Он сползает по сидению ниже, складывает руки на груди и действительно пытается не спать. Виды за окном стираются мягко и быстро, так что он просто старается смотреть перед собой. Желание поспать все еще не проходит. Они выходят у Violent Hall, и Намджун моргает слишком медленно, засыпая на ходу. Он пропускает мимо ушей абсолютно все, но вдруг понимает, насколько французский на самом деле его усыпляет. Он еле удерживается от того, чтобы не опереться на колонну и задремать на пару минут. Сокджин ведет его под локоть. Намджун только слышит что-то вроде «погоди, скоро поспишь» и яркого звона остановки лифта на нужном этаже. Намджун пропустил момент, когда Сокджин взял для них два отдельных номера. Он пытается понять, почему ему так хочется спать, пока они ждут еду в номере. Это словно внезапная активация какого-то режима. Словно его организм пытается от чего-то оградиться посредством сна. Словно он пытается сам себя защитить от какой-то информации навязчивого характера. Он проваливается в дремоту, но не в глубокий сон. Он дремлет прямо в кресле, в которое его усадил Сокджин. Намджуну видится лестница, и он взбирается по ней. Она хлипкая, но он все равно пытается добраться до вершины. А потом он резко и быстро падает, его тело дергается, мышцы сокращаются. Сокджин тарабанит пальцами по его руке, и Намджун нехотя открывает глаза. И Сокджин практически кормит его с вилки. И с ложки. И сует что-то в рот прямо с ножа. — Да что с тобой такое? — спрашивает Сокджин. — Я думал, ты лучше переносишь перелеты. — Я не знаю, — мычит он в ответ, — я еле говорю. — Все в порядке, просто ложись в постель. Намджун даже не пытается переодеться. Он засыпает в двенадцать и просыпается в три утра. Сокджин перед сном успел раздеть его и, судя по всему, взбить подушку. Спалось немного тревожно. Он переживает, и в его ситуации это выглядит нормальным. Он не знает друзей Сокджина, не знает, как они выглядят, о чем говорят и как смотрят на людей. Да, он вырос в каком-то плане. Да, ему уже давно пора перестать следовать по пятам взволнованности. Проблема в том, что он понемногу забывает о своей цели. Время превращается в дорогу, по которой он следует почти слепо. В сознании еще мелькает лампочка «семья», и он шагает через туман на ее свет. Ожидание — это сложное дерьмо, которое невозможно контролировать, потому что иногда это просто не зависит от тебя. Ты подчиняешься медленному течению секунд, превращаясь в каплю состава бездонного моря. Чем больше Намджун забывает, тем больше это снова возвращает его к состоянию, когда он действительно был жалкой каплей в море из сторонних мечтаний и амбиций. Он словно снова становится человеком, который просто является частью полномасштабного исполнения чьей-то прихоти. И это состояние настолько привычно для него, что неправильность чувствуемого обнаруживается не сразу. Как будто кто-то решил вести войну, а Намджун — это просто пушечное мясо на переднем фланге. Он должен перестроить себя. Он должен вспомнить, что следует по пути не один. За его спиной есть люди, которые каким-либо образом нуждаются в нем. Он должен сделать что-то… Сделать что-то, но сделать что? Защитить, сокрыть, уберечь. Время на часах прыгнуло за четыре утра. В номере стоит тишина, чемодан и намджуново сомнение. Он должен расслабиться, но только дерьму удается расслабленно плыть по течению. Ему должно осознать мысль: он не один, потому что Сокджин на его стороне, и он окажет Намджуну все спектры поддержки. Не стоит так давить на себя, даже если давление — это то, чем Намджун дышит от рождения. Не нужно требовать от себя слишком много, иначе он сотрет колени, выпрашивая у бога побольше сил. Он просто должен выдохнуть. Осесть на краю постели и понять, что это действительно постель, а не обрыв, с которого он так усердно пытается себя столкнуть. Все в порядке. Он человек, ему и его семье угрожают. Он приехал сюда, чтобы договориться о спонсировании, о поддержке. Он приехал с Сокджином, которому совершенно точно не следует знать о том, что Намджуну снова становится плохо. Намджун думает, не плохо, а просто нехорошо. Даже если это на практике одно и то же. Ближе к шести часам он снова начинает дремать. В один момент он ловит себя на том, что его тело расплавляется прямо в ворохе постели, становится теплым и мягким. И он позволяет себе погрузиться в это состояние, довериться ему, отдаться, чтобы утихомириться и отдохнуть. Пусть и ненадолго, но ему действительно нужно отдохнуть. Отдых — не то, в чем Намджун хорош. Он привык к постоянной работе. К постоянной нехватке чего-либо. И теперь, когда он, кажется, начинает жить в достатке, его организм противится новому режиму, все еще ставя ударение на то, с каким усердием и плохим состоянием Намджун должен продолжать выполнять работу, которая ему нахер не всралась. Сокджин будит его в одиннадцать часов. Ровно в одиннадцать. Намджун лениво промаргивается. Сокджин сидит на краю кровати — уложенный и накостюмленный — и гладит Намджуна кончиками пальцев по груди. Невесомо, аккуратно, чтобы не напугать ранимое и заспанное. Он улыбается едва-едва заметно, когда Намджун, уложив свою руку поверх его, снова закрывает глаза, чтобы растянуть сонливый момент еще немного. — Тебе все равно придется встать, — мягко говорит Сокджин, — встреча назначена на половину первого. — Слишком официально, — Намджун переворачивается на бок, держа Сокджина за руку и хмурится, — какие друзья вообще назначают друг другу встречи? — Деловые, — Сокджин вздыхает, и Намджун слышит, как он сглатывает. — Нам нежелательно опаздывать. Намджун ничего не говорит в ответ, и Сокджин наклоняется, чтобы поцеловать его в голое плечо. Мягкие теплые губы прижимаются к коже, и это тот момент, который Намджун тоже с удовольствием бы растянул. Сокджин гладит его, где-то сжимает пальцы. Целует в висок и в щеку. Просыпаться вот так Намджуну нравится. Если откинуть причину их приезда, если отбросить факт необходимой встречи. Если забыть обо всем, то Намджуну нравится. Сокджин стал ближе, стал мягче. Доверчивый, нетребовательный, спокойный. Сокджин стал таким и таким же сделал Намджуна. Их отношения — это не сомнительная история о любви и понимании. Это партнерство, которое пришлось и придется выстраивать посредством подтверждения серьезности собственных намерений, через доказательство личностного роста, по факту крепости и устойчивости сознания. Ким Сокджин — это труд, который всегда сладко вознаграждается. Чем больше сил ты вкладываешь в эту работу, тем большей приятностью она награждает тебя после. Намджун тянет сокджинову ладонь выше и прижимается к ней губами. Сокджин делает его сердце мягким и весомым, но не от душевных тягот и терзаний, а от искренности и чистоты эмоций. За ними присылают машину. Намджун старается не делать акцент на том, насколько серьезным оказывается все это дерьмо. Размноженный официоз выводит его из себя: он злится, но теряется в собственном теле от повышения температуры взволнованности. Сокджин держит его за руку, и он действительно пытается отключить свой мозг, чтобы застрять на какой-то грани, где единственное, что может ощущаться, — это тактильность, которую Сокджин осторожно растирает по намджуновым пальцам. Он как бы пытается намекнуть на то, что все хорошо. Что Намджун должен перестать так переживать. Что он должен выпрямить спину, потому что королям негоже сутулиться. Нельзя прятать голову в плечах, потому что жизнь — это не чертов песок, и Намджун не ебаная трусливая птица. Лапки могут быть слабыми, но это не та дорога, на которой нужна спешка. Спешка — подделка. Она вредит, как чертова ведьма. Нужно просто сжечь внутри то, что так сильно побуждает в Намджуне желание вернуться в номер и спрятаться под одеялом. Сокджин говорит, его друзей — брата и сестру — зовут Камиль и Вивьен Дидье, и это не те люди, перед которыми нужно блистать набором слабостей и сомнений. Они, конечно, не стервятники, но никто не доверит что-то крупное человеку, который не может вести себя уверенно и стойко. Намджун кивает, рассматривая виды за окном и деланно изображая, как ясно он осознает то, что говорит Сокджин. Намджун не маленький ребенок, когда дело касается нападков. Но он ребенок, когда чувствует, что на него надвигается личность сильнее, чем он сам. Дело в том, что другой человек не знает, что творится внутри тебя, и это дает тебе прямое и ощутимое преимущество. Таким образом, ты можешь показать ту модель поведения, которая особенно удобна для тебя на данный отрезок времени. Человек не знает о степени твоего волнения, не знает, что ты можешь быть совершенно неготовым к этой ситуации. Он просто видит тебя, слышит твой голос. Твоя задача состоит единственно в том, чтобы не дрожать и четко формулировать собственные запросы. Они не знают Намджуна. А он производит впечатление породистого мужчины. Костюмы ему к лицу. Общество Сокджина тоже ему к лицу. Вот и все, что он должен держать в своей голове. Что он, Ким Намджун, достоин и шика, и блеска, и качественного отношения к себе. Он вежлив, он уравновешен, он умен. Он сжимает сокджинову руку, а затем поворачивается, чтобы поцеловать Сокджина. Неглубокий поцелуй, обычная печать на соглашении вести себя подобающе. Первое, что возникает в голове Намджуна, когда он видит сокджиновых друзей, — это понимание того, что именно такие люди и могут задавить твою самодостаточность своим богатством. На Вивьен красивое черное платье. Тонкая фигура, чуть вытянутое лицо и огромные черные глаза, которым очень идет улыбка с губ. Она улыбается, когда видит Сокджина и манерно направляется в его объятия. На секунду Намджуну кажется, что ее глаза заискрились. Ее голос звучит радостно и уверенно, когда она что-то говорит Сокджину. Камиль мало чем от нее отличается: то же вытянутое лицо, острый, совсем не меланхоличный взгляд, крепкое и уверенное рукопожатие. Он убирает руку в карман, другой рукой держит Вивьен за талию. Она тоже подает Намджуну руку, и тот принимает ее мягко и без волнительной спешки. Ее тонкая ладонь с длинными пальцами похожа на бионическое крепление с иглами. Они оба выглядят остро, но острое вызывает в Намджуне изжогу. И об этом необязательно кому-то знать. Поступает предложение присесть за стол, дабы выпить и обговорить нюансы, и Намджун по привычке ненавязчиво придерживает Сокджина за талию. Сокджин подает себя ровно, местами — по обыкновению стервозно, и эту стервозность Намджун слышит в сокджиновой интонации. Намджун сидит прямо, но в спине не ощущается вставленного кола. Он на короткую секунду ловит себя на мысли, что его нутро расслабляется из-за того, что Сокджин — уверенный и непоколебимый — сидит рядом и в целом ведет себя так, словно в его сопровождении присутствует чуть ли не самый лучший мужчина в мире. Тяжело не чувствовать себя лучшим, когда самый красивый человек на планете делает все, чтобы ты именно так себя и чувствовал. Когда Сокджин под столом вскользь касается колена Намджуна, бросая горячий взгляд напоследок, Вивьен спрашивает: — Est-il votre collégue ou votre petit ami? — вопрос не звучит с издевкой или насмехательски, скорее это часть женского интереса. — Il est juste à moi, — Сокджин говорит это так лощено и приторно, что Намджун ухмыляется — это происходит бессознательно и некотролируемо. — Il a les épaules larges, — Камиль оглядывает намджуновые плечи, и Намджун инстинктивно хочет распрямиться еще больше. — Vous ne trompez pas du tout vos goûts. — Pourquoi changer si je sais que ces épaules me tiennent debout et mes besoins? — Сокджин как-то уж больно надменно пожимает плечами, выглядя при этом крайне напыщенно. — Et à quelle fréquence les montes-tu? — Камиль злостно усмехается. — Voulez-vous savoir dans quelle position il me baise? — Сокджин заискивающе улыбается и хитро щурится. — Arrêter d’agir comme des putes arrogantes, messieurs, — вклинивается Вивьен, и ее лицо выглядит так, словно эта их перепалка происходит не впервые. Намджун совсем не удивлен, что Сокджин не удосуживается переводить ему содержание колкой беседы. Когда дело касается какого-то отстаивания своих прав и нужд, Сокджин забывает о прочем и сосредотачивается только на том, что ему следует переспорить недалекого оппонента. А все оппоненты для Сокджина недалекие. И суть не в том, что Сокджин мнит себя крайне сведущим во всех сферах человеческой жизни, а в том, что кто-то решил оспорить нечто, принадлежащее Сокджину прямо или косвенно. Сокджин всегда будет стоять за свою собственность. Потому что он тот, кто владеет лучшим. И он должен доказать, что это действительно так. Даже если от смехотворности фактов пойдет кровь носом. Сокджин будет спорить до конца. И если бы он не был таким упертым, достиг бы он всего того, чем пользуется и что пользует сейчас? Вопрос такой же прямой, как осанка Сокджина. Ответ настолько же ясен, как его взгляды на жизнь. — Ты не считаешь нужным перевести хоть что-то для меня? — спрашивает Намджун, лениво помешивая виски в бокале. Видимо, лицо Намджуна выглядело как-то недовольно, поэтому Вивьен ловко подрывается с вопросом: — Quel est? — Why no one ever speaks English? — Намджун вздыхает и закатывает глаза. — I feel like a crap puppy. — Then why don’t I feel like you stink? — Камиль подает свой голос в тот момент, когда Намджун почти начинает прощупывать отчаяние. — I use soap, — отвечает он заторможено. — Hope? — переспрашивает Камиль, чуть хмурясь. — No, I wipe my ass with hope, — Намджун немного вздергивает подбородок и улыбается: он всегда старался перевести проблемы со сраной дикцией в шутку. За их столом не повисает молчание, навеянное неловкостью от совместного пребывания в замкнутом помещении. Они, может, и похожи на пауков, но в их банке, что удивительно, царит порядок. В короткой беседе на англо-французском они объясняются о причине приезда, о том, что события, произошедшие в их истории, слишком будоражат инстинкты, направленные на защиту семейности. Вивьен выглядела всполошенной, но пассивной. Ее руки никогда не видели грязи из крови и тяжелой работы, она знает только о грязноте личности и принципиальности. Она крепкая, думает Намджун. Такая же крепкая, как Давон, и отчасти только потому, что поблизости есть брат, за спиной которого она спрячется и будет чувствовать себя, как дома. Если ей вцепятся в волосы, она отобьется, но остается без гривы, и это делает ее львицей. Потому что она будет драться. Если ее вынудить, она действительно сделает это. Камиль же просто похож на гору. Эта гора не пойдет кому-то навстречу, но укроет собой, если понадобится защита или если нужно будет перекрыть поток солнечного света. Неугодные будут работать в темноте и в итоге выцветут настолько, что превратятся в безликих призраков. Они исчезнут. Просто потому, что так решил Камиль. Таких людей нельзя бояться. Они почуют страх за версту, подловят тебя и привалят к стенке. Камиль может задавить. Это видно по его манерам, по его скромной мужской жестикуляции. От него пахнет дорогим деревом и кожей. Он пахнет и выглядит как мужчина. У таких нужно учиться, с такими нужно стоять плечом к плечу, но чтобы встать рядом, придется стать чем-то большим. И Намджун понимает, что Камиль — это тот мужчина, который мог бы стоять подле Сокджина. Просто потому, что он вырос настолько, что может позволить себе такую роскошь. После короткой беседы Камиль предлагает Намджуну сменить место дислокации. За проговоренные минуты они достаточно выпили и достаточно закусили, чтобы освободить плечи от тесноты пиджака, расстегнуть пару пуговиц на рубашках и ослабить бляшки на ремнях. Они остаются людьми, у кого-то достаток больше, у кого-то — меньше, но это вопрос насущного. Они молодые, и им есть о чем поговорить, если на то пошло. — Из всех мужчин, которых Сокджин когда-либо знакомил со мной, ты выглядишь почти самым доверенным, — говорит Камиль, и Намджуну откровенно симпатизирует его английский. — Не всякий мужчина может привлечь его внимание, — Намджун идет следом за Камилем в слишком шикарное подобие гостиной комнаты. — Он чрезмерно избирателен. — И в этом нет дурного тона, — Камиль подходит к окнам и опускается на пол, ловко похлопывая по месту рядом, — присядь. Намджун садится, неподалеку ставит свой бокал и смотрит вперед. Вид прекрасный — через крыши к именитой башне. Сокджину не нравится Париж, потому что здесь влюбленных как крыс нерезаных, а Париж буквально тонет в крысах. Он слышит, как Камиль вздыхает. — Он мог приехать сам, но он привез тебя с собой, — говорит Камиль. — Он может строить из себя самого уверенного в мире человека, но какой в этом толк, когда я знаю, каким нервным он становится из-за обилия нежности, которая из него так и прет. Намджун с трудом подавляет улыбку: — Он хорошо себя контролирует. Его нежность кажется просто побочной реакцией волнения. — Побочной реакцией? — Камиль беззлобно посмеивается. — Сокджин — единственный известный мне человек, который питает самую дикую слабость к любовным романам. У всех нас есть мелочи, которые мы скрываем, потому что они могут показать нас со слабых сторон, и любовь — это слабость Сокджина, до которой он крайне жаден. Если он скрывает это от тебя, значит, он не хочет быть слабым в твоих глазах. — Звучит так, будто любовь и факт зависимости от нее — это нечто плохое, — Намджун хмурится, поворачиваясь к Камилю. — Сокджин видит картину любви не так, как могут видеть ее остальные, — Камиль делает небольшой глоток и слегка полощет рот перед тем, как сглотнуть. — Он воспитан по некоторым канонам, которые взрастили в нем забавные интерпретации известных нам понятий. Любовь для него — это боль. И наоборот. Он видит в боли любовь. И он принимает ее не за наказание, а за единственное, что может быть в полной мере доступно его истинному существу. Но разве это любовь? — Я не причиняю и не причиню ему боль, — говорит Намджун. — Это значит только одно, — Камиль поворачивает голову в сторону Намджуна, и тот видит, с каким хитрым и поддевающим взглядом к нему обращен Камиль, — ты не спишь с ним. Потому что если бы спал, ты был бы в курсе того, что он кончает только тогда, когда ты делаешь ему больно. Намджун вспоминает, как сильно он смыкал зубы на сокджиновой коже, когда тот просил укусить его. Удовольствие — нечто относительное. Оно, по мнению Намджуна, сопряжено с некоторыми вещами. Ты получаешь удовольствие, когда в постели тебя хвалят. Ты идешь по грани между реальностью и экзальтическим забытьем. И ты нуждаешься в чем-то, что перебросит тебя на второй берег, потому что именно в этом скрывается смысл интимной близости. Твой партнер толкает тебя за пределы дозволенного. Вот причина, по которой при близости важно доверие. При доверительном отношении ты позволяешь собственному спектру раскрыться. Ты позволяешь себе кричать, ты не прячешь лицо и не думаешь о том, каким образом будешь изламываться перед тем, как хорошенько кончить. И вдруг Намджун смотрит на Камиля по-другому. — Видишь этих бабочек? — Камиль указывает в сторону стеллажа, за стеклами которого расположилась целая коллекция крылатых крох, что никогда не будут считаться умершими до конца. — Под их прекрасными крыльями скрывается целый арсенал, превращающий спаривание в агонию. Взаимосвязь боли и удовольствия куда обыденнее, чем ты думаешь. Намджун смотрит на него, как на мужчину, с которым спал Ким Сокджин. Камиль говорит, граница между болью и насилием так же очень тонка. Камиль говорит, когда оно, насилие, постоянно вращается вокруг тебя, оно превращается в помешательство. И главное заключается в том, чтобы это помешательство не поглотило тебя самого полностью. Намджун — как никогда ясно и четко — понимает, что он подвержен этому. Подвержен поглощению, которое способно сотворить из него чудовище. И итогом подобного поглощения может стать какое-либо насилие на Сокджином. Потому что, кажется, все примечательные мужчины в жизни Сокджина делали ему неимоверно больно. Камиль говорит, все мы защищаем себя от боли психологической и эмоциональной, создавая и разыгрывая фантазии мести, власти и сексуального наслаждения. Намджун в этих трех составляющих видит отца Сокджина, Камиля и себя самого. — Знаешь, — Камиль опирается на руки, расставленные за спиной, — Сокджин всегда покупается только на тех мужчин, что блещут умом. А все почему? — Намджун вопросительно дергает головой. — Потому что разум — это центр эротических желаний. Этот центр прописывает образы, которые способны накормить его животную часть. Так что все его мужчины, и ты в том числе, мой друг, мы все — это просто проекции образов в его голове. — Он выбирает мужчину по тому, что сам себе напридумывал, — замечает Намджун, и тон его голоса кажется слегка раздосадованным. — Тот, кто мучает, обыкновенно сам по жизни ущемлен. А тот, кто жаждет оплеух, сам забияка, — озвученное вызывает у Камиля чуть пьяный смешок. — Он остр на язык, может прицепиться как долбанный клещ, но если ты выдержишь, он оближет тебя с ног до головы. — Но если ты мучаешь его с самого начала, это показывает лишь то, каким калекой ты являешься на самом деле. — Да, — Камиль согласно кивает, — уродство жаждет видеть уродство других. Намджун думает, все то, что есть сейчас, все то, что случается и происходит, оно только для того, чтобы уничтожить его. Его поездки — это какие-то черты характера, которые он, приобретя, должен развить, привести к пику и пользовать в свое усмотрение. Во всех нас есть задатки страшных свершений, нужно лишь, чтобы правильная череда событий выбила в нас чудовищную искру. И ему следует ожесточиться, стать куда злее, чтобы сопротивляться тому, что хочет стереть его с лица земли. Он должен стать самым большим злом, чтобы искоренить то, что так старательно его изничтожает. Он должен превратиться в чудовище. И только потому, что именно чудовище будет годно для такого рода борьбы. Для подобного сопротивления нужен монстр. Но… разве чудовище может любить? Камиль спрашивает, что Намджун видит впереди, прямо за этими окнами. Намджун понимает вопрос буквально и поэтому усердно разглядывает здания, бегает глазами по крышам и прочей заметной мелочи. Замечает отстройку, которую явно не завершили. Она, пустая и бесхозная, стоит, набитая лишь металлом и строительными частями. Но какой она станет, если за нее взяться? Чем она будет в результате нехитрых махинаций? Она — это не хлам под снос. Она — это будущее, которому просто нужны правильные руки. — Перспективы, — говорит Намджун. — Я вижу перспективы. — Именно поэтому я помогу тебе, — Камиль улыбается, и его улыбка вдруг навевает Намджуну мысли об Аппо. — Когда я умру, мои дети останутся моими детьми — предвзятыми комками моей оплошности. Но я умру, и ты вспомнишь о том, что я помог тебе, когда ты нуждался. Дети могут осуждать, а ты за осуждением не подашься. Ты будешь благодарен мне. И ты никогда не отзовешься обо мне плохо. — Ты слишком молод, — Намджун с ухмылкой заглядывает в свой бокал, — еще рано умирать. — Для таких, как мы, смерти не существует, — Камиль как-то печально качает головой, — мы живем без бога. А смерть — это то же божество. Просто ему не нужны сапоги, чтобы войти в сердце. Камиль душевный калека. И Намджун отчетливо это видит. Он молод телом, но стар душой. Камиль не золото, он не будет бесценным вечно. Намджун — это его вложение. Возможно, если бы Камиль не любил свою сестру так же, как Хосок любит Давон, его дети не были бы оплошностью и не считались горестной промашкой. Но он любит Вивьен. Он урод, и он любит ее. И он соглашается спонсировать Намджуна, потому что на самом деле уродство всегда жаждет видеть уродство других. Когда они вдвоем возвращаются к Вивьен и Сокджину, Сокджин выглядит немного пьяным и абсолютно спокойным. Совершенно точно не таким, каким был у Давон и Хосока. Как будто здесь его территория, и он знает, как и чем именно стоит распоряжаться. Он говорит медленно не потому, что от алкоголя разомлел язык, а по причине полной уверенности в том, что именно он контролирует их встречу и продолжительность посидели. Они — его друзья. Не друзья Намджуна, а его. В этом все дело и в этом разница. Сокджин воспринимает семью как полученную вслед за Намджуном амнистию, а Намджун воспринимает их как тех, за кого готов получить полю. Сокджин борется не за остальных. Он борется за Намджуна, который решил оказать сопротивление. Вот почему здесь ему комфортнее, чем в Ильсане. Сокджин француз. Сокджин француз, а французы знают о любви все. Встреча затягивается и меняет форму, переодеваясь во что-то более радушное и дружественное. В основном это расспросы о жизни и возможность удостовериться в правильности выбора Сокджина и в надежности Намджуна. Намджун не позволяет себе быть слишком шелковым и прилипчивым. Он любезно выпивает, замечая притом, что по алкогольному опьянению пребывает в ряду явно отстающих. Но для Сокджина он делает вид, что опьянение схватило его быстрее и крепче остальных. Имитация — это то, чему ты учишься, когда пытаешься выжить. Имитация характера, потому что хищники постоянно нападают на тебя, и ты должен показать им, что достаточно силен, чтобы отбить атаку. Имитация достатка, имитация цвета. Ты имитируешь, чтобы добиться. Намджуново ухищрение — это мелочь. Или повод, по которому Сокджину придется забрать его и увезти в отель. Завечерело рано, к семи часам опустились сумерки. В воздухе пахнет прохладой и кондитерскими. Они садятся в ту же машину, что привезла их сюда, снова берутся за руки, но на этот раз их взгляды на переплетенные пальцы кажутся не такими легкими и беззаботными. Они оба сегодня черпнули чего-то, что слегка перестроило их рассудки. Это крохи изменений, но нужно быть крепким, чтобы эти изменения принять. Намджун держит его руку с силой, но не оказывая давления. Он держит, и это словно подтверждение того, что Сокджин может расслабиться, ведь в этих руках ему ничего не угрожает. Намджун может его защитить. Если он не может дорасти, он просто будет прыгать из раза в раз, и в итоге это вытянет его на несколько десятков сантиметров. Потому что он будет постоянно пытаться и постоянно работать над миром внутри себя. Он не сможет стать Сокджину ровней даже спустя несколько жизней, но это не тот фактор, который должен остановить его движение вверх. Вершина — это иллюзия, потому что она — это всего лишь точка на горизонте, которую Намджун видит. Он может нащупать ее. Она прямо у него в руках, затесанная в нежной сокджиновой коже. Он любит Сокджина. И он стыдится своего несоответствия ему, но Сокджин стоит того, чтобы бесконечно пытаться стать лучшим. Намджун прихватывает его за лацкан пиджака и тянет на себя. Сокджин поддается с легкой улыбкой. Такой мягкой, теплой, такой сытой и смелой. Сокджин и сам выглядит влюбленным. Когда смотрит на Намджуна, когда старается для него. Намджун чувствует в нем влюбленность, и это привлекает его мотыльком на разгоряченное юношеское пламя. Огонь, разведенный прямо на сердце. Вымученный из трения и столпа искр. Сокджин настолько пылкий, что буквально может сжечь город, если что-то пойдет не по плану. Намджун наигранно слабеет в его руках, когда они поднимаются на свой этаж. Он пьяно тащится за Сокджином до своего номера, позволяет ему впихнуть себя в дверь, усадить на кровать. Позволяет Сокджину раздеть себя и смеяться из-за того, насколько заторможен взгляд. Но когда Сокджин пытается отдалиться, Намджун хватает его за руку. Взгляд Намджуна меняется. Становится более сосредоточенным, трезвым, сфокусированным на недоумении Сокджина. Сокджин укладывает свою ладонь поверх чужой руки и пытается ненавязчиво избавиться от хватки. Намджун берет его поудобнее, тянет на себя и ловит губы. Из плавного и осторожного поцелуя, в котором невинность растворяется вместе со смачным звуком разорванных объятий, рождается что-то уже знакомое. Оно вызывает мурашки от загривка по позвоночнику. Оно бросает тело в жар прочей влажностью. Намджун тянет Сокджина на себя, чтобы тот сел к нему на колени, но Сокджин упирается и сопротивляется. Выдает «нет» мягким, совсем неназойливым отказом, который способен довести Намджуна до бешенства. — Останься со мной, — тихо говорит Намджун где-то возле его губ: их поза не самая удобная, Сокджин так и не смог распрямиться и стоит теперь, уперев руки Намджуну в голые бедра. — Тебе нужно поспать, хорошо? — Сокджин неловко улыбается, но его глаза предательски голодно блестят — он пленник собственных предрассудков, который годами голодал, и теперь с привычки быть пустым его организм реагирует резко. — Просто останься сегодня со мной, — Намджун не отнимает рук от сокджинова лица, держится, как за последний оплот, и если он отпустит, разнимет пальцы, Сокджина унесет враждебным течением. — Не надо, — канючит Сокджин, он ласково поглаживает пальцами намджунову кожу, чтобы успокоить пыл и разровнять ухабистость намерений. — Нам нужно отдохнуть, день был долгим. — Долгим, — Намджун сглатывает вязкое, — был путь домой, чтобы в итоге найти там тебя. Пересмотреть тысячу вариантов и все равно найти тебя. Я бы нашел тебя в любой другой жизни, неважно как долго бы пришлось ради этого скитаться. Сокджин слушает его, приоткрыв свой влажный мягкий рот. Острый кончик языка, колья ровных зубов, закатное небо. Сокджин выписан ровнехонько из романтики, сплетен из нежности и напитан лаской. Он касается пальцами там, где в запястьях у Намджуна шалит пульс, и медленно моргает. Смотрит на Намджуна голодными животными глазами, и все в нем словно бы просит Намджуна продолжать говорить так искренне и так красиво. — Все это время, — Намджун чувствует дрожь признания внутри себя, и оно пузырится и разрастается из-за присутствия Сокджина, — ты был единственным, на кого я смотрел. Слышишь? Ты был единственным, — он покрывает лицо Сокджина мелкими легкими поцелуями, — ты был единственным, одним единственным, я смотрел только на тебя, только на… Сокджин отталкивает его от себя. Не резко, не как-то напористо. Он просто отдаляется, потому что Намджун в порыве пестрых чувств расслабил пальцы. Сокджин понемногу отходит назад, пятясь. Он не делает это пугливо или настороженно. Он уходит так, словно манит за собой. Словно наблюдает за тем, поддастся ли Намджун ему снова. И он как будто игнорирует то, как крепко натянута между ними нить. Но Намджун не поднимается, чтобы пойти следом. Он несколько секунд вообще не шевелится, пытаясь адаптироваться к новому событийному раскладу. А потом он делает вдох, который получается каким-то сбитым и судорожным, и говорит: — Если уйдешь сейчас, я не открою дверь потом. Я не открою тебе дверь, даже если ты будешь стучать, — он коротко сжимает челюсти, — ты понимаешь меня? Я не открою чертову дверь. Сокджин разворачивается и молча уходит. Растворяется, исчезает. Намджун только слышит слабое шуршание сокджинова костюма, затем — негромкий хлопок двери, которую все-таки решили за собой закрыть. Глаза немного жжет. Горят кончики пальцев, которые знают кожу Сокджина на ощупь. Тело плавится не от возбуждения, а от легкостепенной обиды. Он пытается не расстраиваться. Валится спиной на постель, накрывает глаза сухими ладонями, растирает остатки наваждения. Сокджин мутит разум, и это давно известный факт. Ему просто хочется провалиться в сон. Сонливость не приходит на выручку. Он мнет под собой простынь, вздыхает, раздражаясь. Затем поднимается, зачем-то роется в пачке с сигаретами, беспричинно щелкает зажигалкой. Как будто ему просто нужно чем-то занять руки, ведь его кожа изнывает, настроенная, отрегулированная уже на контакт с кем-то. Он пыхтит и идет в душ. Включает холодную воду, и в первые несколько секунд ему не хватает смелости шагнуть под поток тотального охлаждения. Он топчется, пока пальцы не привыкают к прохладе. А потом понемногу начинает привыкать и вся кожа. Намджун стоически терпит, чувствуя, как сперло дыхание. Легкие, кажется, сжались до размера фасолин. Он отходит от воды, чтобы воспользоваться гелем, и ощущает, как горит его кожа. Под потоком холодной воды организм вдруг экстренно заработал, судорожно согревая все кожные клеточки. Это забавно и это вызывает у него улыбку. Дурость вроде типичных реакций — это забавно, и, наверное, у Намджуна действительно помутнение понимания слова «забавно». Он вытирается, натягивает чистые трусы. Возвращается в спальню, снова садится на край, попутно завернувшись в одеяло. Легкий озноб мягчится тканью и перестает тревожить. Намджун чешет влажный затылок и думает о том, что ему не мешало бы поставить телефон на зарядку. Несчастная техника, о которой он забывает так же, как о собственном псе. Он успевает скрестить вилку с розеткой, когда слышит слабый стук в дверь. Очень тихий, едва уловимый. Призрачный, как чувство предвкушения. Ожидание — это маленькая смерть, но Намджун был рожден в очереди. Ожидание просто вызывает аллергию и раздражение. Много раздражения. Стучат дважды. Затем открывается дверь, и Сокджин появляется на пороге. Намджун распрямляется, мельком смотрит на телефон, который активизировался из-за подключения к заряду, и обиженно возвращается на свою кроватную краюху. — Я стучал, — тихо говорит Сокджин. — Какое мне дело, — бурчит Намджун в ответ. И все старается не смотреть на то, как мягко и как медленно к нему подкрадывается Сокджин. Словно он заприметил лакомый кусочек и плавненько подплывает, чтобы этот кусочек не спугнуть. Намджун засматривается на сокджиновы ноги, обтянутые мягкой тканью домашних штанов. Он уже видел на Сокджине такие. И он знает, какие они на ощупь. Как не застиранный еще плед. Или как белый пух на одуванчике. Как безе. Как мягкое мороженое из автомата в парке. Как сладкая вата, от которой потом чешутся уши. Он просто знает. И эта толстовка. Серая, как жизнь Намджуна до встречи с Сокджином. Она оголяет сокджиновы ключицы. Косточки торчат почти зазывающе. С таких не снюхаешь дорогу, придется слизывать. Горечь осядет на языке и сожжет рецепторы. Чувствительность упадет до мельчайшего ощущения, извлеченного из памяти. Как он прошелся по ключице кончиком языка, как укусил за выпирающую косточку, заигравшись. Как Сокджин зашипел, когда Намджун игривости ради сомкнул зубы. Сокджин даже подвернул рукава. Намджун знает, Сокджин всегда подворачивает рукава трижды. Это то, что он делает постоянно. Вроде привычки моргать несколько раз. Вроде привычки гладить себя по карману пиджака перед выходом из дома. Вроде привычки есть масло ложкой. Сокджин осторожно раскрывает его плечи, ловко сталкивая с них одеяло. Он аккуратно вталкивает пальцы в намджунову кожу, и те входят, словно ножи в прогретое масло. Его пальцы невероятны. Они выглядят как святое избавление от клишированности и вместе с тем — как праведное наказание за самолюбование. Намджун любит его пальцы или любит его до кончиков пальцев — это всего лишь насущный вопрос. Сокджин, придерживаясь за его плечи, неловко присаживается на его колени. Скромно и робко, выглядя при этом настолько невинно, что у Намджуна от чистоты мяса текут слюни. От Сокджина пахнет цитрусами и сладкими ягодами, мятный запах шампуня запрятался во что-то приторное. Его волосы все еще влажные, но немного уложенные. Он волнуется так сильно, что Намджун буквально слышит громкий стук его сердца. Намджун обнимает его за талию, сцепляя руки за спиной в замок, и с силой тянет плотнее к себе. — Ты велел мне проспаться, — говорит он. — Да, — Сокджин улыбается, и эта улыбка похожа на прислащенную нервозность, — а ты принял душ и почистил зубы. Сокджин лениво почесывает намджуновы волосы у виска. Смотрит куда угодно, но не в глаза. Смотрит на родинку на веке, смотрит на щеку. На кончик носа, на губы. Он такой красивый, думает Намджун. Такой плавный, нежный и внимательный. Он человек, который достоин занятия любовью, а не чего-то темного и посредственного. Намджун хочет запомнить каждый сантиметр его кожи. Хотя бы просто запомнить вот так, при слабом вечернем свете, который Намджун не притушил до конца. Запомнить его теплые и заботливые глаза, которые придают уверенность стойкостью взгляда. Запомнить губы, эти податливые и простые линии. Не заурядные, а простые. Простота — это неплохо. Это значит, что они поддаются объяснению. Их можно внимать и их же можно слушаться. Намджуну не хочется наброситься на него, чтобы грубо и неотесанно потребить за считанные минуты. Он хочет смаковать. Хочет распробовать сокджинову мягкость тела и крепость натуры. Сокджин похож на теплый закат в последние дни разгоряченного лета. Эти дни выдались прохладными, без конца и края шел дождь, застилающий взор. Но сейчас дует легкий ветер, остужающий тело и приводящий разум в порядок. Тяжелое чувство в груди вдруг рассеивается, заменяется чем-то шкодливым, но очаровательно притягательным от щекотливой теплоты. Сокджин улыбается. Наверное, Намджун, подвиснув на его образе, выглядит как-то смехотворно или по обыкновению забавно, и это вызывает у Сокджина улыбку. Он улыбается, и этого вдруг становится вполне достаточно. Пропадает чувство тревожного голода. Пропадает нездоровая сонливость. Разглаживаются морщины от постоянной пасмурности трудных будней. Сокджин лечит его душу, лечит его рассудок. Обычной улыбкой он заставляет Намджуна верить в то, что мир внутри него не мертв окончательно. Что Намджун красив и самодостаточен. Что он стал прекрасным мужчиной, достойного всякого рода благ. Сокджин единственный, кто смотрит на него вот так. Он просто улыбается, и Намджун уже не может контролировать ровный путь следования собственного сердца. — Расскажешь мне, почему в вашем американском порно так много «грязных» разговоров? — Сокджин произносит это тихо — немного до шепота, но уже чересчур для громкого голоса, и это вовлекает Намджуна в пока еле ощутимую ауру интимности. — Тебе нравятся эти разговоры? — он отвечает тихо, и его слова почти сложно разобрать, потому что он утыкается носом и губами в сокджинову шею. Сокджин роется пальцами в его затылке и заманчиво посмеивается: — Разве они не придают особую пикантность моменту? — Разве это не уродует момент чрезмерной пошлостью? — Намджун и сам не удерживается от тихого и немного нервного смешка. Сокджин чуть отстраняет его от себя и одаривает глубоким взглядом. Его пальцы переходят к лицу Намджуна, и Намджун прикрывает глаза, когда чувствует, как нежно и ласково его гладят по щекам самыми кончиками пальцев. Сокджин заставляет его чувствовать… что-то эйфорическое. Это не похоже на кайф от наркотика, ведь Намджун знает в этом толк. Это как легкое-легкое опьянение, когда ты свободен совершенно ото всего. Тебе не нужно идти на работу, которую ты ненавидишь. Тебе не нужно улыбаться людям, которые не принимают тебя и которых не принимаешь ты сам. Ты не нуждаешься в еде, хоть твой холодильник и забит до отвала. Тебе не нужно ничего, потому что на самом деле у тебя есть все. Буквально все. И ты опьянен чувством величия, собственным превосходством надо всем этим бренным миром. Ты свободен, твоя душа свободна. Твое сердце бьется быстро, и ты буквально влюбляешься в каждую секунду существования этой планеты. Восторг вызывает слабую дрожь в пальцах; бескрайняя радость делает твои ноги мягкими, но ты все равно можешь стоять и сопротивляться абсолютно любому ветру. Ты юн, ты молод. И впервые ты не ненавидишь себя за это. За тот факт, что решил остаться в этом мире и не кончать с собой. — Ты такой красивый, — шепчет Сокджин, и Намджун удивленно распахивает глаза. И вдруг, кажется, впервые он видит, как Сокджин на него смотрит. Будто Намджун бесценен. Будто Намджун настолько уникален. Будто Сокджин всю свою жизнь натыкался на копии, вызывающие жалость и сопутствующее отторжение, но теперь отыскал оригинал, невероятность которого невозможно описать словами. Потому что в действительности — в их действительности — еще не придумали слова, которым можно было назвать и обозначить всю прекрасность. Назвать значит ограничить, но у любви нет ограничений. Любовь есть любовь, и она возникает между одним человеком и другим человеком. Она — это чувство, а чувство не имеет рамок. Никаких рамок или определений. Все слова не подходят. Сокджин оглядывает его лицо и делает это крайне медленно. Словно он впитывает, поглощает секунды, которые растягивает, плавит горячим взглядом. Он такой терпкий. Такой осязаемый. Он здесь. В этот момент он реально здесь. Не спешит, не прячется в ванной. Не кусает острыми зубами, что сделаны из крепких слов, подтвержденных действенностью. Сокджин здесь. В его руках. Он гладит Намджуна большими пальцами, приближая их к уголкам губ. Он гладит его по губам, и Намджун неловко целует кончики его пальцев. Намджун двигается вперед, прижимается к уху и тихо говорит, что Сокджин восхитителен. Он слышит, как Сокджин робко смеется и целует его в щеку. — Мне нравится, когда ты делаешь комплименты наедине, — они сидят в обнимку, и Намджун прижимает Сокджина ближе к себе — он не хочет заглядывать Сокджину в глаза, потому что ему страшно потонуть в собственной любви. — У тебя огромное сердце, и только я знаю о том, насколько оно велико. Ты создан для любви, и я не позволю чему-то уничтожить это. Даже если придется пожертвовать многим. Намджун действительно создан для любви. Его все еще детское сердце борется со всем, что встречается на пути, и каждый раз неминуемо страдает. Оно нежное, большое и нежное, но люди считают это слабостью, а не гордостью. Душа Намджуна создана из цветов и любви. На самом деле это действительно так. Он помнит всех, он любит всех, и ранить его просто. В объятиях Сокджина он чувствует себя крайне уязвимым. Будто его душа оголена настолько, что малейшая пылинка, осевшая на тонком полотне ментальной организации, способна причинить неимоверную боль. Но он также чувствует себя защищенным. Именно это и позволяет ему спокойно спать, когда он с Сокджином в постели. Он буквально чувствует, что Сокджин своей силой и цельностью оберегает его сон, прогоняя все нечистоты. Он стискивает Сокджина в руках, вцепляется в него на секунду, а затем отстраняется. Сердце Намджуна знает все о любви и боли. И именно такое сердце нужно Сокджину, чтобы, наконец, воссоединиться с той частью себя, которую он так старательно скрывает за колкостью фраз и непоколебимостью внешнего вида. Сокджин поднимается с его колен, воспользовавшись заминкой. Он выглядит напряженным и неуверенным. Он сомневается, но по его лицу видно, как он пытается перебороть собственные сомнения. Он робок и осторожен. Он часто и сбито дышит. Он так сильно волнуется, что его тело заметно подрагивает. Намджун не произносит ни слова и дышит так тихо, словно он и не дышит вовсе. Сокджин смотрит ему в глаза несколько секунд, которые растягиваются и вызывают зуд от плотности воздуха. Сокджин подцепляет края толстовки и тянет ее вверх. Сняв, бросает на пол. Стягивает штаны вместе с боксерами, переступает через них. Прикрывает пах руками и замирает. Он ждет. Ждет, пока Намджун посмотрит на его тело, но Намджун так трусит, что не может опустить взгляд ниже его шеи. И на первый очень беглый взгляд в сокджиновом теле нет ничего страшного. Намджун облизывает губы, сглатывает нервозность и чувствует тонкую слюнную пленку в собственной глотке. Сбитое дыхание пузырится, когда он присматривается. Под пупком, ближе к той линии, где обычно устраиваются брюки, растянулся тонкий белесый шрам. По ребрам, прямо под каждым из них, тоже зарубцевались линии. Пара светлых полосок под грудью. Намджун выдыхает, и его выдох слишком дрожит, потому что Намджун едва удерживает себя от всхлипа. — Я ненавижу себя так сильно, — тихо говорит Сокджин, — и мне казалось, что так я могу успокоить себя и свою боль, но все это чушь. Это просто тело. И травмами я никак не облегчил себе жизнь. Мое тело… — Просто прекрасное тело, — обрывает его Намджун, и он произносит это так быстро, что слова буквально сливаются в единое целое, являя собой ничто и абсолютно все одновременно. Сокджин дышит так, будто еще чуть-чуть и польются слезы. Намджун двигается на постели вперед, почти повисает на краю и тянет руку вперед, чтобы взяться за сокджиново тело. Он буквально слышит звук, с которым бьется хрусталь, когда его пальцы касаются чужой кожи. Ошеломительно громко, запредельно высокие частоты одного простого прикосновения. Он тянет Сокджина на себя, и тот безвольно поддается. Шрамы — это не все, понимает Намджун. Тело Сокджина, оно… Женственно. Немного, но все же женственно. Сокджин не худой. Его живот мягкий и едва-едва округлый. Его грудь мягкая и округлая. Тонкие и плавные линии талии, широкие бедра. Вот, что он так прятал. Ранимость женской фигуры. Он хвалился шириной плеч и собственным ростом, но за костюмом прятал прелесть форм. Под пальцами его тело кажется раскаленным. Нагретым настолько, что он буквально может испепелить Намджуна. Его тело настолько прекрасно. Намджун пробегается взглядом мимо рук, сомкнутых на пахе, оглядывает бедра и видит по три рубца на каждой ноге. Сокджин жесток к себе. Он воспитал себя, избегая милосердие и сострадание к собственному телу. Он ожесточился, потому что в его обществе нужно было проявить характер. И в его обществе нет места трате времени на жалость к себе. Нет места чему-то неидеальному. Намджун касается его кончиками пальцев, чтобы не сломать окончательно. Касается медленно, ведет через косточки к бедренным рубцам. Прижимается губами к выпирающей тазобедренной косточке справа. Слабо кусает ее, посасывает, дабы распробовать пряность. — Такое прекрасное тело, — сказанное на выдохе кажется стоном, и Сокджин шумно сглатывает. — Боже, ты так прекрасен. Он поднимает голову и видит, как отчаянно блестят сокджиновы глаза. Сокджин, подловив момент, отнимает руки, снова касается его плеч и садится на колени. — Говори мне это на протяжении всей чертовой ночи, — Сокджин торопливо облизывает губы, — я умоляю тебя, только не прекращай говорить мне это, пожалуйста. И Намджун кивает. Кивает несколько раз, как болванчик или как обезумевший, что от жажды согласен на все горести этого мира ради жалкого глотка воды. Но Сокджин — не какой-то глоток. Сокджин — целый океан, и в него опускается каждая звезда, на которую загадывают желание. Он нервно ерзает на коленях, почти мечется от бездействия, и Намджун снова кивает. Все, на что он способен в реальности, — это бесконечно соглашаться с Сокджином. Намджун сжимает его бедра, стискивает кожу в пальцах так сильно, что сводит кости. Сокджин лезет за поцелуем первым. Он не пытается урвать первенство или побороться за вакантное место. Это не ебаные соревнования. В постели жизнь, вероятно, перестает быть сухой гонкой за лучшим. Сокджин прижимается к губам, и Намджун обнимает его, вдавливая сокджиново тело в себя. Сминает пальцами кожу на спине, мягко щиплет и тут же заглаживает вину за причиненное неудобство. Сокджин хватает его за волосы, когда углубляет поцелуй. Языки перестают быть тугими мышцами, способными спустить курки. Они сплетаются, чтобы явиться началом какого-то урагана. С них начинается буйство кровотока и неудержимость прикосновений. С них начинается поглощающая жажда и нетерпение необходимости слиться, чтобы насытиться. Поцелуй не выходит спокойным, Сокджин забывает о размеренности темпов. Он накинулся, схватил свое и теперь берет это и берет, пока есть время и силы. Намджун кусает его за кончик языка, чтобы улучить секунду на глоток воздуха. Сокджин сжимает пальцы, впутанные в волосы, в крепкий кулак и тянет назад. Намджун пьяно отстраняется, его под этим напором слегка ведет в сторону. — Ты все еще хочешь меня съесть? — Сокджин, держась за намджуновы плечи, приподнимается, ловко двигается и опускается задом прямо на привставший член Намджуна. — Ты считаешь меня аппетитным? Намджун одной рукой хватается за его талию, а другой перебирается к ягодице, чтобы крепко сжать. К округлой мягкой ягодице. К такой сытной и взбитой. Намджуну сводит зубы от желания укусить Сокджина за зад. — Я убью тебя, если ты еще раз познакомишь меня с мужчиной, который тебя трахал, — говорит он через зубы, пока Сокджин ерзает вперед-назад. Сокджин раскрывает свой очаровательный мягкий рот, округляет его немного и быстро через него дышит. Он двигается настойчиво, изгибаясь в спине. Такой ритмичный, горячий и совершенно свободный. — Из-за тебя я не могу вспомнить ни одного мужчину, который встречался в моей жизни, — Сокджин наклоняется, дышит прямо Намджуну в губы, — только ты хочешь меня как гурман. Они все животные… они просто животные, я клянусь тебе… Воздух прогревается и становится плотным, дышать становится закономерно сложнее. Сокджин, палящий как чертово солнце, понемногу наращивает темп. Движения становятся жестче и вместе с тем ярче. Поцелуи порывистые и рьяные. Во рту маслянится вкус сокджиновой неотступности. Острый вкус вспыльчивости, острый как гребаная страсть; обжигающий вкус необузданности, обжигающий как гребаная патетичность в споре. Намджун чувствует, как начинает гореть кожа на плечах, потому что Сокджин поступательно вонзается ногтями. Горят губы, потому что Сокджин обдает их вибрирующим дыханием. Он двигается быстрее, несдержаннее. Он начинает втягиваться в увлеченность чужим телом. По животу Намджуна елозит сокджинов член, и Намджун почти привычно обхватывает его пальцами, смыкает их туго и надежно. Сокджин тихо-тихо стонет. Его сбитое дыхание вызывает у Намджуна мурашки. Они катятся волной по его позвоночнику, покрывают кости леденящим инеем и совсем не тают. Они вцепляются, вгрызаются в него, дразнят нервные окончания. Сокджин вертит бедрами по кругу, выводит из своих движений какие-то волны, и Намджун как никогда настроен на чистоту, способную их словить и принять полностью. Он лениво двигает рукой по члену и чувствует, как Сокджин нетерпеливо подергивает им. Намджун отнимает руку и смачно сплевывает на ладонь. Он делает это так неаккуратно, что разорвавшаяся ниточка слюны прилипает к подбородку, и Сокджин спешно подается вперед, высовывает язык и широким мазком слизывает неаккуратность. Движение мокрой руки по влажному члену слышится звонко и отчетливо. Ощутимо всеми фибрами. В плотном пространстве, забитом трепещущим дыханием и топлыми движениями, размякшие от влажности струны души превращаются в намокшие нити. Все мокрое. Все вокруг мокрое, Сокджин мокрый и быстрый. Намджун кусает его шею, впивается зубами и оттягивает кожу. Будут синяки, которые Сокджин спрячет. Обязательно спрячет утром, но сейчас ночь кажется вечностью. Нет, не вечностью. Намджун не чувствовал время под наркотой и сейчас не чувствует тоже. Сокджин заполняет его совместным возбуждением до самого края. Когда в твой организм попадает наркотик, происходит перестройка. Тотальная и в крайней степени оперативная по клеточным масштабам. Твое сердце начинает биться быстрее, перегоняя кровь. Организм судорожно пытается адаптироваться к внутренним переменам. Тебя бросает в жар из-за усиления кровотока. Все внутри тебя начинает работать так быстро, будто ты попал в ад и тебе срочно нужно выжить. Твои глаза понемногу закатываются от удовольствия. Ты испытываешь небывалую эйфорию. Твоя чувствительность обостряется, но твоя эмоциональность выравнивается, избавляясь от резких скачков. Ты счастлив. Счастье может длиться часами, все зависит лишь от того, с какой периодичностью ты снюхиваешь дорогу. Это-то и чувствует Намджун. Он как будто снова хапнул дозу. Небольшую для начала, это всего лишь разогрев на первые полчаса. Сокджиновы манипуляции разогнали кровь, но сосредоточили ее прямо в области паха. Намджун знает, на его белье уже расползлось небольшое пятно смазки. Она собирается у кончика, являясь результатом чужих ухищрений. Намджун — постоянная пустыня, но Сокджин превратился в мираж, натолкнувший его на Оазис. Он кусает Сокджина за плечи, шею и подбородок. Он облизывает его так часто, что Сокджин, кажется, не успевает вспотеть по новой. — Ложись, — говорит Намджун, и его голос звучит так уверенно, как не звучал никогда ранее. Сокджин издает какой-то сдавленный звук, напоминающий то ли всхлип, то ли писк, то ли стон. Он сползает с колен и провожает Намджуна взглядом, когда тот поднимается с насиженного. Намджун идет к своему рюкзаку, заглядывает внутрь и находит ту маленькую сумку, которую ему подбросил провожавший их Чимин. Расплавленный звук раскрывающейся молнии. Он нащупывает презервативы, отрывает один и берет небольшой тюбик смазки. Сокджин сидит на постели, выгнув спину и скрестив ноги. Кончики его пальцев на ногах вытянуты в какой-то извращенный балетный носочек. Сокджин переливается из-за пота в мерклом свете и блестит из-за возбуждения. Его лицо нежно розовое, кончики ушей смущенно горят, хоть в целом он и не выглядит смущенным. Он выглядит наглым и победившим. Он выглядит так, словно пьет из кубка, в который плакали сами боги. Такой самонадеянный и бессовестный. Намджун на ходу стягивает трусы и выдыхает, когда член перестает раздражаться от трения о ткань. Он обхватывает член ладонью, дрочит пару раз приличия ради и наслаждается тем, с какой жадностью на это смотрит Сокджин. — Мне нравится твой член, — шелестит Сокджин. — Мне понравится все это, если ты раздвинешь ноги, — Намджун останавливается перед кроватью и гладит Сокджина по подбородку, и его член так близко, что еще немного, и Сокджин буквально возьмет его в рот. Сокджин неторопливо и пластично двигается назад, со сладкой оттяжкой раздвигает ноги в стороны и заискивающе улыбается: — Вот так? Ты хочешь, чтобы я сделал вот так? Намджун бросает на постель следы чиминовой предусмотрительности и на коленях ползет к Сокджину. Медленно. Как по нотам, как по написанному. Он следует ритму сокджиновой игривости. Ноги Сокджина блестят из-за гладкости кожи. Весь лощенный и приглаженный. Намджун целует его щиколотки, ведет языком по голеням и кусает за колени. Сокджин проглатывает распаленные смешки и для игры пытается свести ноги. Намджун хватает его под коленями и тянет на себя так резко, что Сокджин едва слышно вскрикивает. Он ложится сверху, и Сокджин обхватывает его ногами. Намджун гладит его по бедру, гладит по талии и ребрам. По этим точным струнам. И он готов сыграть на них лучшую музыку прямо сейчас просто потому, что это Сокджин, которого он любит. Он припадает к влажным губам, затянутый моментом разыгравшегося пламени азарта. Сокджин царапается. Сокджину нравится все это настолько, что он не скупится на красные полосы, оставляя их буквально повсюду. Это выбивает из Намджуна какие-то утробные звуки, чем-то напоминающие голодные рыки. Сокджин приподнимает бедра, трется о намджунов член своим и мягко постанывает прямо в поцелуй. Они могут растянуть прелюдию надолго. Мир за границей номера будет стекать по стеклам, и они ошибочно примут это за мелкий дождь, который совершенно их не волнует. Намджун кусает его за нижнюю губу и тянет зубами, пока Сокджин не начинает поскуливать. Такой разнеженный в этом чертовом море. Намджун прикусывает его подбородок, опускается к шее. Кусает, присасывается к ранам и пытается выудить из Сокджина звуки разных тональностей. Он обсасывает ключицы, как карамель. Сокджина рассыпали по поверхности сахарным песком, смешали с влагой и теперь, помешивая, доводят до кондиции. До золотистого оттенка разгоряченной кожи. Намджун покрывает его грудь мелкими укусами, покрывает ребра мелкими поцелуями и от большой охоты одаривает сокджинов член широким мазком языка. И Сокджин громко стонет, толкнувшись вверх. Намджун усмехается, целует его в бедро и выпрямляется, приподнимаясь. Сокджин следит за тем, как Намджун берет тюбик, отвинчивает крышку и выдавливает немного смазки на пальцы. — Веди меня, ладно? — Намджун стреляет глазами со смазки, которую растирает в пальцах, на Сокджина. — Я должен сделать все правильно. Сокджин облизывается, кивает и переворачивается на живот, шустро становясь на четвереньки. Он утыкается лицом в свое предплечье, разводит ноги и хрустит от нервозности суставами на руках. Намджун смотрит сначала на одну ягодицу, затем — на другую. Боже. Отчего это настолько красиво, что слюна активно вырабатывается сама собой? Как будто Намджун чертовски голоден. Будто он пес, которого не кормили, и теперь ему помахали не просто костью перед мордой, а самым сочным куском мяса. Он оглаживает чистой рукой ягодицы по очереди, сминает плоть пальцами и разок-другой шлепает. Они пружинят, подпрыгивая, двигаются, и Сокджин шипит. Намджун вцепляется зубами в левую и с довольным стоном ощутимо прикусывает. Сокджин виляет задом. Весь гладкий. Весь чистый. Намджун гладит между ягодиц, прицениваясь, и под пальцами чувствует, как Сокджин поджимает мышцы. — Я буду аккуратным, — говорит он, целуя Сокджина в поясницу. — Нет, — Сокджин выныривает из укрытия и делает глубокий вдох, — будь собой. Просто будь собой. Намджун вымученно стонет: — Боже, детка. Сокджин не отводит взгляд, когда Намджун, прижавшись губами к ямочке на пояснице, медленно проталкивает внутрь палец. Мышцы поддаются слишком легко. Намджун сводит брови, хмурясь, и замечает, как хитро усмехается Сокджин. Он проворачивает палец внутри, ведет руку назад и выходит — на последней фаланге Сокджин стискивает мышцы, задерживая палец внутри. — Ты можешь наглеть и грубить, — Сокджин говорит это, дыша чаще, пока Намджун вводит два пальца. — Я нравлюсь тебе только грубым? — Намджун снова медленно проворачивает пальцы внутри, прощупывая гладкий жар стенок. — Ты нравишься мне, потому что у тебя большой член, — стонет Сокджин. Намджун поднимается, опираясь на колени, садится и замахивается, чтобы отвесить приличный шлепок. Сокджин шипит и подается вперед, слезая с пальцев. — Никакой грязи, — напоминает Намджун. Внутри горячо. Тесно, мягко, влажно из-за смазки. Мышцы сокращаются, разгоняют кровь, чтобы уменьшить дискомфорт. Намджун двигается без спешки. Прощупывает, изучает. Сокджин сам говорит, когда стоит двигаться быстрее, когда — медленнее. Он пользует Намджуна так, как хочет, и Намджун позволяет ему это. Он вводит три пальца, сначала мягко поглаживая вход, и замирает, когда Сокджин хнычет от болевых ощущений. Он чувствует, как Сокджин сжимается вокруг пальцев. И он не удерживается от того, чтобы обхватить свой член рукой и имитировать сокджиновы сокращения. Он дрочит себе, чтобы избавить себя от мук экзекуции. Сокджин копошится, опуская руку между ног. Он двигается торопливо, не желая отставать от общей мешанины сгущающихся ощущений. Намджун неторопливо проворачивает пальцы, погружая их глубже. Гладко и горячо, и он не может перестать думать о том, как Сокджин будет сжимать его член внутри. Он будет покорным, будет податливым. Будет принимать и совсем не будет спорить. Намджун шевелит кончиками пальцев внутри. Массирует и расслабляет, пока Сокджин, громко вдохнув, не подается бедрами назад. Эта точка внутри как крохотная кнопочка. Маленькая пуговка, вокруг которой нужно покружить. Если надавить и погладить, Сокджин начнет прогибаться в спине, чтобы принять еще глубже. Если делать это ритмично, Сокджин начнет стонать и периодически задерживать дыхание. Эту кнопочку можно прощупать, если действовать плавно и избирательно. Не нужно вынимать пальцы и двигаться. Достаточно просто перебирать ими правильно. Намджун старательно перебирает, следя за реакциями, вдохами и выдохами. Сокджин начинает двигаться, вилять бедрами. Моментами его словно прошибает током, и он вздрагивает так сильно, что Намджуну приходится надавить Сокджину на поясницу, чтобы немного усмирить. Сокджин течет и плачет. Истекает слюной и естественной смазкой, готовый кончить в любую минуту. Он нуждающийся и хрупкий. Он ранимый, и Намджун буквально держит его где-то у экватора всего его естества. Он кончит, если Намджун этого захочет. Потому что Намджун контролирует ситуацию. Иронично, но он буквально держит все в своих руках. Когда он вытаскивает пальцы, Сокджин быстро сжимается. На пустом месте сыт не будешь. И он хочет больше. Он требует, призывно виляя. Он просит елейным голосом, весь сладкий сговорчивый, такой бархатный внутри и снаружи. Намджун натягивает презерватив и размазывает смазку по члену, выдыхая. Сложно. Чертовски сложно, а он так хочет кончить здесь и сейчас. Он хочет услышать, как Сокджин кричит, а потом кончить с приторной оттяжкой и понять, что он — это причина, по которой Сокджин решился сорвать свой голос. Развязное и беспардонное желание не церемониться. Желание пряное и густое, его буквально можно есть десертной ложкой. Приходится сосредоточиться на темпе собственного дыхания, и Сокджин хватается за бедро в момент, когда Намджун наконец входит. Намджун запрокидывает голову, закрывает глаза и громко дышит. Здесь невозможно не заблудиться и не запутаться. Сокджин — чертова сеть, и Намджун просто перестает шевелиться, чувствуя, как его понемногу затягивает внутрь. Через тонкий латекс презерватива чувствуются все те же жар и теснота. У него не пересыхает во рту, слюны так много, чертовски много. Он ведет ладонью вдоль позвоночника Сокджина — по этой великолепно прогнутой спине — и царапает лопатки, переходя к плечу. И он хватается за него, потянув Сокджина назад. Член входит глубоко. Боже, так глубоко, и Сокджин стонет в полный голос. Боже, дай сил слышать это вечно, боже, ну пожалуйста. Сокджин быстро подхватывает ритм, вкусив прелести налаженного темпа. Намджун стискивает его ягодицы, впивая ногти. Он царапает кожу, когда та, влажная и разогретая, выскальзывает из-под пальцев. Он держит Сокджина за талию, когда тот, влажный и разогретый, бесперебойно и самостоятельно двигается назад и вперед. Сокджин стонет так громко и так безысходно, будто сейчас заплачет от удовольствия. Задавшись целью держать ритм ровнее, через минут десять Намджун чувствует, как у него начинает сводить мышцы бедер. — Детка, не хочешь наверх ненадолго? — он останавливается и наклоняется над сокджиновой спиной, замечая, как с его лба падает несколько капель пота. Сокджин, громко дыша, опьяневше кивает в пустоту и поднимается. Намджун с шумом падает на постель и сразу же устраивает руки на сокджиновых бедрах, как только тот оказывается сверху. Сокджин опускается на член и закрывает глаза. Он не прыгает на нем, а двигается из стороны в сторону. Мягко циркулирует бедрами по кругу, и Намджун от восторга раскрывает рот, роняя стон. Сокджин умело поглаживает себя изнутри, пользуется всем тем, что ему предоставили в безраздельное пользование. Он упирает руки в грудь Намджуна и приподнимается — член мягко выскальзывает. — Боже, — Намджун задерживает дыхание. — Давай, просто трахни себя, давай же. Плавно двигаясь и явно сбросив обороты пылкости, Сокджин улыбается: — Никакой грязи, — выстанывает он. — Ты такой красивый, господи, ты такой красивый, — Намджун поднимает бедра. — Я везучий ублюдок, блять, я охренительно везучий. Сокджин затыкает его рот собственным языком: он высовывает кончик и дразнится, пока Намджун не присасывается к нему. Намджун позволяет ему немного побаловаться ощущением возвышенности над кем-то, а затем валит его на постель. И Сокджин кладет на его плечи свои охренительно длинные и охренительно прекрасные ноги. Намджун кусает его за выпирающую косточку у лодыжки и вбивается. Вбивается и вбивается, и вбивается, и вбивается, и так до тех пор, пока вспышка перед глазами его на несколько секунд не ослепляет, выводя из строя. Он замирает и чувствует, как его разгоряченное тело обдает резкой сменой температуры. Воздух вокруг на несколько секунд становится холодным и колючим, впивающимся во вспотевшую кожу. Он кончает, и это лучше всего того, что он пробовал ранее. Он движется в Сокджине по инерции, пока Сокджин, упиваясь ощущением личной полноты, быстро надрачивает себе. Он кончает, смыкая зубы, и рычит, прогибаясь в спине. Намджун, пытаясь отдышаться, садится на колени и буквально чувствует, как все его тело пульсирует. Он будто огромное сердце, которое до усрачки быстро колотится. Кожа колется, но это приятное ощущение. Перед глазами еще гуляет редкая рябь, мышцы чувствуются забитыми и плотными. Сокджин дышит загнанно, а потом глухо смеется. Это как разрядка, но эмоциональная. Или Сокджин просто всегда смеется, когда вот так кончает. — У меня чуть ноги не свело, — ворчит Намджун, улыбаясь: как тут не улыбаться, когда прямо на глазах Сокджин пережил старый-добрый оргазм? — Ты не… — он делает вдох поглубже, — ты не подашь мне полотенце, пожалуйста? Я не… — он выдыхает, — не хочу испачкать простынь. Намджун посмеивается и говорит, что они уже ее испачкали: потом, смазкой и удовольствием. Сокджин торопливо стирается сперму с живота, поднимается с постели и, едва-едва шипя и поахивая, идет в ванную. Намджун стягивает презерватив, неловко его завязывает и отправляет в урну. Открывает окна, разминает мышцы, которые затекли от нагрузки. Ноги немного подрагивают, и это забавно. Сокджин довел его до легкого безумия, а тело — до легкого изнеможения и приличной усталости. С окна потягивает наступившей ночью и прохладой. Намджун вздыхает и садится на постель. Сон сейчас кажется таким желанным. И правильным. Это немного удивляет. Удивляет и другое. Сокджин, свеженький и чистенький, садится на постель, подкладывая ноги под себя для удобства, молча смотрит на Намджуна и широко улыбается. Непривычно широко. Его лицо сияет довольством и здоровьем. От его тела пышет жаром и сомнительной бодростью. Он похож на подростка. Он вдруг кажется Намджуну невероятно юным. Намджун хмурится, оглядывая сокджиново тело. Замечает проявляющиеся синяки: стыки в бороздках, оставленных зубами, видны особенно четко. Сокджина буквально осыпало фиолетово-синими кружками. Как будто звезды падали прямо на его тело и приземлялись хоть и мягко, но тяжело и продолжительно. Сокджин, намученный и довольный, тянется к руке Намджуна и радостно переплетает пальцы. Он впервые кажется Намджуну наивным. И, видимо, его лицо выглядит настолько безрадостным, что улыбка Сокджина начинает мало-помалу гаснуть. Сокджиновы пальцы тоже помаленьку слабнут, пока он совсем не отпускает руку Намджуна. — Да, — он говорит негромко, и тон его голоса выдает какую-то внезапно накатившую грусть, — прости, если… не знаю. Если это не было для тебя таким важным? — он выглядит неловким и потерянным, непризнанным и смущенным. Намджун спохватывается, но не делает это демонстративно: — Я просто задумался. — О чем? — Сокджин едва заметно вопросительно поводит бровью. Намджун приподнимается и отводит взгляд только потому, что хочет проследить за собственной рукой. Она мягко касается бедра Сокджина, ползет вверх кончиками пальцев, затем ползет ниже, через слабые преграды в виде шрамов и до самого колена. — О том, что все это теперь действительно мое, — тихо отвечает он, поднимая взгляд. — Эти глаза, этот милый кончик носа, этот рот, который постоянно выражает свое аристократичное недовольство, — он скромно, но довольно улыбается, — эти плечи теперь тоже принадлежат мне. Эти прекрасные тонкие руки с очаровательными запястьями и чудесными пальцами, — он снова гладит Сокджина по бедру, — и эти ноги. Ах, эти ноги… Прелестные, восхитительные, божественные ноги. Сокджин смотрит на него, приоткрыв рот. Его глаза блестят. Отсветы боли становятся настолько невзрачными за свечением понимания собственной ценности, что у Намджуна снова начинает барахлить сердце. — Это все теперь принадлежит мне, — Намджун поджимает на секунду губы, — и я пытаюсь свыкнуться с этой мыслью. Пытаюсь быстро осознать, что ты мой. — Я твой? — Сокджин глупо повторяет, кукольно моргая. — Точно мой, — Намджун по-доброму смеется, — я убедился в этом, Сокджин, здесь никакой ошибки. — Ты идиот, — говорит Сокджин, но весь его вид трепещет. — Не отрицаю данный факт, — Намджун кивает, соглашаясь. Они, может, и переходят на шутливый тон, но Намджун успевает сказать, что впредь наедине Сокджину не стоит ходить в одежде. С таким покоряющим телом носить одежду… грех. Сокджин давит улыбку, и Намджун коротко целует его в губы. Этой ночью Намджун так быстро проваливается в сон, что даже не успевает признаться Сокджину, что влюблен в него. Намджун спит спокойно, но почти чутко. Он чувствует, как шевелится Сокджин, и чувствовал, как он вставал. Намджун не видел снов, и это по-особенному расслабляло его тело. Позволяло ему отдохнуть так, как оно, его тело, того заслуживало. Всякая поза казалась удобное, постель — несказанно мягкой, обстоятельства — невероятно сказочными. Образы не терзали уязвимое и уязвленное сознание, они не приходили, чтобы навести жути и спугнуть сладость момента наступившего успокоения. Сон был сродни упоению, а Намджун — простой человек, и не ему портить эту картину внутреннего мира. Он спал голым, спал с мужчиной, который согласился отдавать ему что-то важное. Он как будто достиг какого-то баланса внутри себя, и это состояние нравилось ему даже в полной бессознательности. Он просыпается, когда звонит телефон. Ему кажется, что звонит будильник, который на самом деле никто не заводил, и он переворачивается на бок, пытается нащупать на прикроватной тумбочке телефон, но чувствует только гладкость дерева. Он не открывает глаза, надеясь, что так он снова сможет задремать и уснуть поглубже. А потом звон прекращается, и Намджун слышит чуть хриплый ото сна голос Сокджина. У Сокджина с утра пораньше французский выходит каким-то особенно чарующим. Намджун вслепую двигается ближе, упирается лбом в теплую кожу чужого тела. Сокджин прокашливается, когда его голос немного срывается на высокие нотки недовольства из-за факта раннего и нежелательного пробуждения. Он говорит спокойно, местами, кажется, снова задремывает, пока не начинает тихо посмеиваться. Намджун раскрывает глаза, когда Сокджин переворачивается на живот, приподнимается на локтях и, почесывая глаза, все-таки просыпается. Тон Сокджина понемногу меняется, становится будто каким-то кокетливым — сладковатый привкус прорисованного довольства. Намджун приподнимается, чтобы поцеловать его в плечо, и Сокджин подмигивает ему, не отрываясь от разговора. Намджун его рассматривает. И это кажется таким непринужденным, совсем естественным. Не естественно то, что Сокджин голый в его постели. Но видеть Сокджина утром, сразу после того, как чуть сползает приятная завеса сонливости, — это то, что Намджуну давно доступно. Смотреть на Сокджина. Просто сейчас это кажется более интимным, вероятно. Намджун разглядывает проступившие синяки и думает, что это просто глазурь. Сокджин сладкий, а сладкое всегда нуждается в глазури как в завершающем элементе калорийной композиции. Он рассматривает крохотные родинки, которые, кажется, выглядят невинно. Сокджин такой… красивый. Но это слово такое пустое, его совершенно точно недостаточно, чтобы описать Сокджина полностью, передать прекрасную суть его натуры или внешних данных. Намджун умный, действительно умный человек, но ему не хватает ума, чтобы определить Сокджина каким-то одним понятием. Сокджин и его устройство включает в себя слишком много всяких мелочей, которые нужно прощупывать усердно, а узнавать — медленно и без излишней всполошенности. Наверное, он и вправду чертовски влюблен в него. И поэтому он видит только прекрасное и сосредоточен только на том, насколько Сокджин невероятен. Но для Намджуна это впервые. Впервые что-то настолько сильное и настолько объемное. Это сильнее его усталости, истощения и ненависти как к себе, так и к миру, в котором творится бесконечный балаган. Он подползает к Сокджину, как змей или крайне отвлекающий маневр, неловкими поцелуями двигается от плеча к лопатке. Он давит улыбку теплотой сокджиновой кожи, но улыбка — это естественная реакция на близость к Сокджину. Он гладит его вдоль позвоночника, уперев руку в кровать. Замечает, что оставил ему несколько царапин от самых нижних ребер до поясницы. Он оглаживает ягодицу, сжимает ее с силой, мнет. Для него это самый лакомый кусочек. Помимо красивого лица Сокджина, помимо его невообразимо обширно знания всего вокруг, задница — это лакомый кусочек. Намджун целует Сокджина от поясничной ямочки до той ягодицы, которую мнет. Кожа слабо пахнет намджуновым гелем для душа и их постелью. Он прощупывает Сокджина так же, как с раннего возраста прощупывал почву под ногами. Чтобы просто быть уверенным, что он действительно владеет этим. Что он твердо стоит на ногах и распоряжается тем, в какую сторону он хочет пойти. Что его желания вполне сбыточны. Что если он будет хорошим человеком, то ему никто не помешает идти вперед. Он ползет пальцами между сокджиновых ягодиц, задевает мышцы и улыбается, когда Сокджин поджимает ягодицы. Намджун все равно успевает заметить, что с прошедшей ночи Сокджин остался мягким. — Эй, — Сокджин по-тихому шипит, — подожди, пока я не договорю, ладно? — К черту твои переговоры, — Намджун кусает его за зад, кусает сильно. Сокджин взбрыкивается: — Полегче! Намджун отвешивает ему звонкий шлепок, и Сокджин вскрикивает — это точно слышно тому, с кем он говорит. — Черт бы тебя!.. Намджун! — Заканчивай со своим трепом, я сказал, — Намджун, демонстративно раздражаясь, поднимается с постели и берет свой телефон. Есть много вещей, про которые он забывает по собственной халатности. Он забывает о том, что у него есть мать. Есть пес. Есть обязанности. Он давно не говорил с Сато. Он давно не узнавал что-то и о чем-то, что не соотносится с Сокджином. Чувства для него — это не просто нечто, что делает его лучше. Это также неплохое прикрытие. И он прячется ото всех забот за любовью. За переживанием и смирением с тем фактом, что он по-настоящему любит кого-то в абсолютно взрослом контексте. Он знает, что мама наверняка в порядке. Что за его псом присматривает Чимин. И Чимин в принципе в Ильсане присматривает за многим, хоть ему и нужно позаботиться о своих щенках. Намджун знает, что с Сато все в норме, потому что отец никогда не позволит ему прозябать и плесневеть. Вот в чем дело. Без Намджуна мир действительно не обвалится. Без его вмешательства ничего не перевернется с ног на голову. Жизнь будет продолжать течь так, как текла до него. Он — не самая важная часть истории. Потому что он — не причина, по которой история каким-либо образом вершится. Он просто часть ее. Какая-то крупинка из миллиона прочих. Это просто жизнь. Без драм никуда, без опасности никуда, но это просто жизнь. И не нужно воспринимать ее вот так — враждебно и напряженно. Нужно просто позволить ей… быть. Быть жизнью, брататься с судьбой, не избегая предназначения. А предназначение — это также что-то простое и незатейливое. Есть ты, и ты можешь быть сыном, братом, мужем или отцом. Но это не то, что делает тебя тобой. Это обычные роли. И ты делаешь эти роли сам, составляешь их, придаешь им смысл. Твое предназначение заключается в том, что ты должен жить. Несмотря ни на что. Ты должен жить, потому что жизнь — это то, в чем мы все хороши. И аналогично, плохая жизнь или хорошая жизнь, но это также обычные роли для нее. Она — это факт, но да, перед фактом тебя ставят всегда не самым удачным образом. Он садится за стол и ждет, пока его телефон включится. Он трет лицо, похрустывает шеей, выпрямляет спину. У него есть несколько непрочитанных сообщений от Чимина, и по большей части они все какого-то хитрожопого содержания. Он набирает Чимину и сначала даже не догоняет, что между ними разница в семь часов. Его внутренние часы всегда были сбитыми, и адаптироваться к новому течению времени просто. Чимин отвечает, и его голос звучит слишком радостно. Подозрительно радостно. Намджун в первые минуты совсем не напрягается. — Долгих дней королю! — кричит Чимин, и Намджун удивленно отодвигает телефон в сторону. — Слишком радостно, — отвечает он. — Намджун, — Чимин несдержанно хихикает, смех звучит естественно, но слишком возбужденно, — мир слишком прекрасен, чтобы быть в нем самым безрадостным дерьмом, понимаешь? Мир охренительно прекрасен. Намджун хмурится, но прислушивается к тому, как звучит Чимин. Когда Чимин пьян, его язык мягок как зефир. Он говорит иначе. Чуть спокойнее, размереннее. Он как будто главный человек на планете, и он буквально познал все тяготы жизни. Когда Чимин пьян, он знает все. — Как дела? — это просто вопрос, но в качестве проверки на вшивость. — Дела? Прекрасно! — Намджун слышит щелчок, а затем громкую затяжку. — Я навещаю щенят, а они прелестны, знаешь. Такие крохи. Ями тоже прелесть. Знаешь, он науч… — Ями? — Ямазаки. — Почему ты называешь его Ями, боже, это чертово кощунство. — Разве кощунство — это не упоминать бога всуе? — Пак Чи, — бросает Намджун. — Пак Чи? Мне нравится, знаешь, да, звучит неплохо, звучит здорово на самом деле, как уменьшительно-ласкательное, но немного напоминает еду, и я набрал в весе, то есть ты пытаешься ткнуть меня в то, что я поправился? Или ты был настолько внимательным, что заметил, что я поправился, и теперь по дружбе тонко намекаешь мне на это, чтобы не задеть мои чувства? Ты чертов стратег, Ким Намджун, ты стратег, ты знаешь об этом?.. Пока Чимин лопочет, Намджун перебирает те состояния, которые могут вызвать такую разговорчивость. Если бы Чимин накурился, он бы не пиздел так много и так быстро. Здесь что-то другое. — Чимин-и, — Намджун прерывает его информационный поток, — Чимин-и, эй. Ты что-то принял? Чимин ненадолго замолкает. — Пак Чимин. Чимин неловко и неуместно посмеивается: — Да, я слышу тебя. — Ты в порядке? — Да, все под контролем. — Нет, я спрашиваю, все ли внутри у тебя в порядке. Что ты принял? — Ничего, правда я… — Ты не один? — Юнги в другой комнате, я ушел, потому что ты позвонил, а я люблю с тобой говорить, потому что ты умный, а всем нравятся умные мужчины, которые к тому же могут достать что-то с самой высокой полки… Он говорит через сомкнутые зубы. Чимин говорит через сомкнутые зубы. — Ты пьешь воду? — спрашивает Намджун. — Что бы ты не сдолбил, ты должен пить воду, ладно? По глотку, не пей слишком много, иначе тебя стошнит, и хреново будет намного быстрее. — Да, я знаю, я знаю, все действительно в порядке. — Что ты принял? — снова спрашивает Намджун. — Послушай, — Чимин быстро дышит, — я хочу сказать, что вы можете остаться там. Вы можете спокойно отдохнуть, потому что здесь все тихо. В Ильсане, в этом чертовом городе цветов и любви, все в порядке. Если что-то изменится, я сразу же сообщу, но все действительно в порядке. Я отвечаю за этот город, пока тебя нет. — Да, но ты под кайфом. — И если что-то случится, пока тебя нет, я исправлю это. Я гребаная синица, Намджун, я сам решаю, кто может меня нагнуть. А эти суки могут просто сглотнуть, потому что я нихрена им не отдам. Ты понимаешь меня? Доверься мне. Отдохни. Я сделаю все, что потребуется. Просто… — Чимин переводит дыхание, — отдохни. Вы оба это заслужили. Сокджин обнимает его за шею сзади, мягко целует в висок. — Чимин-и, — Намджун стискивает зубы, — расслабься сегодня, ладно? Но когда почувствуешь, что начало отпускать, скажи об этом Юнги. И не будь один, хорошо? Выпей пива, посмотри комедию или собери остальных и устрой вечеринку. Но не будь один. Пожалуйста. Будь внимателен. — Да. Внимательность, да, я понимаю. — Сосредоточься на этом, идет? Ты должен быть внимательным. — Намджун коротко гладит Сокджина по ладони, которую тот устроил на его шее. — Я люблю тебя и ты прекрасно справляешься со всем. Я серьезно. — Ты так думаешь? Я действительно переживаю по этому поводу, я хочу, чтобы ты гордился мной. — Пак Чимин, — Намджун глубоко вдыхает. — Да? — Ты прелесть. И Чимин смеется. Звонко, по-детски. Но он смеется, и это заставляет Намджун снова понемногу расслабиться. Чимин никогда не перебарщивает. Его внутреннего контроля всегда достаточно настолько, чтобы не переборщить. Будто что-то внутри него понимает и осознает, сколько и чего было не сделано и за скольким надо еще проследить. Итак. Намджун пытается понять, что за дерьмо происходит. — Ты звучал обеспокоенно, — Сокджин выпрямляется и начинает гладить Намджуна по голове. — Что стряслось? Намджун запрокидывает голову, упираясь затылком Сокджину в живот: — Ничего непоправимого. Он чувствовал душевную полноту, и это почему-то щемило его сердце. Оно билось быстро, даже, кажется, слишком. Словно он спокойно лежал на кровати, смотрел в занавешенное темным тюлем окно… За этим окном было лето. Листва шелестела, терлась о ветер, и это напоминало ему звуки разбивающихся о листья капель дождя. За окном, там, где он лежал в умиротворении, было прохладно. Если бы он начал шевелиться, он бы точно начал потеть. И он лежит без движения, просто смотрит в окно. Но его тело требует каких-то действий. Его разум не подбрасывает идей для посредственных свершений, но его тело… Оно хочет двигаться. Как будто ему двенадцать, и его тело нещадно требует приключений, чтобы познать этот мир. Он поднимается, включает вентилятор, падает обратно на мягкость пледа, которым застелена постель. И его сердце бьется быстро. Так быстро, что сбивает дыхание, и дышать становится действительно сложно. В его теле много энергии, но в его голове по стенкам черепа растеклась лень. Приятная лень, которой ты вознаграждаешь себя за какую-то сложную работу. Но тело привыкло к работе. И оно снова требует действий, требует того, чтобы им воспользовались правильно. Эту энергию необходимо направить в нужное русло. Странно и забавно, но создается ощущение, словно у Намджуна только два состояния — депрессивное и маниакальное. Но он не решится ставить диагнозы и позиционировать себя, как человека, у которого имеются психические отклонения. Ведь он здоров. В нем много сексуальной активности, и он удовлетворит это. В нем много депрессивной пассивности, но у него нет с этим проблем. Он просто… Да, он иногда склонен к глубокому погружению в себя, и этот анализ не способствует нормальной работе его радостных эмоций. Он бывает пустым изнутри, а бывает полным настолько, что становится физически больно от большого количества энергии, которая никак не расходуется. И тогда он сосредотачивает себя на чем-то. Позволяет себе увлечься какими-то вещами настолько сильно, что это походит на ненормальность. Но он нормален. Абсолютно нормален. Он повторяет себя это очень часто. Он сосредотачивает себя на мысли, что он абсолютно точно нормален. В нем нет отклонений. Совершенно никаких. Поэтому он сосредотачивается на том, что ему нравится быть нормальным с Сокджином. Намджун отгораживает себя от того, с чем не может справиться, просто потому, что это неизведанная территория. Ему — точнее взрослой его версии себя самого — не нравится изведывать новое. Именно это «новое» способно надломить его, уничтожить, разрушив до основания. — Намджун? Он не хочет копаться на этом берегу. Не хочет погружаться в проблемы на этой стороне. Ему не хочется исследовать что-то новое. Он запирается в своей голове, отбрасывает все и расслабляет мышцы. Наркотики помогали ему уходить от проблем. Они окутывали его счастьем, говорили, что необязательно прилагать массу усилий, чтобы жить вот так. Как животное, которое должно денно и нощно впахивать ради пропитания. Иногда он работал за еду. Делал какую-то работу, в течение которой его сознание отключалось. Полностью. Работали его мышцы, выполняя указания импульсов мозга. Он истощал собственное тело, но он не чувствовал истощения. Чтобы его прочувствовать, нужно снова начать работать головой. Чтобы понять, как прожить следующий день, как выжить в рутине, как не загнуться от голода, как не умереть от одиночества, нужно снова начать думать. Мысль — это берег, песок — это проблемы. И Намджун нырял в воду. Он погружался в нее, чтобы отдалиться, избавить от наваждения тленности дней. — Намджун, эй, малыш, — он не чувствует, как Сокджин трясет его за плечо. Наверное, в одной из жизней он был китом. Он был китом, которого выбросило на берег. Он не хотел выбираться из воды, но его выбросило. И он неминуемо гибнет. Это происходит медленно. Все начинается с жжения где-то в легких. Они будто раздуваются, расширяются, заполняя все тело, и это вызывает боль. Боже, почему ему так больно? Почему ему всегда становится больно, когда все идет хорошо? — Намджун, дыши, — Сокджин держит его за голову и плечи, — все хорошо, просто дыши. В жизни все всегда плохо или хорошо. Если ты сосредотачиваешься на том, что все плохо, ты действительно не замечаешь перемен, когда все становится хорошо, приходя в норму. Все просто выравнивается, исправляется и становится настолько терпимым, что легкость вызывает радость. Много радости, которую ты игнорируешь, потому что все плохо, и это единственное, что застревает надолго в твоем сознании. Ты не можешь ухватиться за мысль, что если сегодня все плохо, завтра все может быть хорошо. Ты думаешь только о том, что даже если завтра все будет хорошо, послезавтра все снова будет паршивым. И ты перестаешь видеть смысл в завтрашнем дне. Ты перестаешь видеть смысл абсолютно во всем, потому что все охренительно плохо, и ты никак не можешь это исправить. Твои родители любят тебя, но завтра они умрут, и тебя больше никто не будет любить так сильно. Вот, что он чувствует. Что все будет плохо. Сегодня все отлично, но завтра все будет охренеть как плохо. Он предчувствует это. Он делает глубокий вдох, выходя из оцепенения, и начинает кашлять. Порой он не контролирует дыхание, когда уходит в себя. Сокджин выглядит крайне встревоженным, на висках едва-едва поблескивает пот. Его рот приоткрыт, дыхание так же учащено, как и биение сердца. Вероятно, Намджун пугает его. Вероятно, только что Намджун выдал себя с потрохами, показав, что ему все еще бывает плохо. Он, откашливаясь, поднимается со стула, начинает ходить из стороны в сторону. Внутри, где-то под ребрами с обеих сторон, он чувствует жжение. Его глаза горят, а глотка сухая. Будто стенки глотки сейчас склеятся, притянувшись друг к другу, и он задохнется. Он пытается успокоиться. Все в норме. Он в порядке. Кажется, ему стало хреново от мысли, что Чимин под наркотой. Что наркотики близко. Что это дерьмо снова может вернуться, но не убить его, а очаровать по новой. Его сердца не хватит на наркотики и Сокджина. Когда Сокджин пытается подойти, Намджун выставляет руку вперед, останавливая его. Ему просто нужна минута. Он приведет себя в порядок. Боже, короля храни. Какого же хрена это постоянно происходит? Он, превозмогая внутреннюю боль, делает по возможности глубокий вдох, на секунду задерживает дыхание, а затем выдыхает. Перед глазами начинают плясать черные пятна. Он слышит, как дышит и как бьется его сердце. Он знает, что это такое. Знает, что сейчас его вырубит, и ему начинает хотеться спать. Он усиленно моргает, пытается дышать и считать одновременно. Он чувствует, как сильно потеет. Он опускается на пол, на деле — почти рушится на него. Сокджин практически подлетает к нему. Он гладит Намджуна по спине, что-то бормочет, но Намджун никак не может расслышать, что он говорит. Наверное, там ничего важного. Наверное, он может отключиться, чтобы чуть-чуть передохнуть. Наверное, он ничего не упустит, если ненадолго уснет. Ничего-ничего, да… Он закрывает глаза и куда-то проваливается. Его тело мягкое и теплое. Ему удобно. Он чувствует себя хорошо, и ему совсем не хочется просыпаться. Затем он ощущает медленные прикосновения чего-то влажного и слегка шершавого. Оно елозит по его коже, перенимая тепло. Странное ощущение, которое вызывает хмурость на лице, и Намджун бы нахмурился, но у него нет сил. Он пытается открыть рот, чтобы что-то сказать, но силенок не хватает. Это влажное и шершавое прикасается к его губам, и это приятно. Намджун ловит себя на мысли, что хочет вытащить язык, чтобы это прошлось и по нему тоже. Намджун еще не очень хорошо слышит, еще не пропало ощущение, будто он в берушах. Но ему тепло, и он не чувствует боли в теле. И это хороший знак. — Вот так, чувствуешь? Все хорошо, Намджун-а, все хорошо… Дыши ровнее, дыши, ребенок. Все в порядке, я держу тебя, все хорошо, отдыхай… Он ловит себя на мысли, что хочет лета среди зимы. Хочет погрузить ноги в разгоряченный песок на каком-нибудь берегу. А потом его начинают потихоньку шлепать по щекам, и он неохотно раскрывает глаза. — Не шевелись резко, — говорит Сокджин, нависнув сверху, — все в порядке, все хорошо. Намджун знает, что все хорошо. Он же не чувствует боли. Значит, все действительно в порядке. И ему не нужно ни о чем беспокоиться. Кое-как, но Сокджину удается его поднять, чтобы отвести к кровати и уложить под одеяло. Намджун чувствует сонливость, легкую тревогу. Его немного бросает в жар, а затем кожа покрывается мурашками, потому что его немного морозит. Всего немного. Сокджин ложится рядом и перетаскивает намджунову голову себе на грудь. Он обнимает, гладит по волосам. Намджун закрывает глаза и вздыхает. Кажется, вздох был похожим на всхлип. Сокджин игнорирует это. Он говорит, Намджун должен отдохнуть и здесь в постели им двоим самое место. Говорит, они никуда не торопятся. Говорит, Намджун умный, и организм устал от того, насколько он умный, вот таким образом стребовав перерыв. Отвратительно. Сегодня ты здоровый король, а завтра мочишься под себя, и никто из твоих подданных не заботится об этом. Намджун сжимает кулаки. Сегодня утром он хотел заняться с Сокджином ленивым утренним сексом, а в итоге упал в обморок. Не хотел рассказывать, что все плохо, а в итоге показал это во всех красках. Он позволяет Сокджину гладить и успокаивать и снова задремывает. Понемногу, но разрушение личности перестанет царапать взгляд и просто начнет вызывать отвращение. К этому Намджун относится как к данности, которую не может изменить. Она стала частью привычного мира. Природа заберет все ужасные следы, которые он оставил. Она безмолвно простит его и продолжит жить дальше. У оленя широко раскрыты глаза. Быстрым движением ему отсекают голову, снимают шкуру и рубят тело на несколько частей. В каждой из частей еще остается тепло жизни. Брошенное неподалеку сердце сокращается в последних движениях. Уходит не больше пяти минут, чтобы разделаться с оленем. Только сейчас он был жив, а теперь от него осталось лишь мясо и выброшенные внутренности. Между жизнью и смерть крайне тонкая грань. Намджун сильно вздрагивает и просыпается. Сокджина рядом нет, поблизости только небольшой клочок бумаги: «Скоро вернусь, сузуран, никуда не уходи». Намджун кивает записке, куда ему уходить? Он выпутывается из одеяла, идет в ванную. Наскоро принимает душ, чистит зубы, сбривает щетину. Надевает чистые трусы, зачем-то роется в своих вещах, потом снова их складывает. Он занимает свое время. Застилает постель, включает телик. Слушает французский треп, смотря в потолок. На экране разворачивается какая-то драма, Намджун понемногу втягивается, подрубив субтитры на английском. Сюжет бесхитростный — как раз самое то, чтобы не думать ни о чем, но оперативно сжечь время. Сокджин возвращается, когда Намджун уже запоминает имена всех героев и то, что бабушка главной героини была редкостной сукой, раз решила манипулировать ею посредством денег и угрозой заключения в психушку. На Сокджине серый костюм, белая рубашка без воротничка. Намджун провожает его глазами, лежа на животе, даже не поднимается и не ворочается, когда Сокджин валится на постель. В итоге Сокджин по-своему реагирует на бездействие: он заползает на Намджуна верхом и просто ложится. — Где ты был? — Намджун бурчит в сложенные руки, на которых устроил свою голову. — Нужно было кое-что уладить, это мелочи и это быстро, поэтому я воспользовался моментом, пока ты спишь, — говорит Сокджин ему в плечо, — но ты, видимо, нашел себе занятие, да? — Между прочим, Стефания невинный цветок это поганой семьи, — ворчит Намджун, говоря о сериале, — и ее сердце разбито, но она делает все, чтобы выжить и вместе с тем оградить от опасности то, что ей дорого. — Боже, какие глубокие драматические потрясения, — Сокджин смеется ему прямо в ухо, и Намджун начинает копошиться, чтобы сбросить его с себя. В результате коротких перепихиваний Сокджин все равно ложится сверху, придавливая Намджуна спиной к кровати. Они обнимаются, но потом Сокджин слышит, как желудок Намджуна начинает урчать, и это вызывает у него легкий смех. Он заставляет Намджуна подняться, одеться и выйти на улицу. На улице достаточно тепло для пеших прогулок, не обремененных свитерами и шарфами. Сокджин не держит его за руку, идет впереди, но периодически оглядывается, чтобы подмигнуть или немного пококетничать иным способом. Они заходят в небольшой ресторанчик, в котором больше пахнет завтраками, а не обедами. Сокджин позволяет Намджуну выбрать столик подальше от чужих глаз. Намджун успевает стянуть куртку и усесться, Сокджин снимает пальто и из внутреннего кармана вытаскивает бумажник. И он выглядит новым — это ясно по целой блестящей коже, на которой нет ни единой трещинки или потертости. Намджун хмурится, и Сокджин говорит, что купил ему этот бумажник. Это мелочь, потому что куда важнее то, что внутри: Сокджин взял на себя смелость обналичить некоторую сумму со счета Намджуна. Что-то типа первой профполучки. Ставка, жалование — и все с припиской «короля». Намджун кривит рот, уж это сложно сдержать. Помимо прочего негодования. Он двигает бумажник в сторону, упирает локти в стол и пялит в окно. Разглядывает тех, кто проходит мимо, и тех, кто сидит за столиками на улице. Здесь уютно, от летучих приятных ароматов желудок заинтересованно дергается, сокращаясь. К ним подходит официант — высокий парень в шоколадно-коричневом фартуке поверх кремовой рубашки, рукава которой закатаны до локтя — и спрашивает о заказе, вероятно. Но он не обращается к Намджуну из официантского этикета или «может, ты закажешь первым?». Он сосредотачивается на Сокджине. В смысле, это не тот случай, когда ты выглядишь хуже, чем твой друг, и людям, встречающим тебя, стыдно смотреть на твою морду. В смысле, это тот случай, когда твой друг кому-то нравится, и тебя просто игнорируют. Глаза официанта буквально впиваются в Сокджина. Обсасывают его от макушки — каждый темно-каштановый волосок — через плавность линий лица к плечам, облаченным в пиджак. Взгляд вжимается в сокджиновы пальцы. В эти косточки, что изнутри как стебли роз с оборванными шипами. Официант поднимает глаза к лицу Сокджина, и уголки его губ слегка подрагивают. Кажется, напрашивается чуть сладковатая улыбка внезапно возникшей симпатии. Официант игнорирует Намджуна. Не поворачивается к нему, не бросает взгляд в его сторону. Как будто Намджуна просто нет рядом. Сокджин что-то уточняет по меню, официант наклоняется, улыбается, кивает. Очаровашка. — Мы сменим официанта, — говорит Намджун. — В каком смысле? — Сокджин резко поднимает взгляд с меню на Намджуна и непонимающе хмурится. — В прямом, пусть нас обслужит девушка, — Намджун хватает бумажник и разводит руки в стороны. — У них нет девушек в обслуживающем персонале? Они что, гребаные сексисты, а? — Что случилось? — Сокджин коротко стреляет глазами с Намджуна в сторону официанта, приоткрывшего рот. Намджун вытаскивает несколько купюр из бумажника, сжимает их между двумя пальцами и, демонстративно ударив локтем по столу, небрежно подает их официанту: — Here’s the money, and now fuck off, and let the girl serve us. — Pourquoi ne pouvez-vous pas juste agir comme une personne normale? — Сокджин недовольно захлопывает меню и злостно шипит, сомкнув зубы. — Don’t you dare switch to fucking french to insult me, — Намджун для пущего устрашения раздраженно тычет в Сокджина пальцем. — Я сказал, мы меняем чертового официанта. Сокджин сжимает зубы и делает это очень сильно — Намджун замечает, как у того начинает ходить желваки. Сокджин сглатывает что-то едкое, что-то ядовитое, что он не озвучил, переступив, кажется, через себя и свою гордость. Пустяковая ситуация. Сокджин делает глубокий вдох, а затем придает лицу чуть более расслабленное выражение. Он извиняется перед официантом, объясняется с ним, указывая на то, что протянутые деньги действительно можно забрать. Как только парень отходит от стола, Сокджин недовольно усмехается. Усмешка едкая. — И что это? — Его морда начала портить мне чувство аппетита, — Намджун отводит глаза в сторону, но отвечает быстро и крайне уверенно. — Раз уж у меня столько денег, пусть меня обслужит человек, которого я выберу сам. Сокджин качает головой, а потом говорит, что для человека, который знает, какой может быть работа официанта, Намджун ведет себя как кусок отборного дерьма. Но Сокджин также отчасти понял, почему Намджун вспылил. Сокджин взрослый человек, который прекрасно разбирается в том, насколько высок уровень заинтересованности направленного на него взгляда. Они делают заказ, точнее Сокджин делает заказ за двоих. И чтобы разрядить обстановку, Сокджин говорит, что один из самых распространенных завтраков в Париже — это хлеб с маслом, и багетом все не ограничивается. А во Франции пекут много разных видов хлеба. — Например, Boule de Pain, — Сокджин разрезает блинчик с соленой карамелью, — он не черствеет так же быстро, как багет, поэтому выбрать его — это самый оптимальный вариант. И сверху можно намазать конфитюр. Это чертовски вкусно, — он, кажется, смущенно пожимает плечами. Он пытается разрядить обстановку. Намджун молча жует, смотря на кофейную пенку в стакане прямо перед собой. Сокджин рассказывает об изюме в pain aux raisins, о масле в brioche и о жемчужном сахаре в chouquette. Сокджин очарователен в стремлении расправить подогнувшийся в связи с ситуацией край. Ему явно не нравится, что Намджун молчит. Но на деле Намджун выжидает. Он молчит, потому что молчание сейчас — не такой уж и плохой выход. Ему, наверное, нужна минута-другая, чтобы смириться с тем фактом, что, вероятно, подобные поползновения в сокджинову сторону будут регулярными. Ну, ничего не поделаешь с тем, что Сокджин действительно свет в конце гейского тоннеля, и эти ублюдки пытаются мчать на него. А потом Намджун говорит это вслух. И Сокджин заразительно смеется. Намджун постоянно о чем-то размышляет. Это часть его личности, которая развивается отдельно, самостоятельно. Она делает его лучше или делает хуже, но она кормится его восприятием ситуаций. И в результате она выдает мыслительный итог. Намджун думает, эта часть может убить его, но она также может спасти от потенциально опасных ошибок. В том, что ты постоянно думаешь и анализируешь, нет ничего плохого. Но порой это загоняет тебя в тупик, в какое-то подобие лабиринта. И ты остаешься там совершенно один. Ты не можешь выбраться, ощущение, что ты заблудился и ты чертовски одинок, не покидает тебя. Это сложный период. Такой же сложный, как осознание того, что ты гей или что твое тело не соответствует тому, что ты думаешь о себе. Все в мире сложно. Познание себя, стремление понять, чему ты принадлежишь и к чему лежит твоя душа, все это сложные вещи. И ты приходишь к ним не сразу. Все в твоем мире строится не по щелчку пальцев. Намджун часто думает о том, что делает его самим собой. Это люди или то, чем он живет, какого образа в жизни в целом придерживается. Это то, как он одевается, или то, как и что он говорит. Каждый человек — это совокупность внешних и внутренних показателей. То, как ты воспринимаешь некоторые вещи, как ты относишься к окружающим, то, к чему ты стремишься. Твои цели являются результатом твоего характера. Ты можешь создавать музыку не потому, что хочешь стать знаменитым. Ты создаешь ее, потому что хочешь заработать. Если ты хочешь оставить что-то после себя, если ты хочешь стать той частью мира, имя которой будет известно. В обратную сторону, но твои цели аналогичным образом характеризуют тебя. Ты хочешь защитить свою семью, потому что они не просто часть тебя. Они буквально все, что есть в этом мире из не дорогого, но в крайней степени бесценного. Твой выбор определяет тебя, а ты — его, и все вот так связано. Промежуточные измышления всегда разбавляют повествование, но зачастую не лучшим образом. Наверное, будь Намджун действительно чуть глупее, его история была более сухой и конкретной. Но все не так. Просто потому, что он Намджун. И это стоит принять в качестве твердого факта. Что делает мужчину мужчиной, а женщину — женщиной? Есть ли какие точные определения всего того, что происходит? Ты просто делаешь то, что делал до этого, но изо дня в день, и это теряет смысл. Если тебе говорят каждый день, что ты женщина, которая должна выглядеть соответствующе, ты принимаешь это в качестве данности. Ты перестаешь сопротивляться, потому что разрывать шаблоны всегда сложно. Ты заходишь в магазин, и отделы там всегда поделены надвое. На мужское и женское, как все в мире, построенном на стереотипизации поведения. Это то, каким образом в прошлом нас, вероятно, гендерно разграничивали. Но общество меняется. Это ему и положено делать. Видоизменяться и эволюционировать. Отказываться от старого планомерного, подписываясь на автоматизм обновлений. Люди отдавали предпочтения молодым ведущим на телевидении, потому что люди преклонного возраста мысленно возвращали их к той консервативности, от которой по большей части население отказалось. Людям удобнее не обращать внимания на то, что они сами подталкивают себя к переменам. Если ты гадишь сидя, это делает тебя женщиной? Если ты более тонкий и элегантный, это делает тебя женщиной? Если ты любишь мужчину, это делает тебя женщиной? Есть множество вопросов, которым ты не придаешь значение. Но ты сталкиваешься с этим ежедневно. Женщины бьются за себя, но некоторые мужчины отказываются от борьбы. Женщины бьют себя в грудь, когда их насилуют, они подбивают всех на абсолютное свержение патриархата. Они говорят, мужчины агрессивные животные, которых нужно круто потеснить в этом мире. Но они забывают о том, что мальчишки не рождаются с осознанием того, что им нужно сделать, чтобы стать настоящими мужчинами. Мужчин тоже насилуют. Их тоже, сука, насилуют, и они не могут переступить через себя, чтобы придать это дерьмо огласке. Они должны быть крепкими, должны быть стойкими, должны много зарабатывать, должны содержать семью. Они должны делать много чего, чтобы никто из их окружения ни в чем не нуждался. Все дело в том, серьезно, все дерьмо всегда было в одном и том же: в реальности давлению подвержены все. И оно губит всех одинаково. Они с Сокджином обсуждают это все оставшееся время. Гомосексуализм вышел за рамки ориентации. Это стало пропагандой. Кто-то воспринимает это за возможность заявить о себе и потребовать расширения прав, кто-то воспринимает это за прямое навязывание. Вроде как быть геем — это охренительно круто, будьте геями все, потому что быть натуралом — это полное и совершенно тупорылое дерьмо. Как будто быть натуралом — это быть тупым качком, который не знает ничего, кроме привычного понятия спорта. Ориентация — это личное дело каждого, никто не имеет права вмешиваться в это, чтобы разрулить. Это все полное говно. Абсолютно и точно полное дерьмище. Ты можешь любить того, кого хочешь любить, и это не определяет тебя как мужчину или как женщину. Ты можешь красить ногти, и это не определит тебя как мужчину или как женщину. Носи стринги, платья, юбки, чулки, носи пиджаки и брюки. Делай все, что тебе угодно. Потому что ты можешь глубоко страдать, если не даешь естественности своей натуры выйти на свободу, если не даешь себе волю. Намджун говорит, если Сокджин хочет примерить чулки, это его дело. И в действительности он может сделать это. Потому что это его право, его интересы. Все в мире подчиняется только тебе. Нет такого говна, как судьба или «сделай это, потому что это верно для общественности». Сделай то, что характеризует тебя. Следуй за собой и своим сердцем. Это единственное, что имеет значение. Только ты. Просто пойми это, и ты обретешь свободу от давления и зависимости от общечеловеческого одобрения. Ближе к девяти вечера Сокджин прерывает их беседу и говорит, что сегодня им нужно посетить театр Вивьен. Это не театр в буквальном смысле слова. Театр «Двух шагов». Это можно назвать метафорой или можно назвать подпольным клубом по сомнительным интересам. Но Сокджин говорит, что это прекрасное место, где каждому находится место и где каждый может быть самим собой без каких-либо ярлыков. Сокджин подбирает Намджуну подходящий костюм, приводит его волосы в порядок. Намджун разглядывает его лицо, пока тот колдует над внешним видом, и думает, что Сокджин выглядит очаровательно, когда занимается какими-то мелочами, которые очень ему нравятся. Когда они выходят из номера, Намджун понимает, что Сокджин не надел пиджак. Театр Вивьен — это место, где ты можешь найти наркотики, алкоголь и пару на ночь. Это красивая постановка, посетить которую ты можешь с партнером или партнершей вне зависимости от того, мужчина ты или женщина. Это место… Оно комфортно для Сокджина — с его же слов — потому, что здесь он может поцеловать мужчину, и никто не оглянется на это, чтобы обсудить и осудить. Фактически два шага могут быть однополыми, и в этом вся соль. Они сдают пальто, выпивают по бокалу шампанского. Намджун не отнимает руки от сокджиновой талии, не отходит далеко. Сокджин чувствует себя спокойно и свободно. Его тело ощущается расслабленным и привычно мягким. Он — не маленькая лягушка в огромном болоте. Он — акула в океане, который давно изведан. В этом есть свое очарование. Есть своя прелесть. Он здоровается с теми лицами, которые ему, судя по всему знакомы. Он знакомит их с Намджуном, но Намджун не пытается запоминать имена. Он улыбается, пожимает руки, не волнуется. Он — достойное сопровождение. Он — достойный партнер. — Можно твой пиджак? — тихо спрашивает Сокджин. — Здесь тепло, — Намджун немного хмурится, — и ты мерзнешь? — Нет, просто… — Сокджин едва-едва улыбается, бегает глазами по людям и интерьеру, — просто хочу твой пиджак. Намджун снимает его и держит, чтобы Сокджин мог забраться в рукава. Но Сокджин просто стоит. Затем слегка подергивает плечами, намекая. И Намджун понимает намек, набрасывая пиджак на чужие плечи. Сокджин чуть поворачивает голову в сторону, и Намджун видит краешек губ, растянутых в улыбке, и прикрытые глаза с тонкими опущенными ресницами. Он целует Сокджина в щеку и задерживается на коже. От Сокджина чертовски приятно пахнет, но теперь его запах перемешивается с ароматом парфюма Намджуна. Намджун думает, в этом есть своя романтика. Особый ее вид, когда она только расцветает и показывает свой цвет. Как оказалось, это действие с пиджаком имеет свой скрытый смысл. Он был скрытым для Намджуна, но не для Сокджина и остальных. Намджун понимает это, когда оказывается среди людей, аккуратно и порядково столпившихся, чтобы посмотреть на танцоров. И смысл раскрывается. Все оказывается предельно простым. В этом театре нет ярлыков, нет шаблонов или стереотипов, но они обыгрываются. Умело, тонко и осознанно. Танцоры выглядят забавно: лица мужчин наполовину просто являют естественность половой принадлежности, наполовину — накрашены, намакияжены для акцента на том, что присуще женщинам; лица женщин наполовину накрашены и намакияжены, наполовину — нарочито подчеркнуто выделяя пышность бровей и остроту скул и челюсти. Мужская половина просто в рубашке, женская половина — с наброшенным на плечо пиджаком. И все это в одном и том же человеке. Но дело в том, что вся это история не о сочетании мужского в женском и женского в мужском. Это история о том, что есть часть, которая дает, и часть, которая принимает. Просто в обществе это что-то вроде «мужчина и женщина», «активный и пассивный». Жизнь не должна терпеть наклонения, и чтобы показать это, нужно всего лишь сделать два шага: переступить границу и шагнуть в сторону, которую ты выбираешь. Сокджину по-настоящему нравится это. Он любуется тем танцем, который разворачивается прямо у него на глазах, но Намджуну, если честно, по большей части плевать на то, что происходит вокруг. Ему просто нравится смотреть на реакции и эмоции Сокджина в этой ненавязчивой ситуации. Вот и все. Флоренция говорила, эмоции — это всего лишь информация, которая помогает человеку понять себя и свою реакцию на происходящее. За них нельзя цепляться. Через эмоции нужно проходить сквозь. Нужно профильтровать их через себя, а затем отпустить. Потому что информационный поток не заканчивается никогда. Эмоций в жизни будет чертовски много. Это тот урок от Флоренции, который Намджун до сих пор не усвоил. Они выпивают еще, танцуют вместе. Сокджин ведет себя крайне тактильно. Он постоянно улыбается и стреляет глазами. Весь чувствительный и легкий. Он очарователен. Это то, что может надоесть людям, если постоянно повторять. Но Сокджин очаровательный. И Намджун определенно имеет особую слабость к этому. К участи быть очарованным кем-то настолько сильно. Намджун ведет себя чуть более открыто, если замечает, что кто-то бросает на Сокджина взгляды. Намджун часто целует его, постоянно каким-либо образом касается его тела. Постоянно следит за тем, кто и как приветствует Сокджина. А Сокджин ведет себя так, словно он птенчик, и он так радуется, будто только начал постигать этот мир. Затем они находят Вивьен. Она передает Сокджину мешочек, который похож на те, в коих хранят подвески. Их разговор короток, видимо, в нем только что-то общее и неопределенное. И после этого они задерживаются в театре недолго. Сокджин начинает ненавязчиво намекать на то, что им следует благородно удалиться. Что делает мужчину мужчиной? Возможно, это оружие, немного виски и пачка денег. Что делает наркомана наркоманом? Наличие наркотика в кармане делает тебя зависимым? Или ты просто человек, который хочет попробовать что-то новое? Они заезжают в какой-то магазинчик, и Сокджин выскакивает из такси. Его нет минут пять, может, даже семь. Он возвращается с бутылкой воды и тремя пачками жвачки разных вкусов. И Намджун не понимает, в чем смысл подобной закупки, до тех пор, пока они не заходят в номер и не закрывают дверь. Сокджин снимает пальто, вытаскивает полы рубашки из-под ремня и садится на кровать. Он раскрывает ладонь, в которой мешочек, и говорит: — Я попросил у Вивьен кое-что для нас, но, наверное, это было поспешным решением. Сначала стоило бы обсудить все с тобой. Намджун опускается на колени перед Сокджином и, упирая ладони в его колени, заглядывает в глаза: — Что-то случилось? Сокджин качает головой и вытаскивает из мешочка пакетик. В зип-локе четыре розовые таблетки. Намджун впивается в них взглядом. — Это экстази, — говорит Сокджин, — и я хотел попробовать это с тобой, но я был эгоистом, потому что совершенно забыл о том, что в прошлом тебе было тяжко с этим дерьмом. Намджун осторожно берет этот пакетик. Держит его так, словно одно неловкое движение может привести к крупному ожогу. Он глубоко дышит. Здесь четыре таблетки. Две возможности сойти с ума от удовольствия, помноженные на два. Его ладони начинают понемногу потеть. Это страх, смешанный с предвкушением. — Ты знаешь, как они действуют? — Намджун поднимает глаза на Сокджина, и тот выглядит смущенным и уязвленным. — Знаешь что-нибудь об эффекте? — Это эйфоретик, — Сокджин отвечает крайне тихо. — Из-за него сжимаются челюсти и обостряются ощущения. — Ты действительно хочешь сделать это? — тон Намджун мягок и ласков, потому что сам Намджун не чувствует озлобленности или агрессии из-за того, что Сокджин взял это. — С тобой — да, — кивает Сокджин, — я хочу сделать это. Хочу расслабиться, и чтобы ты был расслаблен. Намджун мнет таблетки пальцами. В его желудке словно сворачивается скользкий змей, но он подсказывает ему, что он должен сделать. — Тогда ты должен будешь кое-что сделать, — Намджун поднимается и раскрывает пакетик, Сокджин кивает, — я достану две таблетки на сегодняшнюю ночь, но оставшиеся две ты спрячешь так хорошо, чтобы я ни за что не смог их найти. Ни при каких условиях. Спрячь их охренительно хорошо. Ты обещаешь мне? — Обещаю, — Сокджин забирает зип-лок, — ты не узнаешь. Намджун выходит из номера, пока Сокджин прячет таблетки. Намджун знает себя. Он знает, что если проснется в плохом настроении, ему крышка. Потому что он будет думать о том, как сильно он хочет принять еще. Но это первый раз для Сокджина, и ему следует сосредоточиться на ком-то кроме себя. Это обычная розовая пилюля. На первый взгляд. Одна таблетка в целом держит от шести до восьми часов, объясняет Намджун. Сначала каждый из них примет по половине. Через час или пару часов они догонятся, приняв по второй. Намджун разламывает обе таблетки сразу же, чтобы потом не мучиться с ними и не обламывать кайф. Он дает половинку Сокджину и следом вручает стакан воды: — Это первый твой раз, поэтому послушай меня внимательно, — Намджун вздыхает, потому что сердце уже бьется слишком быстро. — Каждого берет с разным промежутком времени, ты не должен думать о часах или переживать о них. Забудь про телефон. После первой половины ты почувствуешь эффект через полчаса или минут через сорок. Не волнуйся, ни о чем не думай. Просто расслабься и позволь этой малышке сделать свое дело. — Что я почувствую сначала? — Сокджин рассматривает свою часть. — Тебя, вероятнее всего, начнет мазать, — Намджун улыбается и пожимает плечами, — но у тебя все еще есть время, так что прими ее и сходи в душ. Много шмоток не цепляй, лучше обойдись боксерами. Потому что потом, когда тебя возьмет, станет чертовски жарко. Если что-то случится, ты должен позвать меня. Я буду здесь. И я помогу. Ничего не бойся и не паникуй. Я все исправлю, если что-то пойдет не по сценарию. Сокджин кивает, кладет таблетку в рот и запивает ее. — Поплескайся полчаса, — Намджун запивает свою половину, — а затем выходи, тебе нужно будет пить много воды. Нужно будет разгонять это по крови. Хорошо? — Хорошо, — Сокджин начинает раздеваться на ходу. Кайф — это то, о чем Намджун не может говорить без содрогания. Его сердце начало биться намного быстрее еще до того, как он съел половину таблетки. Его челюсти начали сжиматься еще до того, как настиг эффект. Есть несколько вещей, которые он знает: восприятие слов под экстази меняется. Люди не говорят о том, что пробуждает в них ненависть к себе. Они не говорят о том, что может уничтожить их удовольствие. Но они говорят о проблемах, о том, что их беспокоит, потому что в этом состоянии они действительно могут все решить. Они могут обсудить все с теми, с кем принимают, и уладить все неурядицы. Потому что никто не обидится на правду. Ты примешь ее настолько мягко, настолько прозрачно и тепло, даже если характер этой правды охренительно негативный. Но ты решишь все с легкой душой и совершенно открытым сердцем. Ты не возненавидишь человека за прямоту, не упрекнешь его в чем-то. Вы просто… будете безгранично любить друг друга. Вы будете обниматься и на самом деле любить друг друга. Очень сильно. Вот в чем прикол этого наркотика для Намджуна. Он зажевывает жвачку, открывает окно и закуривает. Его организм давно чист, так что он не может предугадать свою реакцию. Велика вероятность, что он мало что почувствует с первой части. Потому что он годами сидел на всяком дерьме. Да, все давно вывелось. Но, наверное, привычные тогда ощущения больше никогда не будут такими пестрыми. Он курит одну за другой, но не обращает на это внимание. В один момент его спина понемногу начинает покрывается тонким слоем пота, его руки становятся холодными и влажными. Он бессознательно жует жвачку чаще, интенсивнее, стискивая челюсти с каждым жевком все больше и больше. Его глаза начинают чуть-чуть бегать от одного объекта к другому. Он подергивает ногой, отстукивая какой-то веселенький ритм. По телу разливается теплое удовольствие. И оно ни с кем не сопряжено. Он чувствует легкий восторг. Немного энтузиазма. В нем появляется энергия, он ощущает ее скопление внутри себя. И это потрясающе. Потом его осеняет, что он должен бросить сигарету. Его может вырвать. Многие вызывают рвоту под экстази, потому что затем это еще больше разгоняет тебя под наркотой. Но Намджун ненавидит блевать под этим делом. Это все портит, по его мнению. Он жует и жует, наливает себе воды и делает несколько глотков. Пить хочется и нужно, но слишком много пить нельзя: жидкости под экстази вообще не выводятся. Ты не хочешь и не ходишь в туалет. Вообще. Под мефедроном припирает срать, но поссать ты не сходишь. Так что если переберешь с водой, тебя вывернет. Намджун включает музыку на телефоне и делает громкость на максимум. А потом он слышит, как Сокджин зовет его, постанывая. Намджун сдерживает нервный смех, быстро открывает дверь: Сокджин стоит одной ногой на коврике, а другую никак не может вытащить из душа. Он прилип щекой к запотевшему стеклу, глаза закрыты, грудь дрожит из-за усилившегося сердцебиения. — Детка, эй, — Намджун хватает полотенце и оборачивает его вокруг Сокджина, — ты слышишь меня, да? — Намджун, — произносит Сокджин на выдохе, — вода такая невероятная, но я не могу… Я хочу выйти отсюда, но у меня не получается. — Все нормально, птенчик, — Намджун наскоро обтирает его, — все охренеть как круто, сейчас мы возьмем халат и пойдем в комнату, не переживай. — Вода была такой приятной, клянусь, я видел каждую каплю, потому что мое зрение… — Сокджин делает глубокий вдох и раскрывает глаза, — боже, нет, потри меня еще, это полотенце просто… Намджун смеется, но Сокджин закатывает глаза от удовольствия, когда Намджун снова касается его кожи повлажневшим полотенцем. Он кое-как помогает Сокджину натянуть трусы, выводит его из ванной и сажает на кровать. — Как ты? — он мнет сокджинову руку. — Говори со мной, детка. Сокджин практически не открывает глаза. Он делает длинные вдохи носом, почти каждую секунду постанывая от удовольствия. Намджун хватается за пачку жвачки, вытаскивает парочку и передает их Сокджину. Когда Сокджин разжевывает их, он стонет от того, насколько жвачка прекрасна на вкус. Экстази классная штука. Ты любишь мир, жизнь, все, что окружает тебя. Ты любишь и ты раним. Тебе нравится музыка, нравятся прикосновения, нравится говорить. Под экстази ты обожаешь говорить. Твои тактильные ощущения выступают чуть ли не на первый план. Экстази держит от шести до восьми часов. От шести до восьми часов ты просто тонешь в удовольствии. Понемногу, но Сокджин переползает Намджуну на колени. Намджун, ловко стянув халат, мнет его плечи, разминает предплечья, запястья и ладони. Сокджин, запрокинув голову, периодически говорит, что чувствует себя невероятно хорошо. Прекрасно. Восхитительно. Невозможно. Охуительно. Сокджин перебирает все эти слова, произнося так быстро, что Намджун ненароком начинает смеяться. Он гладит Сокджина по лицу, гладит по шее и груди. — Намджун, — Сокджин впивает ногти в его плечи, — боже, мне так хорошо, почему мне так хорошо, я просто… я не могу. — Нет, все хорошо, все отлично, — Намджун касается его щек, наклоняет голову Сокджина вперед, и Сокджин кое-как раскрывает глаза, — все так хорошо, правда, детка? Сокджин хнычет от удовольствия. Ему так нравится, но он совершенно не может подобрать слова, чтобы описать, что именно ему удается прочувствовать. Он просит Намджуна не останавливаться, просит не переставать касаться его кожи. Намджун, стиснув челюсти, напоминает Сокджину о том, что он должен жевать жвачку, иначе его челюстям к утру придет пиздец. Сокджин улыбается, когда слышит слово «пиздец». Намджун целует сокджиновы ключицы, и Сокджин говорит, что Намджун невероятный. Намджун прекрасный, восхитительный; Намджун умный, высокий; у Намджуна потрясающий голос и отличный член; Намджун смеется; у Намджуна великолепные пальцы, у Намджуна настолько сексуальный мозг, настолько сексуальный — Сокджин просто продолжает бормотать и бормотать, пока Намджун сосредотачивается на своем сердцебиении, — что если бы его можно было вытащить из черепной коробки, то Сокджин бы облизал его вдоль и поперек. Намджун ловит себя на мысли, что хочет облизать Сокджина. Так сильно хочет… просто облизать… просто облизать. — Сокджин, эй, — Намджун прикусывает кончик пальца Сокджина, который упирается в его нижнюю губу, — детка, я хочу… Я хочу облизать твою ладонь, ты слышишь меня? Сокджин спохватывается. На секунду Намджуну кажется, будто рациональность Сокджина снова вернулась на место. Сокджинов взгляд такой ясный и прозрачный. А потом Сокджин мелко начинает кивать. Намджун облизывает его плечо. Медленно, с явной оттяжкой. Сокджин на вкус как королевский десерт, и это так восхитительно. Намджун так чертовски сильно его любит. Намджун облизывает все, до чего может дотянуться. Затем Сокджину тоже хочется попробовать, и Намджуну приходится лечь. Для человека, который употреблял наркотики, рассказывать или описывать свой трип не всегда приятно. С наступлением фазы осознания ты немного сожалеешь, немного стыдишься, немного унываешь. По большей части унываешь. Пока они трипуют и запивают вторую половину таблеток, прошло около трех часов. Намджун подлавливает момент, чтобы: — Детка, ты хочешь рассказать мне что-нибудь? Хочешь чем-то поделиться со мной? Сейчас Сокджин ведет себя чуть более спокойно. Его все еще берет таблетка, но его ощущения уже более опознаваемы и конкретны. Он кайфует и он осознает это. Ему все нравится. — Да, есть… — Сокджин усердно жует жвачку, — я думаю, есть кое-что. — Расскажи мне, — Намджун опирается на расставленные позади себя руки, пока Сокджин елозит на его коленях: до этого они уже успели обсудить тот факт, что не смогут заняться сексом под экстази — даже если член встанет, что маловероятно, это не значит, что кто-то из них сможет кончить. — Я чувствовал себя никчемным, — Сокджин жует жвачку и смотрит на стену позади Намджуна, — я чувствовал себя некрасивым и глупым, я чувствовал, как сильно меня все не любят, и я не понимал почему, ведь мне так хотелось, чтобы меня просто кто-то любил, и чтобы я мог просто любить в ответ, но… Знаешь, я хотел быть лучшим. Я хотел быть лучшим не для того, чтобы мне завидовали, а чтобы хоть кто-то заметил меня. Мне хотелось наслаждаться жизнью, мне хотелось быть романтичным, — Сокджин делает глубокий вдох, воздуху не хватает, — но люди всегда только прицениваются, конкуренция, конкуренция — всегда только потенциал, никакой фактичности. Я хотел не так уж и много. Я желал не так уж и много мужчин, но они желали меня «из-за» и «потому что». А потом появился ты… Намджун чувствует себя странно и отлично одновременно. Он чувствует свое сердце мягким и горячим, он думает, что его сердце эластично, но его кровь — это рубины, забивающие сосуды и вены, и, наверное, его голосовые связки покрыты золотом, раз он совершенно ничего не может вымолвить в ответ. — Когда ты появился, я был так поражен, так поражен, понимаешь? Я никому не говорил, — Сокджин качает головой, — не говорил, что буквально хотел налететь с объятиями, потому что мне было так одиноко среди них. Но появился ты, такой же одинокий, такой же брошенный, и мне хотелось, чтобы ты стоял рядом, я хотел чувствовать твою поддержку, потому что если мы одиноки вместе, само понятие одиночества утрачивает силу, ведь так? Я хотел забрать тебя себе. Я хотел хоть раз создать что-то для себя, хотя бы дружбу, которую я могу заслуживать. Но ты так смотрел на меня, так смотрел, словно ненавидел, и это только сильнее меня подстегивало. — Сокджин, — Намджун широко улыбается. — Я хотел быть лучшим для тебя. Я больше не был готов к тому, что мне снова придется чувствовать себя никчемным. Я хотел выглядеть отлично, говорить отлично, подавать себя отлично. Я хотел, чтобы ты восхищался мной. Чтобы ты тоже хотел заполучить меня себе. Я хотел быть лучшим для тебя, — Сокджин быстро целует Намджуна в кончик носа, — знаешь, я так люблю твой очаровательный нос. Самый красивый нос из всех, что я видел. — Ты видел так много носов? — Намджун, улыбаясь, давит указательным пальцем на свой нос. — Но тебе нужен именно этот носик? — Только этот носик, — Сокджин округляет свои потрясающие губы, — клянусь. Они обнимаются. Намджун гладит Сокджина по спине, Сокджин продолжает касаться намджуновой кожи. Они наслаждаются друг другом. И, кажется, словно никогда не было и не будет момента прекраснее. Словно так много любви не будет никогда. — Удивительно, — начинает Намджун, и Сокджин немного отстраняется, чтобы иметь возможность смотреть в глаза, — как такие люди вроде нас смогли стать настолько близкими? Меня удивляет это. И удивляет так же сильно, как тот факт, что я владею таким мужчиной. Таким красивым, таким невероятно щедрым, таким заботливым и внимательным. Лучшим во всем, за что бы ни брался. Я могу держать за руку мужчину, который разбирается в искусстве, вине и кулинарных тонкостях одновременно, и чувствовать себя абсолютно счастливым. — Намджун целует его в губы, оглаживает большим пальцем щеку и улыбается. — Я могу целовать тебя, могу спать с тобой, могу заниматься любовью. И ты не исчезнешь. Ты не плод моей фантазии, но я плод твоих стараний. Я твое творение, Ким Сокджин, полностью твое. Сокджин приласкивается к намджуновой руке. Его глаза выразительно поблескивают. Намджуну впервые кажется, что Сокджин выглядит маленьким. Даже его кокетливые плечики. Сокджин маленький, и Намджун может спрятать его прямо меж собственных ладоней. Соорудить там небольшой домик. Или он может раскрыть свою грудину и пустить Сокджина греться у самого сердца. — Я так люблю твои пальцы, — Намджун касается тех сокджиновых пальцев, что до сих пор не пришли в норму. — Я всегда их ненавидел, — тоскливо говорит Сокджин. — Но теперь есть я, и я люблю их, — Намджун улыбается, — и так мы создаем баланс. — Равновесие, — улыбается Сокджин. Они болтают, смеются, слушают музыку, жуют жвачки, пьют воду и курят. Время, проведенное без эксцессов, — лучшее время. Они ложатся спать ближе к восьми утра. Намджун просыпается после полудня: Сокджин понемногу расталкивает его, чтобы улечься поближе и поудобнее. Он прямо-таки прилипает к коже, притирается, чтобы обеспечить себе тактильную зону соприкосновенческого комфорта. — Шило в заднице с утра пораньше? — спрашивает Намджун с улыбкой. Сокджин отвечает на удивление подавленно: — Уже давно не утро. Он немного смурной, от него слегка пахнет потом и втертой в кожу слюной. Его реакция после первого наркотического опьянения вполне нормальна. Перепад настроения едва-едва ранний, но в остальном все действительно протекает правильно. У него наверняка легкое недомогание, в голове пусто, настроение, скатившееся под самый ноль, маячит крайней степенью расстройства. Сокджину нужно отдохнуть, затем принять душ, выпить хорошего пива и ближе к вечеру социально встряхнуться. Намджун гладит его по голове, целует в макушку и нашептывает что-то мягкое и очаровательное. Сокджин посмеивается — тихо и призрачно. Он не выдает ответы вербально, но касается пальцами ребер и неуловимо целует где-то под грудью. Его организм уставший и измотанный, но ласка при подобных ситуациях тоже отлично подходит. Намджун задабривает его поцелуями, заласкивает прикосновениями и кое-как выгоняет из постели в душ. Сокджин тянет его за собой. Ничего удивительного, но в их совместности нет ни грамма пошлости. Есть немного семейности — того проявления знания друг друга, когда вы, не говоря ни слова, просто чувствуете, что необходимо вашему партнеру в данный момент. Есть немного интимности в робости вновь воссозданной тишины. Есть много того, что Намджун хочет высказать, но не решается в связи с отсутствием ощущения правильности подобранной секунды. Они натирают друг друга гелем для душа, шампунят волосы, негромко смеются, когда поочередно бьются локтями о стеклянную душевую створку. Говорить ничего не нужно. Они слишком переутомлены. Весь мир, все поступки и действия — все это тесно сопряжено со словами. Хоть что-то в этой жизни должно происходить без них. Чем чаще они повторяются, тем меньше смысла в них остается, и так было всегда. Слова понемногу превращаются в пыль, которую все чаще и чаще нужно смахивать. Иначе она наслоится тоннами и просто погребет тебя под собой. Позже Сокджин все же снова лезет в постель. Он не спорил с Намджуном, когда тот потребовал наготы. Сокджин, запрятав довольную улыбку, забрался под одеяло, улегся на живот. Улегся так, что под молочной пеной взбитого одеяло очаровательно округло вырисовался его изумительно приподнятый зад. Намджун сел в кресло напротив, по пути захватив пепельницу. Расставил ноги, развалившись. Плохому танцору мешают яйца, но что тогда мешает плохому королю? Сокджин устраивает подборок на подложенных руках и смотрит на Намджуна. Разглядывает. Не нагло, голодно и слишком увлеченно. Он смотрит так, будто пытается словить в намджуновой голове мыслительную загадку, будто пытается распутать какой-то сложный клубок перемешанных замыслов и идей. Намджун увлечен тем, как рассеивается дым в густом воздухе их номера. А затем в дверь стучат. Сокджин немного приподнимается и просит Намджуна открыть. Намджун хмурится, но тушит сигарету и отрывает зад от кресла. И ему вручают черную коробку. Большую черную коробку с черным бантом. Он хмурится еще больше, наскоро благодарит, закрывает дверь и поворачивается к Сокджину. Тот выглядит подозрительно воодушевленным. Словно уже успел наследить, а теперь довольствуется реакцией. Еще немного, и он захлопает в ладоши, думает Намджун. Он вручает коробку Сокджину, но тот говорит, что она уже вручена тому, кому изначально была предназначена. Проглаженная стрелка черных брюк под уложенной по шву рубашкой. Элементы костюма под крышкой черной коробки. Намджун касается ткани, и даже кончики пальцев чувствуют ее дороговизну. Пахнет магазином и тысячами евро. Подобное благостно сказывается на внешнем виде, но не на состоянии кошелька и чувстве гордости. — Ты опять за свое? — он поворачивается к Сокджину и его вид явно не говорит о том, насколько он рад. — Ты не так понял, — Сокджин отвечает сразу же, но из-за осаждения его плечи уже расстроено опускаются. — Не нужно… так реагировать, ладно? — Что не нужно делать, так это диктовать мне, как реагировать, и не намекать на то, что я несоответствующе выгляжу, — Намджун оставляет коробку на постели и снова садится в кресло: ему даже покурить толком в этой чертовой Франции не дают. Сокджин смотрит на бант, затем переводит взгляд в пол. Он не выглядит обиженным. Он разочарован и раздосадован. Он вложил в это иной смысл, но Намджун снова уловил только то, что хотел уловить с самого начала. Что с ним что-то не так, что его снова принижают. Что он, вероятно, выглядит хуже того мужчины, с которым Сокджину уже когда-то довелось переспать. Саморазрушение — это, в чем Намджун всегда будет хорош. У саморазрушения тоже есть цвет. И подарочный бант. На удивление. — Это было подарком, — Сокджин робко и смущенно тянется к крышке, накрывает ею коробку, — я просто хотел сделать тебе приятно. Мне хорошо с тобой, и я решил… оказать знак внимания. Я не подумал о том, каким образом это может быть истрактовано, — Сокджин натягивает одеяло выше, чтобы спрятать голые плечи. — Приношу свои извинения, мне следовало быть более осмотрительным. Все это походит на унижение, но не в отношении Намджуна. Сокджин просто сделал подарок. Обычная приятность для человека, который какое-то время приносил тебе радость и удовольствие. Это было благодарностью, которую Сокджин хотел выразить чем-то более реальным и материальным в сравнении со словами. И это можно понять и принять чуть более адекватно. Сокджин на глазах уменьшается в размерах от неловкости ситуации. Он съеживается под этим одеялом, заворачиваясь в него все больше и больше. Когда кончик его носа начинает краснеть, Намджун понимает, что дело попахивает солью. — Я примерю, — он берет коробку, на ходу целует Сокджина в лоб и уходит в ванную. Обыденность, житейские заботы, горести, страсти и прочее. В этом мало смысла, чтобы стать чем-то руководящим для человеческого существования. Необходимо найти утешение и надежду в вечных всеобъемлющих законах мироздания. Намджун повторяет себе это, чтобы не распыляться на лишнее, которое способно стать слишком личным и в итоге задеть. Сокджин преподнес ему подарок, и в этом нет ничего ущемляющего. Абсолютно ничего. Если Намджун сбавит обороты спеси, он поймет, распознает возросшую степень сокджиновой привязанности. Он замедляет пальцы, проталкивающие рубашку в брюки. Смотрит на себя в зеркало. В нем много от человека и все меньше от животного, которое просто пытается выжить. Сокджин делает его человечнее. Делает радостнее, местами беззаботнее. Сокджин открывает для него новый вкус жизни и запах свободы. Сокджин многое делает для него. Нельзя не признать, Намджун был бедным больным животным, терзаемым какой-то болезнью, которая заставляла его бродить одного, словно заблудшей овце. Болезнь стала очевидной спустя время, она — это страх. Он застегивает ширинку, довершает пуговицей. Сокджин на постели сидит и не шевелится. Только его аккуратные любопытные глаза бегают из стороны в сторону, судорожно пытаясь зацепиться хоть за что-то интересное. Намджун, выйдя из ванной, без остановок движется к креслу, снова садится и снова закуривает. Есть то, что он должен делать, — например, курить — чтобы не так фатально погружаться в трясину воображения, наполненную необоснованными опасениями. Первая затяжка горчит у неба и почти отдается легким кашлем. Сокджин практически бесшумно сползает с кровати, волоча за собой одеяло, которым он немного прикрывается. Словно он — какое-то невероятное, но прекрасное создание, которое выбирается из моря, чтобы погреться под лучами солнца. Солнце затянуто густотой мрачных туч. Одеяло похоже на чистую морскую пену, и Намджун ловит себя на мысли, что представляет Сокджина принимающим молочную ванну. Наверное, поэтому его кожа такая гладкая, мягкая, блестящая от здоровья и заботы. Сокджин подползает ближе, его одеяло шелестит по полу. Намджун просто молча наблюдает за ним, не решаясь вставить слово и испортить этим все. Когда Сокджин кладет голову на намджуновы колени, Намджун вдруг вспоминает Тэхена. Хотя скорее не Тэхена, а его рвение и решимость защитить то, что подарил ему Чонгук. Это была всего лишь рубашка. Таких с подобным имением средств можно купить великое множество, но дело только в том, что это было подарком Чонгука. Подарком Тэхену от человека, которого он так сокровенно любит. И Тэхен взбеленился, когда кто-то решил испортить практически единственное, что есть у Тэхена от Чонгука. Подарок в их случае — как и в любом подобном — не был выражением превосходства. Это было знаком внимания и показательным средством какой-либо симпатии. Вот и все, никаких подводных камней. Намджун запускает пальцы в сокджиновы волосы и, мягко массируя кожу, тихо благодарит. Это «спасибо» звучит крайне скромно, но тем не менее достаточно искренне. И Сокджин, прознав признание чистоты намерений, в ответ потирается щекой о намджуново колено. Жест кажется Намджуну интимным. Сокджин — взрослый, здоровой и вполне состоятельный мужчина — решился согласиться с тем, что есть в его жизни мужчина, перед которым он не просто складывает оружие, но и полностью подчиняется, смиряясь с фактом: его проблемы теперь становятся их проблемами. Он смотрит Намджуну в глаза, все еще потирается о брючину и выглядит при этом, как самое благодарное создание на планете. Словно он бессловесно выражает благодарность за то, что его в кои-то веки накормили, приютили и, наконец, пригладили и прилюбили. Сокджин словно обрел защиту. И поэтому, вероятно, ему не стыдно и не страшно сидеть сейчас в чьих-то ногах и сдаваться с потрохами. — И что ты делаешь со мной?.. — Намджун, поглаживая Сокджина по щеке, задает вопрос крайне тихо: отпускает его, как пылинку, смахнутую с плеча. — Я ценю тебя, — Сокджин опускает взгляд, приласкивается к руке и едва-едва заметно улыбается. — Я обожаю тебя, твои руки, твой голос. Я ценю твою силу, твой ум, твою отчаянность, — когда Сокджин поднимает глаза, чтобы посмотреть прямо на Намджуна, у самого Намджуна перехватывает дыхание. — Я признаю тебя как мужчину, как партнера, как союзника, как отца и как брата. Восторг — это не то, что чувствует Намджун в этот момент. Слов в его арсенале на самом деле недостаточно, чтобы хотя бы примерно сравнительно описать то, что он ощущает. Его сердце пропускает ровно один удар, а после начинает колотить так сильно, словно оно пытается вырваться из груди и упасть прямо перед Сокджином в качестве десерта. Намджун ощущает воздух прохладным, а свое тело — раскаленным. Его бросает в жар от искренности и честности, но такое происходит только с Сокджином. Он не сводит Намджуна с ума, нет, это определенно что-то другое. Он превращает Намджуна в достойного человека. Он очищает его, облагораживает и выводит в мир. Намджун вдруг понимает, что Сокджин, вероятно, тоже любит. Он тушит сигарету и все никак не отводит взгляда от Сокджина. Оторваться сложно. Собственные руки кажутся Намджуну неимоверно грязными. Он понимает, что не должен вот так касаться этого мужчины, но не прикоснуться совсем — это пугает многим больше. — Ты такой красивый, — шепчет Намджун. И Сокджин поддается шепоту и расслышанной в нем ласке. Он тихо вдыхает и поднимается, чтобы усесться Намджуну на колени. Он оборачивает бедра одеялом, ловко садится сверху и поправляет свой шлейф. Намджун улыбается. Не может не улыбаться. Сокджин улыбается в ответ. Наверное, их реакции должны быть более выразительными, если брать во внимание все спектры их эмоций совместно и порознь. Но во всем окружающем балагане они остаются собой. Обмен улыбками — это то, что будет всегда в ряду их взаимных черт. Под пальцами кожа Сокджина из секунды в секунду кажется все более мягкой, невероятно мягкой. Он аппетитно округлый, а Намджун, к счастью, испытывает голод буквально постоянно. Огладить его шрамы, потом зализать их, — это то, как Намджун подсознательно пытается все исправить. Внушить Сокджину, что он потрясающий, что его тело — лучшая сладость в мире, и Намджун многое готов отдать, чтобы вкушать ее. Он зализывает его шрамы, потому что это единственное, что может исцелить Сокджина при мысли о собственных недостатках. Намджун упивается им, наслаждается. Сокджин отвечает на все прикосновения едва слышными, едва сладковатыми вдохами. Он помогает Намджуну освободиться от рубашки, затем помогает избавиться от брюк. Они не возвращаются в кровать, решив остаться в этом чертовом кресле. Сокджину нужно кончить, чтобы взбодриться, а Намджуну нужно кончить, потому что это естественное желание, когда Сокджин так медленно двигается на его члене. Он чувствует собственный позвоночник натянутым, как струна скрипки, но Сокджин играет так, как хочет, и мелодия, озвученная его голосом, выходит лучшей за всю историю музыки. Сокджин был, есть и будет лучшим во всем для Намджуна. Эта мысль заставляет Намджуна смыкать зубы на сокджиновых ключицах в разы сильнее. Ближе к вечеру они выбираются на улицу — после того, как Сокджин мучился с укладкой для них обоих. Сокджин хочет показать Намджуну одно простенькое местечко, которое он сам посещает каждый раз, если оказывается в Париже. Это место достаточно старомодно, чтобы привлечь скрытных толстосумов, опасающихся за свою репутацию в связи с нетрадиционностью. Сюда не ворвутся папарацци, не разнесут все в клочья, надрав себе годных фотографий для постинга или печати. Это место просто есть, но попадает в него не каждый. Здесь небольшие круглые столики, за которыми могут уместиться только двое. Здесь подают несколько видов шампанского, пряный виски и только со льдом. Здесь можно курить, но нельзя сидеть в одиночестве. Здесь в одиночестве нельзя сидеть на баре — будь ты хоть мужчина, хоть женщина. Все выглядит настолько винтажным, что на глаза от любви к старине наворачиваются слезы. Здесь пахнет пломбиром, яблоками и дынным цветом. Аромат сладковатый, но ненавязчивый. Он как бы окутывает тебя, но ты не замечаешь, как он проникает в миллиметры твоих прошитых тканей. Они устраиваются за одним из столиков, и Сокджин в тусклом, немного приглушенном свете выглядит просто великолепно. Немного флиртующий, немного игривый. Тени ложатся настолько правильно и подходяще, что Намджун невольно упускает из внимания момент, когда подошедший официант интересуется потенциальным выбором напитков. Он откровенно засматривается. Из-за светотени глаза Сокджина кажутся затемненными и насыщенно черными. Линия его челюсти подчеркивается мягкой тенью, отброшенной намджуновой любовью. Сокджиновы губы — полные, мягкие и гладкие — как будто окрашены в вишневый. Сокджин заказывает вино и виски. Неудивительно, но они обсуждают человечность. Намджуна давно перестало удивлять то, насколько легко и просто они приходят к обсуждению каких-то вещей, которые не стоит мусолить с любимым человеком в таком месте. Но то, насколько легко и просто они сходятся в любви к подобным разговорам, — вот, что его поражает. Сокджин никогда не прерывает его, никогда не упрекает в случае, если в какой-то момент Намджун оказывается недостаточно технически подкован. Сокджин воспитан так, что его личность должна состоять из множества граней, и при знакомстве или сближении с кем-либо его личность должна трансформироваться, чтобы в итоге быть максимально подходящей для ситуации. С Намджуном он бывает всяким, и это великолепно. Это сладко, это трепетно и это любовно. Они обсуждают нелепости, инстинкты, разум и случайности. Обсуждают то, как их переплетения способны ввести в болезненное состояние, долгое и мучительное, в какой-то безумный страх, который оставляет прочные следы в мозгу. Намджун восхищенно вздыхает, когда Сокджин, лениво пожимая плечами, подносит к губам свой бокал с вином и говорит, что потерял веру в разумность мироздания, когда увидел и понял, что возможны бессмысленные страдания. Намджун делает терпкий глоток и думает о том, что в принципе невозможно не влюбиться в человека, который способен сложить вместе такие вещи, как «разумность» и «мироздание». Сокджин был, есть и будет лучшим во всем для Намджуна. Это забавный факт. Они говорят до тех пор, пока Намджун не отвлекается на музыку, играющую где-то позади. — Это Modern Talking? — спрашивает он, прерываясь. — Это Modern Talking. — Дитер Болен или Томас Андерс? — Сокджин игриво щурится. — Боже, Флоренция обожала их, — Намджун с улыбкой грустно вздыхает, и это добрая грусть. — «Geronimo’s Cadilac» — это альбом, который буквально спас восемьдесят седьмой год, клянусь. Сокджин подпирает подбородок рукой и немного пьяно улыбается: — Ты очарователен, когда вспоминаешь о вещах, вышедших из моды. — Старая школа — это моя империя, — Намджун расправляет плечи и самодовольно улыбается, — ты тоже вышел из моды, поэтому я тебя и выбрал. — Посмотри на это лицо, сопляк, — Сокджин усмехается, пока ведет кончиком указательного по кадыку, подбородку и выше, — на него бы помолился сам Моро, потому что оно идеально. — Покойный Уэллс твой юмор не оценил бы, — Намджун посмеивается, пока поднимается со стула. Намджун приглашает его потанцевать, и, соглашаясь, Сокджин говорит, что Намджун — это всего лишь Монтгомери, которого просто надо убедить в правоте. Намджун говорит, Моро убеждал Монтгомери почти десять лет. Сокджин смеется и отвечает, что убедит Намджуна меньше, чем за год. Намджун знает, что Сокджин в своих подсчетах абсолютно прав. Позже Сокджин говорит, что хочет пройтись. Они возвращаются в свои пальто, Сокджин даже застегивает на нем пуговицы. Намджуну слишком душно от выпитого, он периодически запахивается, если ветерок кажется слишком уж пронизывающим. Они идут рядом, но не держатся за руки. Сокджин жестикулирует, когда рассуждает о том, что всем внушили немыслимость одних вещей и непозволительность других, и все эти запреты так прочно укоренились в несовершенном мозгу, что исключили всякую возможность неповиновения. Намджун, не удержавшись, обнимает его одной рукой за талию и влажно целует в висок. Сокджин смущенно посмеивается, но не отталкивает и не отпинывает. На одной из перекрытых в выходной улиц они останавливаются только потому, что Сокджину нравятся уличные певцы. Эти ребята и играют, и исполняют: трое невысоких, но молодых и талантливых. Сокджин прижимается ближе, когда чувствует, как Намджун мягко притягивает его к себе за талию. Сокджин на ухо переводит некоторые слова из песен, если они кажутся ему особенными, — Намджун просто кивает и старается запомнить. А потом он чувствует, как его толкают в бедро, и ему приходится отстраниться от Сокджина, чтобы пропустить в образованный людьми круг маленькую девчушку, решившую потанцевать. Ей около шести, и она очаровательна настолько, что Намджун не может перестать смотреть на нее. Мама этой крошки просит прощения на французском, и Сокджин уверяет ее в том, что ничего страшного не случилось. Эта девочка… То, как она танцует, как следит за тем, чтобы ее мама смотрела только на нее, как она наслаждается тем, что люди реагируют на нее. Ее вьющиеся волосы собраны в хвосты, и кудряшки подпрыгивают вместе с девочкой. Она похожа на дольку молочного шоколада — без добавок и изощренностей. Она просто маленькая, вьючная и сладкая. Она прелестна. Намджун перестает восторгаться ребенком, когда Сокджин приглашает маму девочки потанцевать. Она смущается, смеется, бегая глазами из стороны в сторону. Ей навскидку около тридцати. Разница в их с Сокджином росте около семи сантиметров. Ее волосы тоже вьющиеся. Самое невероятное — это ее большие глаза: ореховые, выразительные, горячие. Они с Сокджином неплохо смотрятся: ее рука гармонично выглядит на его широком плече, она смеется, когда Сокджин что-то бегло рассказывает ей. Ее дочка прыгает рядом, пытаясь обратить мамино внимание на себя. И в этот момент Намджун подхватывает ее на руки. Все дети любят побыть у взрослых на руках. Это дает им возможность ненадолго воспарить. Так, по словам Флоренции, в детях воспитывается мечтательность. Девочка, взвизгнув, звонко смеется и хватается за намджунову шею. Она пытается что-то сказать ему, прожевывая некоторые буквенные сочетания, и Намджун всячески сдерживается, чтобы не рассмеяться из-за того, каким милым может быть этот ребенок. Он кружит ее, пританцовывает с ней. Она шумит, когда мама смотрит на нее. Она хватает Намджуна ладошкой за нос, когда он шутливо покушается укусить ее за пухловатую щеку. Он не понимает, что она лепечет, а она не понимает его английский. Но они неплохо ладят. Девочка смеется, когда люди вокруг нее шумят из-за «Ave Cesaria». Это в целом поражающе для Намджуна: когда поющий мальчишка говорит «Ave», люди сразу же отвечают ему «Cesaria». Все будто знают эту песню и относятся к ней с особым французским трепетом. Девочку зовут Эдвина, а ее маму — Шарлотта. Эдди любит карамель, красные ниточки и свои осенние ботинки. Шарлотта потеряла мужа и воспитывает девочку самостоятельно. Эдди ходит в церковный хор и верит в зубную фею. Она дарит Намджуну пуговицу, оторванную специально для него с манжета ее персиковой рубашки. Намджун так проникается всем этим, что буквально начинает чувствовать свое сердце слишком мягким и слишком окрыленным. Оно не беснуется. Оно беззаботно парит. Когда он слышит и узнает песню, которую начинают играть ребята, что-то в его мозгу щелкает: это та же песня, которую ему напевал Сокджин по телефону в Италии. И в этот раз совокупность того нежного, что окружило его, производит особое впечатление. Он осторожно разворачивает Сокджина к себе и пытается судорожно подобрать подходящие слова. Он хочет сказать Сокджину многое и так, как оно есть. Нужно только знать, как все это высказать за таким обилием. Видимо, Сокджин замечает по его глазам какое-то смятение и крайне оперативную мыслительную деятельность, потому что сам понемногу начинает хмуриться. — Послушай, я, — Намджун приглушенно сглатывает и перевод взгляд на пуговицы пальто Сокджина, — я хочу кое-что сказать, ладно? Подходящего момента никогда не будет, так что нет смысла тянуть с этим еще дольше. — Ты же не собираешься делать мне предложение, правда? — Сокджин как-то нервно посмеивается. — Боже, нет, — Намджун на секунду сводит брови, а затем поднимает глаза. — Простыми словами я не смогу передать все, что к тебе чувствую, знаешь. И это становится для меня слишком сложной задачей. — Глаза Сокджина распахиваются, рот приоткрывается, он двигается к Намджуну еще ближе. — Я люблю сложности так же, как и… Сокджин испуганно накрывает рот Намджуна рукой и шепчет в собственную ладонь: — Не смей, слышишь? Не смей говорить это сейчас, не смей, не смей, не смей… Он бормочет и бормочет, прижавшись ко лбу Намджуна своим. Намджун теряется. Во времени, в движении, в чувстве разочарования. И это чувство разочарования — что удивительно — не исходит из чего-то одного и не имеет определенной почвы. Оно абстрактно, обширно и неясно. Оно просто есть. Оно как крохотный воздушный пузырь, который подкрался к его сердцу. Сокджин убирает руку, опускает ее, позволяя повиснуть какой-то немощной плотью. Намджун берет его лицо в ладони, прижимается губами к сокджиновой переносице. Сокджин обнимает его за талию и никак не решается посмотреть в глаза. Он чего-то боится, и это заставляет его заметно остерегаться слов. Они могут повлечь за собой многое, а могут и открыть новые пути следования. Все сокрыто мраком прошлого, в котором им обоим не хочется разбираться. Намджун приподнимает его лицо и ласково просит посмотреть на него. Сокджин сдерживает слезы. — Я боролся с миром, боролся с собой, боролся со всеми, — Намджун чувствует, как его голос начинает подрагивать. — Я бежал, потому что должен был бежать. А потом ты нашел меня. Ты нашел меня, и я больше не могу смотреть на кого-то другого. — Сокджин едва слышно всхлипывает и прижимается совсем тесно: Намджун начинает говорить куда тише. — В моей жизни по-настоящему мало смысла, но из-за тебя я вижу в зеркале, в собственном отражении, героя, которого искал годами, понимаешь? Ты создал меня заново, собрав по крупицам все то, что было порушено всеми подряд. Но ты просто, — Намджун нервно посмеивается, — взял и собрал меня, потому что ты удивительно силен и храбр, чтобы не спрашивать разрешение. Сокджин приглушенно смеется. Он определенно растроган. — И если ты не хочешь, чтобы я довершил свою мысль, если ты беспокоишься о чем-то, то я скажу иначе. Но ты должен понимать, должен знать, что именно я вкладываю в эти слова, ладно? — Намджун едва-едва сжимает пальцы на чужой коже, и Сокджин поднимает на него взгляд. — Я смотрю на тебя, Ким Сокджин. Я смотрю на тебя, понимаешь? Губы Сокджина приоткрываются, будто он пытается что-то сказать, но ясный и понятный до сего язык становится туманным, теряет форму и смысл, превращаясь в пустое нагромождение звуков. Он явно борется с собой. Он пытается переступить через свои сомнения ради Намджуна, и Намджун соврет, если скажет, что не замечает этого. — Я вижу, — Сокджин торопливо сглатывает и делает глубокий вдох, — я вижу тебя. Намджун мелко кивает и обнимает Сокджина, замыкая его, сковывая своими руками и своими словами. Сокджин вдавливает свои острые пальцы в чужие лопатки и не отпускает до тех пор, пока спустя минуты Намджун самолично не решает разорвать объятия. Иногда ты не чувствуешь, чем и как пахнут люди. Они определенно не лишены собственных запахов, но ароматы подавлены настолько, что даже самому чуткому носу не уловить ненавязчивые нотки. Но иногда ты знаешь, чем и как пахнет момент. Мгновение вызывает в тебе ассоциации с оттенками, мелодиями; ты собираешь крупицы секунд, осознаешь их и определяешь одним словом. Мгновение может быть чем угодно. Когда Намджун возвращается вместе с Сокджином, Ильсан встречает их угрюмой и серой стеной промозглого ливня. Намджуна пробирает дрожь, его тело реагирует так, словно Намджун принимает холодный душ: оно экстренно пытается согреться. Чимин встречает их с омраченным озадаченностью лицом, Хосок оглядывается по сторонам и бросает суетливый взгляд на часы. Они не обнимаются, приветствие в целом выходит сухим. Когда Намджун с неуверенной улыбкой пытается разузнать, по какой причине их по обещанию не встретил Чонгук, Чимин поворачивается, чтобы ответить, но его рот просто приоткрывается. Выходит тяжелый вздох. Намджун напрягается телом. — Мы отвезем тебя к нему, — Хосок кладет руку на его плечо, слабо сжимая пальцы. Намджуну кажется, что мгновение, в минуты которого он садится в машину, оглядывается и замечает следующую за ними огромную тачку, пахнет опасностью и милосердием. Это трудно объяснить. Немного грецкого ореха или миндаля. Цианид пахнет миндалем. Миндаль и запах отсыревшей листвы. Так пахнет все это дерьмо. Намджун вцепляется зубами в большой палец, пригрызается к ногтю. Ты не можешь описать волнение таким образом, чтобы оно в итоге не выглядело односложным. Когда ты садишься в вагон скорого поезда, ты понимаешь, что где-то в пути обязательно заедешь в темный тоннель. Это неминуемая участь. Когда влетаешь в этот тоннель, раздается особый звук. Словно треклятый метеор пролетел рядом с твоими ушами. Все то, что обреченно остается за окнами, погружается во тьму. Ты видишь свое отражение в подсвеченном стекле, видишь так четко, что вдруг начинаешь бояться. Это ты смотришь в темноту, или она смотрит в тебя? Твоими же глазами, твоим же лицом. Не разберешь, кто враг, а кто — друг. Сравнение, вероятно, посредственно, но по большей части достаточно выразительно. А затем — пока ты летишь на свет в конце тоннеля — начинают мелькать вертикальные отсветы тоннельных фонарей. Целая череда ослепляющих отсветов. Бесчисленное количество освещаемого мягкосердечия. Это и есть милосердие. Темнота взывает к опасности, но свет всегда вещает надежду. Надежда — поганый ужин, но для извечно голодающего она — знак милосердия свыше. В машине висит гнетущая тишина. Слышны разве что звуки, распухающие за окном, стремящиеся попасть внутрь, чтобы вскрыть черепную коробку и поселиться там неумным шумом. Есть множество способов, чтобы описать зловещее чувство внутри, и Намджун знает все из них. Он пытается не поддаваться панике, он пытается дышать ровнее и перебороть сердце. Мышцы, пытающаяся стереть себя о кости в кровь. И это один способов, чтобы описать панику. Ощущение, словно ты не можешь вдохнуть, и воздуха вокруг так много, но ты не можешь сделать полный вдох, перебиваясь мелкими глотками. Где-то на задворках своего сознания Намджун просит какого-то бога быть чуть более милосердным. Просит, чтобы чувство в его теле превратилось в пустой и ничего незначащий звук. Чтобы то, в каком они все напряжении, значило ровным счетом ничего. Чтобы ему просто показалось, что все катится со склона на полной скорости вниз. Но когда они останавливаются перед больницей, чувство тошноты внутри Намджуна завязывает плотный узел из желчи и нетерпения. Снаружи мужчина, внутри мальчик, теряющий событийную нить в попытке сдержать рвотные позывы. Иногда его радость настолько сильна, что хочется идти вприпрыжку. Но иногда его злость, его ярость, разочарование превращаются в желчеворот. И это не поглощает его. Это заставляет Намджуна бежать вперед так быстро, как то позволяют его ноги. Его тело не слабое, оно жилистое и крайне выносливое. Он превратился в пластилин, чтобы лепить из себя что-то стойкое и крепкое в зависимости от ситуации, в которую попадает его тело. Но его душа лишена подобной пластичности. Его душа не воспитана под адаптацию. Она вообще не воспитана, не развита и не зрела. Все, что слышит Намджун, когда они выходят из машины, когда Хосок открывает перед ним дверь, когда они поднимаются в лифте на четвертый этаж, — это набор тех звуков тоннеля. Есть вещи, после осознания которых жизнь разделяется на «до» и «после». Есть такие звуки, такие запахи, такие люди, после которых ты никогда не сможешь стать прежней версией себя. Ты переворачиваешь страницу и открываешь новую главу, оставив на последней странице несколько случайно брошенных слов, сорванных с древа жизни. Новая глава предвещает новые победы или старые проигрыши. Но в связи с изменениями, ты не способен реагировать на все прежним образом. На любимое ты реагируешь иначе, потому что поток твоих мыслей исказился. Фактически ты никогда не можешь быть объективным, потому что твой организм находится под властвующей рукой эмоций и реакций. Эмоции и реакции являются элементами предвзятости. В голове Намджуна балаган, он не может держать себя в руках, не может сосредоточиться. Перед белой палатной дверью стоят два рослых лба. Намджун чувствует сухость во рту, его язык напоминает песочный мешок. Зубы скрипят, когда Чимин просит впустить Намджуна внутрь. Пляж, на который в детстве сбегал Намджун, был особенным. Там была высокая трава. Чтобы пройти к морю, Намджуну нужно было идти через траву. Она была мягкой на ощупь. Она, седая и обходительная, всегда по-особенному поблескивала в свете заходящего солнца. В том месте Намджун чувствовал себя грустным. Там он мог поплакать, если в детскую голову забредали мрачные мысли. Здесь он читал, болтал с морем, если всплывало то, чем он не мог поделиться. У него всегда было ощущение, словно это место никогда его не покинет. Небо над домом будет самым прекрасным, но небо над этим кусочком пляжа было сродни теплому одеялу, которое укрывало от бед. А потом Намджун нашел там Чонгука, выбравшегося из воды. Он задыхался, кашлял. Он падал на песок, потому что в его теле не было сил. В воде ты выбиваешься быстрее. Особенно если оказываешь сопротивление в минуты, когда тебя пытаются утопить. Чонгук лежит на больничной койке и только дышит. Аппаратура рядом издает ровный подконтрольный звук. Чонгуково лицо в ссадинах и царапинах, его руки в ссадинах и царапинах, на голове повязка. Намджун чувствует, как все внутри него опускается. Это не происходит быстро, как щелчок зажигалки и последующее появление огонька. Это не хлопок и не моргание. Что-то ползет от горла через желудок и утекает в кончики пальцев ног. Он чувствует ступор и холод. Он хорошо слышит и хорошо видит, но он напуган. Он просто видит Чонгука здесь. Это не паника, не бешенство. Это ступор. Он не вытащил Чонгука из воды. Он просто увидел мальчишку и побежал к нему. Он не знал подробностей, не знал, что произошло. Но он тащил Чонгука на себе до дома. Он пер его и пер, хоть и не оставалось сил. Намджуново тело знало, что ребенка нельзя бросить. А теперь он не может пошевелиться. Сокджин кладет руку ему на плечо, сжимает пальцы, чтобы вывести из наваждения. Намджун встряхивает плечом, чтобы сбросить руку. Ему холодно, но он не хочет, чтобы кто-то влезал в этот холод. Не хочет, чтобы ему навязали мысль, что нужно согреться и прийти в себя. Он обходит койку, снова замирая. Он касается руки Чонгука, и та теплая. Не горячая, как обычно, а теплая. Как остывающее молоко, как чай со льдом, как «при комнатной температуре». Чонгук словно бы впитал в себя последнее и теперь сливается с палатой, как часть ее казенного устройства. Чонгук похож на ребенка. Все еще похож. Намджун отправил его мать подальше, но сам упустил момент, когда доверенного ребенка нужно было защитить. Намджун, как отец, снова допустил ошибку. Снова и снова все, что он делает, — это допускает ошибки, позволяет им учинять целые штормы. И все чего ради? Его ребенок лежит здесь, раненный и ослабленный. Часть его семьи, его кровь. Состояние потрясения видоизменяется, когда ему удается сжать чонгукову руку. Он слышит щелчок в своей голове. Щелчок, похожий на тот, что оповещает о закипании чайника. Намджун согревается, потому что кровь начинает понемногу закипать. Разгневанный брат — это сиюминутная мстительность. Разгневанный отец — это изощренность в вопросе разбирательства. Он сжимает чонгукову руку. Сжимает и разжимает хватку. Намджун наклоняется к лицу Чонгука и осматривает раны. Еще свежие. Недавнее происшествие. Крайне недавнее. Чонгука упустили из внимания, хотя Намджун просил их всех быть внимательными друг к другу. — Хен. Он просил их быть внимательными, просил быть осторожными. Он просил о многом? Безопасность — это то, за что нужно отдать свою собственную голову? С каких пор вопрос сохранения стал настолько острым? Нужно вскрыть кого-то, чтобы разобраться в этом? — Хен, с ним все будет в порядке, — тихо говорит Тэхен. Намджун переводит на него взгляд. Лицо сухое и землистое. Тэхен не отдыхает. Под его глазами пара темных пролежек. Губы потрескались. Он не плачет. Он просто не спит. Он сидит рядом с Чонгуком, держит его за руку и не ест только потому, что боится упустить Чонгука снова. Но дело в том, что они все его уже упустили. Сколько еще оплошностей должно быть допущено, чтобы до Намджуна дошло, что время прощения давно на исходе? Намджун разворачивается и вперивается взглядом в лицо Чимина. Его правая рука лишена внимательности или желания защитить семью? Проблема действительно в Чимине или проблема в том, что Намджун решил ему довериться? Проблема в общем и целом в ком-то из их семьи или проблема в самом Намджуне? Вопросы напоминают брошенные в воду камни: кругов на воде слишком много. Их так много, что начинаешь забывать, какой камень куда бросил. — Его сбили, — говорит Тэхен. — Он шел ко мне, чтобы поговорить. — А теперь он здесь, — вздыхает Хосок. — Где была его охрана? — Намджун чувствует, как его рот изламывается в злобе и отвращении, когда он смотрит на Чимина. — Где была его гребаная охрана, Пак Чимин? — Я не отвечаю за японский раздел, — говорит Чимин. — Он снял их, — говорит Тэхен. — Мне плевать, за что ты не отвечаешь, — Намджун сжимает челюсти, закрывает глаза и прикасается к переносице. — Я попросил тебя позаботиться обо всем, я попросил тебя быть всем тем, что нужно для защиты. А ты оправдываешь себя тем, что не отвечал за его охрану? — Я не могу читать мысли и не могу предсказывать события, — Чимин раздраженно прошагивает к Намджуну. — То, что произошло, не могло зависеть от меня на все сто процентов. — Это моя вина, — влезает Тэхен. Намджун толкает Чимина в грудь и делает это чуть сильнее, чем рассчитывал: — Это могло зависеть от тебя, если бы ты не был обдолбанным, придурок. Намджун толкает Чимина в грудь и делает это чуть сильнее, чем рассчитывал: — Это могло зависеть от тебя, но ты ничего не делал. Намджун толкает Чимина в грудь и делает это чуть сильнее, чем рассчитывал: — Ты был под ебаной наркотой, когда я оставил на тебя всех их. Намджун едва удерживает себя от того, чтобы не обвинить Чимина во всем этом. Чтобы случайно не сболтнуть, что Чимин потеряет их всех так же, как потерял своих псов. Что Чимин — это смерть в Ильсане. Но Намджун удерживает себя. Вовремя прикусывает язык. Чимин смотрит ему в глаза. Смотрит пристально. До тех пор, пока его собственные не начинают слезиться. Намджун на секунду ловит себя на мысли, что, возможно, Чимин уловил все то, что Намджун не озвучил. Намджун просит Сокджина собрать всех в каком-нибудь сраном кабинете. Намджун просто хочет посмотреть на них всех. Убедиться, что они в порядке, и вместе с тем убедиться в том, что опасность и осязаемое нападение ощущаются ими максимально четко и ясно. Когда он остается с Чонгуком наедине, он не может отвести от него глаз. Он выглядит таким маленьким и таким невинным, что грудь начинает сдавливать. Чонгук — ребенок Ильсана. Каждый, кто знает его, относится к нему с особым трепетом, потому что Чонгук прелестен. Он умен, красив, добр и вежлив. Он порядочный сын, достойный приемник. Чонгук — множество идеально сочетающихся черт, являющих собой гармонию правильности. Все время, что Намджун ждет общий сбор, он стоит рядом с Чонгуком. Чонгук жив. В любом случае в данную минуту он все еще жив. У них будет возможность отплатить и отыграться. Здоровье этого мальца стоит выше всего. Обеспечение его защиты, последующая забота, внимательность и уход, все это стоит многим выше. Сокджин стучит в дверь получасом позже. Он молча проводит Намджуна в конференц-зал. Не просит быть чуть более тактичным, не удерживает за руку у двери, чтобы попросить быть не таким озлобившимся. Он просто молча открывает дверь перед ним и заходит после. Они расселись по кругу за столом. Выглядят напряженно и собранно. Намджун коротко осматривает каждого на предмет видимых изменений, выбивающихся из уже сложившихся их образов. Они выглядят слишком напряженно. Собранно, напряженно, сосредоточенно. Намджун останавливается во главе стола — того круглого, у которого начало и конец определяется исключительно последовательностью усевшихся — и делает глубокий вдох. — И как вы себя чувствуете? — спрашивает он: тон голоса выходит более жестким, чем он рассчитывал. Он постоянно на что-то рассчитывает. На что-то, что не он сам. В этом состоит фактическая ошибка его действий. Или бездействия. — Подавленно, — говорит Тэхен: он смотрит куда-то вне пространства, сидя полубоком, руки сложены на груди, брови нахмурены. — Потерянно, — говорит Хосок: он смотрит на Юнги, сидящего напротив, руки сложены в замок на прохладной поверхности стола. — Я рад, что вы это ощущаете, — Намджун как-то едко усмехается, — но я чувствую себя так, словно меня подставили. — Хватит обвинять меня в недосмотре, — Чимин возникает громче обычного. — Я также рад, что ты чувствуешь вину, — Намджун кивает, — это подстегнет тебя озаботиться тем, кто все это дерьмо устроил. — Если мы здесь, чтобы ты проехался по нам, то зря думаешь, что мы позволим это, — Юнги поднимается со стула и упирает руки в стол, смотря с явным раздражением. — Ты не единственный, кто шокирован и напуган, ясно? Не единственный, кто переживает, не единственный, кто сильно волнуется. Не забывай, что он — часть семьи. И ты не единственный, кто состоит в ней. — Я был единственным, когда попросил вас всех быть аккуратнее? — Намджун щурится. — И Чонгук пренебрег этим, — вклинивается Давон. — Ни чьей вины нет. Осознанно из нас ему никто не вредил. Намджун бьет кулаком по столу, и Тэхен вздрагивает, отвлекаясь от собственных мыслей. — Где твой материнский инстинкт, когда дело касается защиты всех этих детей? — Намджун сначала говорит это, а только потом осознает и ощущает: пакостливый холодок коротко прокрадывается по его затылку — он коснулся темы, в сторону которой даже не должен был дышать. Давон встает резко, ее стул двигается назад с мерзким звонким скрежетом. Ее спина выпрямлена — тонкая струнка, которая, разорвавшись, полоснет Намджуна по лицу и оставит глубокий шрам в назидание. За перегибом палки и перешагиванием допустимой границы всегда следуют наказание и расплата. Давон не та женщина, с которой стоит говорить в подобном тоне. — Не зазнавайся, Ким Намджун, — ее голос звучит так жестко и так крепко, что Намджун как-то глупо промаргивается. — Он был нашим ребенком еще до твоего возвращения. Пока тебя не было, мы его растили. Мы его воспитывали, мы его поддерживали и мы о нем беспокоились. Тебя здесь не было. Сокджин появлялся чаще. А теперь, — Давон забирает со стула свою сумку, — ты стоишь здесь и пытаешься вызвать в нас угрызения совести? Не получится. Ты не на тех нападаешь. — Я слышу это только сейчас? — Намджун осматривает лицо каждого, мониторя реакцию. — Все это время ты на самом деле думала именно так? И я узнаю об этом только сейчас? Вы устроили гребаный цирк, оставив меня здесь… — Ты и хотел здесь остаться, не выставляй себя жертвой, — Хосок поднимается и кладет руку на плечо Давон. — С такой семьей Чонгуку нужна ебаная армия, чтобы защититься. — Хватит! — тэхенов крик звучит как рассерженный рык — все за секунду замолкают и поворачивают головы в его сторону. — Не видите себя как эгоисты, хватит делить Чонгука, он — не ваша территория. Вы собачитесь как дети малые. Никакой чертовой поддержки. Тэхен уходит, и вслед за ним уходят все. Намджун думает, не приходится ли в данный момент тяжелее всех именно Тэхену, ведь в той палате его любимый человек. Любимый не в качестве младшего брата. Тэхен переживает иначе — в силу ума и в силу близости между ними. Намджун вздыхает, хватается за стул, вжимая пальцы в дерево. Он виноват, потому что во Франции захотел остаться именно он. Ему хотелось провести чуть больше времени с Сокджином. Он предпочел наладить свою жизнь, а не вернуться как можно скорее, чтобы держать то, что подвластно, в порядке. Но Чонгук действительно не является его собственностью. Он не может посягать на его пространство, не может требовать чего-либо. Если Чонгук не хочет чего-то — он не делает это. Вот и все. Факт фактом, но в данной ситуации нет по-настоящему виноватых среди членов семьи. Не виноват даже Намджун. Босой, бедный, бездомный. Он возвращается в палату и видит Тэхена, сидящего на небольшом диванчике в углу — рядом с койкой. Тэхен не поднимает глаз, когда Намджун заходит. Он смотрит на Чонгука и говорит, что охрана у дверей сменяется каждые шесть часов. Говорит, это произошло буквально вчера. Никаких предпосылок, никак посланий или предупреждений вроде той полученной синицы не было. Никому не было заранее известно, что такое может произойти. Намджун понимает, та синица и была предупреждением. Та самая мертвая пичужка, которую он сжег. Она и была предзнаменованием. Но Намджун не прислушался и не пригляделся. Теперь каждое движение со стороны должно читаться как потенциальная опасность. Но все снова не изменится. Он выходит в коридор и просит охрану увести Тэхена. Даже если тот будет брыкаться — все равно увести, усадить машину и отвезти домой. Распоряжение вступает в силу, когда парни кивают, переглядываясь, и заходят в палату. Есть что-то омрачительно ужасное в моменте, когда Тэхен начинает отбиваться и вскрикивать. Поначалу это что-то приглушенное, но его голос наливается тяжелеющим с каждой секундой непониманием. Это заставляет съежится нечто ранимое внутри Намджуна. Тэхена почти несут под руки, когда он, крича, спрашивает, какого черта происходит. А затем он видит Намджуна, и его взгляд настолько… разочарованный, что Намджун распахивает рот, чтобы, вероятно, оправдаться, но ни звука из горла в итоге не выходит. Только дрогнувший выдох. Тэхенов рот ломается, словно бы он сейчас зарычит. Тэхен выглядит так, будто сейчас же плюнет себе под ноги, и этот плевок будет адресован Намджуну. Как знак полного отказа Тэхена от Намджуна. И Намджун молится, чтобы Тэхен этого не сделал. Тэхен встряхивает руками, бросает разгоряченный злостью взгляд и позволяет себя утащить. В изъявлении Намджуна есть смысл. Если Тэхен его не поймет, начнутся неприятности иного сорта. Он закрывает за собой дверь, берет стул из-за небольшого обеденного столика в палате и садится рядом с Чонгуком. Он снимает пиджак. Берет Чонгука за руку и молчит. Сокджин появляется резко и неожиданно — Намджун едва-едва вздрагивает. — Что ты делаешь? — сокджиновы глаза широко распахнуты. — Почему Тэхена утащили? — Ему нужно отдохнуть, — бросает Намджун не глядя. Слышно, как Сокджин делает глубокий вдох. Намджун сжимает чонгуковы пальцы и представляет, как вся его жизненная сила уходит в тело мальчишки. Ему не до чужих разочарований и обвинений. Он готов накинуться с обвинениями на кого угодно, но себя грызть не хочет. Если начнет — возникнут проблемы другого разряда. И этот разряд он знает лучше всего. Сокджин медленно подходит и опускается Намджуну в ноги: — Поставь себя на его место, — он мягко гладит Намджуна по колену, — будь на месте Чонгука я, одобрил бы ты такие действия? Что бы ты делал? Намджун стреляет в Сокджина глазами. Вопрос из разряда компрометирующих. Подобные вещи не стоит спрашивать. Здесь крайне ограниченное количество верных вариантов ответа. Намджун мог бы сбежать, мог бы найти наркотики, мог бы… Мог бы мало чего, но суть состоит в том, что Намджун уже был на месте Тэхена. Только тогда его никто не оттаскивал, ему никто не мешал, но и в Сокджина он на тот момент еще, кажется, не был влюблен. — Я бы сторожил дверь, — тихо отвечает он. Сокджин наклоняет голову в сторону, едва заметно и крайне мягко улыбается: — Именно. Ты бы сторожил мою дверь. Но тогда зачем ты выставил его? — Когда Чонгук очнется, ему понадобится много внимания. Если Тэхен будет вялым, он не сможет дать его в достатке. Я оказываю услугу им обоим. Сокджин поджимает губы, опускает глаза и говорит: — Тебе нужно научиться выражать заботу, Намджун-а. Намджун отворачивается от него и просит поехать за Тэхеном. Просто проследить за тем, чтобы он был в порядке, и объяснить ему тонкости поведения Намджуна. Сокджин целует Намджуна в висок и уходит. Без слов наставлений, без ценных указаний. Герои не должны умирать из-за чьей-то лжи. Вот в чем соль. Чонгук попал под огонь, толком на него ненаправленный. Намджун не связан по рукам и ногам — разве что только дырами в своей памяти. Вероятность того, что это сделали те же люди, что и напали тогда на дом Юнги, для Намджуна не только высока, но и очевидна. Это загоняет его в тупик и одновременно с этим заставляет шевелиться. Проблема в том, что Намджун не особо понимает, в какую сторону нужно направить телодвижения. Ильсан — это яблоня, но узнать, в каком именно яблоке засел червь, чертовски сложно. У Намджуна нет понимания того, как ему нужно поступить. Кроме того, что раздор среди семьи следует устранить. Нужно извиниться. Но все это может подождать до тех пор, пока Чонгук не откроет глаза. Он садится на стул и берет Чонгука за руку. Есть что-то панически необходимое в том, чтобы находиться с раненым человеком рядом. Держать его за руку, чувствовать затерявшееся в глубинах вен эхо пульса. На данную минуту Чонгуку не угрожает смерть, но это не отменяет фактического волнения. Чонгук мало чего боится в этой жизни. Он беспокоится за свою мать, но собственную жизнь принимает за разменную монету. Он бы отдал ее без зазрения, если бы предложили подходящие условия обмена валюты. Он удивительный. Он маленький, инициативный и деятельный. Чонгук необыкновенен в той своей прелести, что напоминает Намджуну каждого члена его рослой семьи. В Чонгуке от каждого понемногу, и это превращает его в совершенство. Чонгук не абсолютен, он не создан из идеальных материй. Но Чонгук совершенен. И это делает его еще более ценным. Намджун не думает о многом, пока сжимает чонгуковы пальцы. Ему не хочется думать. Мышление — утомительный процесс, а спать он сегодня не планирует. Уснуть и не получится. Намджун кладет голову на чонгуково бедро и вздыхает. — Кто-то доебался до нас, Чонгук-и, — он чувствует, как его глаза слезятся, потому что он не моргает. — Кто-то привязался к нам всем и пытается чего-то добиться. Может, нас просто хотят убить, но даже простота не рождается без причины. Либо они сровняют нас с землей, либо мы заставим их кричать. Голос в палате звучит как шорох ветра по старому шиферу: нагоняет жути в кровь. Чонгук теплый, дышит себе спокойно, ровно отстукивает сердцем. С ним все в порядке. Они не уследили, но с ним все будет хорошо. Чонгук крепыш. Намджун гладит линии на ладони Чонгука. Взрослый парень, уже мужчина, а кожа на руках все еще мальчишеская. Сколько бы работы Чонгук ни проделал, он все еще остается мальчишкой с того пляжа. Маленькая пичужка, забитая сейчас в прохладные стены вылизанной комнатушки. Чонгук нужен им всем. Чонгук нужен Намджуну. Чонгук бессознательно и невольно подарил Намджуну несколько идей касательно бесконечного и порожнего анализа всего, что происходит вокруг. Первая идея проста и сложна одновременно: жизнь — это роман-джаз. Джаз рассматривается не в контексте музыки. Джаз — это суета. Жизнь — это история, рассказанная идиотом, и в ней нет ничего кроме шума и ярости. Вторая идея не лишена конкретики и вместе с тем совершенно ни к чему не привязана: каждый человек достоин любви. Ключевой момент состоит в том, что человеку надобно найти в себе это, потому что на самом деле любви всегда есть на чем остановиться. Ведь даже на Гитлера нашлась Ева Браун. Чонгуком упущена только одна вещь, в разъяснении которой Намджун так отчаянно нуждается: как быть лидером в равных условиях? Во времена жесточайших войн между деньгами и фанатизмом Намджун умудряется оставаться заложником вен и заложником собственной боли. Мир не разрушен, потому что в искусстве до сих пор есть любовь, а самоубийство все еще считается поступком, лишенным чувства единства. Но из звука музыки рождается трагедия, и чем выше ты поднимаешься в гору, тем холоднее становится и тем меньше у тебя спутников. По мере столкновения со злом, мы переживаем трагедии. Звук, из которого трагедия рождается, — это твой крик в момент нестерпимой боли, заложником которой ты являешься. Все это в совокупности является апологией здравого смысла. Намджун смеется: он не плачет из-за того, как все это понемногу начинает сводить его с ума, а продолжает думать сложно и недоступно для других, чтобы перенаправить свою энергию. — Среди таким, как мы, нет невинных персонажей, — говорит он. Намджун — худая птица, которая давно не ела. Его жизнь похожа на тюрьму, и по-хорошему ему нужно бежать. Но внутри него все еще слышен ангельский звон, которым ему так неимоверно сильно хочется кончить внутрь Сокджина. Подобные мысли делают из Намджуна страдальца или убийцу? Увлеченность смертью, мысль о том, что мир его отторгает — не это ли признаки убийцы? Мысли, пробегающие в голове, гладкие и иногда водянистые. На них тяжело сосредоточится, еще тяжелее — словить мысль и выжать из нее все соки. Ничего не получается обсосать, чтобы усвоить. Все такое… непостоянное, оно елозит по черепной коробке, как слюнявый слизняк, пачкает все вокруг. Не думать — такой же сложный вопрос, как тема неограниченной памяти. И благо, и наказание. Намджуну не хочется думать. Его подташнивает. Он считает количество собственных выдохов, потом отвлекается на дверь, когда пара сменивших прошлую охрану ребят стучится и тихо заходит, чтобы представиться. Они должны меняться каждые шесть часов. Бог знает зачем. Намджуна не интересует подобное. Он дышит, считает, чувствует слабые волнения желчи, плавно подбирающиеся к горлу. Его веки тяжелые, его лицо налито водой и сбитой спесью. Его пальцы все с большей и большей натяжкой сжимаются в кулак. Чем лучше Намджун живет, тем тяжелее его телу адаптироваться к сложным условиям. Он хочет вогнать себя в состояние колючего стресса, но потом вспоминает, что находится в палате Чонгука, на которого, кажется, покушались. Скорую Чонгуку вызвали с его же телефона. Когда Чонгука нашли, на его голове — забавно и странно, но прямо по пробору в волосах — была глубокая рана: либо криво-косо стреляли, либо кропотливо резали. Все это дерьмо чрезмерно забавно, но теперь пробор у Чонгука зашрамирован. Его, может, и сбили на тачке, но гематомы и прочая херня не похожа на работу махины, тормозами которой не управились вовремя. Что-то просто идет не так. Удивительно, Намджуна всячески наводят на мысль, но он никак не может ее уловить. Невинных среди них нет, но он все еще не может перестать чувствовать себя костью, которую обглодали. Ему нужно взять себя в руки и понять, что риск — это жизненный базис. Без него он ничего не сможет сделать. Он так и останется босым, если не возьмется за мир и не встряхнет его как следует. Пора перестать бояться. Просто пора перестать. Намджун по очереди разгибает пять пальцев на руке Чонгука: — Сила, победа, триумф, слава, потеря. Намджун по очереди разгибает пять пальцев на своей руке: — Безумие, террор, смерть, бессмертие, корона. Он неловко переплетает с Чонгуком пальцы и понимает, что все это о королях и королевах. Сила, победа, триумф, слава, потеря, безумие, террор, смерть, бессмертие — это корона. Намджун не спит. Намджун ждет, когда Чонгук очнется. Намджун думает, мозг — это самый сложный механизм в мире. Думает о дегенерации мозга. Думает о малой доли эффективности психотерапии. Думает об отчуждении от внешнего мира. Думает о неоднозначности личности. Намджун думает о том, что если человек ест мел, это не значит, что он страдает пикацизмом — у человека, вероятно, просто не хватает витаминов. Если Намджун чувствует себя плохо, подавленно, вяло, картонно, это не значит, что у него депрессия. Все в его жизни не указывает на то, что он может быть психически болен. Он в порядке. В полном порядке. Ближе к шести утра Чонгук начинает шевелиться. Это легкие, совсем ненавязчивые телодвижения, которые Намджун улавливает только потому, что дремлет с открытыми глазами. Свет в палате приглушен, но Намджун все равно видит, как Чонгук сжимает веки из-за неудобства. — Эй, — Намджун гладит Чонгука по бедру, — Чонгук-и, ты как? Намджун поднимается со стула, подходит ближе и наклоняется, потому что Чонгук тихо и чуть различимо просит воды. Медсестра, обезболивание, стакан воды; смена охраны, попытки что-то вспомнить, непонимание. Ситуация — это не что-то большое и конкретное. Ситуация — это комплексный элемент, состоящий из множества мелких заостренных деталей. Масса острых предметов, превращающихся в нечто, что способно навредить тебе. Ситуация, имея в составе окостенелые осколки некогда целых окон умиротворения, спокойствия и баланса, разрастается, ширится и становится тем, что бесконтрольно рубит все на своем пути. Тех, кто связан с ситуацией напрямую, и тех, кто связан с ней косвенно. Ей не до разбора полетов и фильтрации участвующих в мясорубке. Ситуации абсолютно насрать на все. Она — жернова. Она — молотильня. Она просто схватывает и уничтожает. Это и произошло с Чонгуком. Это будет происходить и дальше, если Намджун не возьмется хоть за что-то в этом ебаном мире. Ближе к девяти утра Намджун дает разрешение на нахождение здесь Тэхена. Чонгук практически не реагирует на эту новость. Он смотрит в потолок или перед собой. Его взгляд направлен на предметы, оставшиеся за рамками привычной видимости. Он что-то обдумывает или переваривает, может, сопоставляет ряд некоторых фактов. — Пока ты не поправишься, мы ничего не можем сделать, — Намджун разглаживает складки чонгукова одеяла. — Мы все должны быть в состоянии боевой готовности. — Я потяну время, — чонгуков голос звучит отстраненно. — За это время я постараюсь привести некоторые вещи в порядок. — Я тоже хотел это сделать, но теперь я здесь, — Чонгук сжимает пальцы в слабенький кулак. — У тебя в любом случае есть запас, Чонгук, — Намджун накрывает его кулак ладонью, — потому что ты больше не в очереди, тебе не угрожает опасность. Когда Чонгук собирается возмутиться, в дверь стучат. Возмущение Чонгука было, видимо, не таким уж настойчивым и необходимым, раз он зажевал его так быстро. В палату заглядывает Тэхен. Его лицо выглядит свежее, ни следа щетины, которую Намджун вчера заприметил. Волосы слегка уложены. Он смотрит на Чонгука с особым блеском в глазах. Это побуждает Намджуна удалиться поскорее. Чонгуку почти удается подловить его руку, чтобы остановить. Он говорит: — Хен, у меня есть просьба. Он говорит: — Мне нужны журавлята. Он говорит: — Достань их для меня. Чонгук выглядит странно. В жизни Намджуна много вещей попадает под категорию «странно», но иным образом истолковать вид Чонгука не удается. Он раздражен. Еще не рассержен, но уже раздражен чем-то, что явно напрягает его. Он знает нечто, и это нечто сейчас, понемногу всплывая в его голове, вызывает неумный зуд под кожей. Намджун щурится. Чонгук говорит, что понимает бредовую составляющую его просьбы, но это то, чего он хочет прямо сейчас. Его единственное желание. Четыре журавленка в клетке. Четыре живых журавленка, которых он взрастит, а потом пристрелит. Намджун спрашивает, что именно Чонгук задумал, но тот практически отмахивается, сосредотачивая свое внимание на Тэхене. Намджун кладет руку на его плечо, не сжимает пальцы, чтобы не оказать давление. Чонгук поворачивает голову в сторону, водянисто смотрит на руку Намджуна, а после накрывает ее своей ладонью. На ребре ладони Намджун видит татуировку. «Синица». — Я навещу тебя еще, хорошо? — Да, хен. Намджун выходит за дверь, а потом чувствует прикосновение меж лопаток. Тэхен проталкивает его чуть-чуть вперед, затем разворачивает его за плечо к себе и неловко обнимает. — Я все понимаю, — говорит он, — но и ты пойми меня правильно. Намджун перекрещивает руки на тэхеновой спине и утыкается носом в его плечо, бубня: — Если бы на его месте оказался ты, я бы точно так же выгнал того, кто сидел бы рядом. — Я знаю, хен, я все понимаю, — Тэхен целует Намджуна в висок и, одарив на прощание вымученной улыбкой, уходит. Намджун выходит из больницы, поправляя лацканы пальто. Хочется покурить. Хочется курить в дождь, судорожно прятать сигарету от капель, пытаться скрывать себя за капюшоном. Хочется многого. Он отходит подальше, достает пачку из внутреннего кармана пальто. Его черная биговская зажигалка совершенно ничего не стоит, но отчего-то он никак не может избавиться от нее. Дешевки по какой-то причине выдерживают слишком многое, впахивая на износ. Избавиться от них сложно. Некоторые проблемы в голове Намджуна тоже ничего не стоят. Ему хочется верить, что на самом деле абсолютно все проблемы в его голове ничего не стоят. Он вызывает такси на последние семнадцать процентов заряда телефона. Садится в машину, окна которой запотевают. Он чувствует себя подозрительно спокойно, и это спокойствие по составу больше напоминает подавленность. Он не хочет разговаривать, не чувствует голода. Ему немного хочется спать, но когда он думает о том, что придется спать в одиночестве, желание растворяется само по себе. Намджуну нравится спать с Сокджином. Так он не видит снов, так он не мучается в уязвимом состоянии. Так он отдыхает. Сокджин просто сопит рядом, но Намджун чувствует себя так, словно Сокджин защищает его сон. Намджуну нравится ложиться в постель, спускаться по простыни чуть ниже. Сейчас уткнуться бы носом в сокджинову грудь и позволить ему укутать себя в объятиях. Когда они спят таким образом, Намджуну кажется, что он маленький мальчик, которого наконец-то приютили. Ему хочется домой, но если дом — это постель без Сокджина, то грош цена этому дому. Он вставляет ключ в замок, проворачивает его. Щелчок. Дверь открывается. В доме сухо, но пахнет влажным мелом. Тишина давит на голову, вызывая фантомную боль от макушки до плеч. Намджун включает телевизор, чтобы создать видимость, якобы он не один. Он принимает горячий душ, кашляя из-за пара. Сушит глотку. Язык все еще напоминает мешок с песком. Отвратительные ощущения в теле, которые приходится перебарывать. Намджун думает, что постоянно совершает насилие над собой. Он постоянно борется с плохим состоянием, с дерьмовым настроением вместо того, чтобы признать тот факт, что ему действительно слишком плохо, чтобы продолжать все это. Наверное, он нуждается в помощи. Наверное, ему стоит переступить через себя и обратиться к кому-то за поддержкой такого рода. Но как признать, что ты не в порядке? Как, глядя любовнику в глаза, он может признать свою несостоятельность в психическом плане? Слезы, печаль, горечь — это посредники чувств, крайне глубоких чувств, имение которых порой вгоняет тебя в краску. Тебе стыдно признать, что тебе плохо, потому что в действительности плохо всем, и твои проблемы могут быть не самыми страшными. Так зачем отнимать чье-то время подобной ерундой? Он выключает воду и смотрит в водосток. Ни единой волосинки. Сокджин звонит ближе к двум часам дня. — Как провел ночь? — спрашивает он. — Не спал, — коротко. — Мы с Тэхеном тоже не особо спали, — Сокджин прочищает горло, — немного выпили, перекусили, поговорили. — Он в порядке? — Намджун садится на пол перед телевизором. — Он сегодня… даже обнял меня. — Он привязан к тебе, — в сокджиновом голосе слышна мягкая улыбка — Намджун чувствует, как сильно скучает по нему. — Он достаточно отходчив, знаешь. К тому же, если учесть схожесть моделей вашего мышления, он быстро смекнул что к чему, так что… — Ты приедешь? — Намджун спрашивает это так быстро, что даже не успевает отконтролировать свою интонацию: звучит по-детски мягко и сладко. — Да, я… — Сокджин на пару секунд затихает, — я скоро буду, хорошо? — Хорошо. — Хорошо-хорошо? — Хорошо-хорошо, — Намджун улыбается: Сокджин иногда такой очаровательный в своих непритязательных мелочах. — Хочу увидеть тебя. — Хочу посмотреть на тебя. «Я люблю тебя», «я люблю тебя тоже» — особая схема действий с аналогичной смысловой нагрузкой. Удивительно, но Намджун буквально ни о чем не думает. Совершенно. Он просто лупит глазами в телевизор, время от времени курит, вспомнив, где в последний раз оставил пепельницу. Дом кажется слишком большим и слишком пустым. У Намджуна нет желания обойти комнаты, проверить, все ли в порядке. Все, может, и в порядке, но в сугубо случайном. Здесь тепло, но здесь же настолько тихо, будто Намджун живет в доме человека, который с десяток лет назад скончался от инфаркта. Факт внезапной смерти нагоняет особого рода флер: словно ты отобрал у человека дом, воспользовавшись природной подножкой — человек, может, и не хотел уходить отсюда, но его сердце просто перестало биться, и теперь ты живешь в месте, которое он так старательно обустраивал. Сокджин приезжает со своей сумкой. Его пальто едва-едва влажное, когда Намджун накидывается на него с объятиями. Сокджину приходится поймать его и упереться ногами покрепче, потому что Намджун практически сносит его. Сокджин тихо посмеивается в намджуново плечо и, бросив сумку, прижимает теснее, обвивая руками. Кончик сокджинова носа чуть-чуть холодный — Намджун чувствует это своей шеей. — Мой пес меня с такой радостью не приветствовал, — Сокджин смеется. — Я лучше собаки, — тихо отвечает Намджун. Сокджин отстраняется, чтобы коснуться намджуновых щек прохладными ладонями. — Ты в порядке? Намджун открывает рот, чтобы сказать, что дом его пугает. Что он не хочет быть один. Что ему становится чертовски страшно. Что, кажется, он не справляется в одиночку. Он хочет сказать, что не хочет жить здесь самостоятельно. Что он вообще не хочет жить. Он хочет плакать на могиле Флоренции, он хочет перерезать себе вены. Он хочет истечь кровью и умереть. Он не хочет здесь находиться. Он хочет превратиться в пепел и быть развеянным. Где угодно. Глаза Сокджина блестят в ожидании. Его рот приоткрыт: мягкие ухоженные губы влажно сверкают. Сокджин такой красивый. Когда волнуется, когда ранен, когда язвит, когда смущается. Когда сожалеет. Сокджин всегда такой красивый. Намджун чувствует жжение в глазах, которые приходится опустить. Он предатель. Он хочет оставить Сокджина из исключительно эгоистичных побуждений. Ему нужно бороться за такого мужчину. Он должен сопротивляться. — Намджун-а, все нормально, — шепчет Сокджин, Намджун и не заметил, как по сокджиновым пальцам потекли его слезы. — Все хорошо, правда, ну же. Сокджин снова обнимает его. Обнимает сильно и настолько ощутимо, чтобы Намджун понимал, что находится здесь не один. Сокджин — не вымысел, не подделка, спровоцированная воображением. Все в порядке. Все хорошо. Намджун не один. Он не просто не один, он с человеком, который любит его. Намджун сжимает в кулаке сокджиново пальто и пытается взять себя в руки. Когда Сокджин говорит, что хочет принять ванну, Намджун напрашивается посидеть с ним. Просто посидеть на полу рядом. Просто побыть недалеко. Сокджин сразу же соглашается, ни разу не смутившись: они уже спали и они уже многое знают друг о друге, «голый» как понятие себя исчерпало. Сокджин добавляет пену в воду. Она пахнет как яблочные цветы, дыня и пломбир. Взбитая пена похожа на сливки. Намджун прибивается к бортику, укладывает голову на сложенные руки, пока Сокджин расслабляется в горячей воде. Они ничего не говорят, не пытаются прервать тишину, которая совсем не неловкая. Намджун елозит пальцами по пене. Мягкая. Растворяется в таком количестве небыстро. Пахнет как королевский десерт. Намджуну хочется плакать. Ему хочется стать чем-то большим, чем вот эта пена, которая потом будет спущена в водосток. Он должен сказать Сокджину, что все идет не так, как нужно. Что он угнетен даже сейчас, когда все более или менее стало стабильным. Сокджин сгибает ногу, из-под поверхности воды выглядывает его точеное колено. Намджун елозит по нему кончиками пальцев. Пена мягкая, колено — нет. Все его ощущения вдруг опустились до минимума. Он чувствует буквальность. Сокджин придвигается ближе. — Что ты знаешь о старике Сантьяго? — вдруг спрашивает Намджун. — Он молился господу, когда настигла опасность, — Сокджин подтягивает колени ближе к груди и обнимает их. Намджун растирает пену по пальцам, не поднимая на Сокджина глаз: — Много религиозной подоплеки, знаешь. Много горделивости и религии. Сокджин кивает, внимательно слушая. Намджун бегло осматривает его, ни на чем толком не сосредотачиваясь. — Имя старика произошло от Святого Иакова, — Намджун опускает глаза на ладонь, когда вытаскивает ту из ванны совсем. — Он долго боролся, долго дрался, и на рассвете ему повредили бедро. Он дрался с Ангелом Господним. И после его нарекли Израилем, то есть тем, кто борется с Богом. — Тогда кто такой Маноло? — тихо спрашивает Сокджин. — Это Иисус, — Намджун проводит и проводит по раскрытой ладони указательным пальцем, словно пытается надрезать ее. — Маноло — это Эммануил. Это имя Христа. — Сантьяго не верил в Бога, он верил только в себя. — Каждый человек в определенный период все же преодолевает часть своего богоборческого характера. — Поэтому, когда он поймал рыбу, он хотел, чтобы мальчик был рядом, — Сокджин щурится, — чтобы гордился им. Намджун поднимает на Сокджина глаза и говорит: — В моей душе давно нет дома божьего, нет молитв, нет упований на лучшее, нет страха перед теми муками или предвкушения перед тем нескончаемым удовольствием, о котором может говорить писание. Однажды проснувшись, я понял, что небеса пусты, а под толщей земли не возгорается пламя греховных. Нет ничего кроме этого мира. Кроме меня, моих сил, моих возможностей, желаний и свершений. Если что-то, по моему мнению, должно выглядеть иначе или существовать под другим именем, то нужно не молиться и не карать себя за порочное, не позволяющее осуществиться собственным желаниям. Нужно брать все в свои руки. Исправлять своими силами. Потому что если я не возьму этот мир, я стану безымянной частью огромной эпохи. Намджун снова двигается к ванне, становится на колени и, опустив руку в воду, нащупывает стесненное сокджиново бедро: — Я не в руках Господних. Я целую тонкие стопы Судьбы. Хоть и хрупкая фигурка Судьбы — нечто относительное, эфемерное, едва уловимое, больше похожее на отхожую отговорку при рушении личных планов. Однако вера, — Намджун поднимается к колену, — как что-то отдельное, абсолютное, существующее само по себе, независимое и самодостаточное, мне вполне знакома. Признание чего-либо истинным, практически достоверным без доказательств и проверок, основанным на разве что внутренней силе, — Сокджин делает глубокий вдох, и Намджун переключается на его плечи. — Убеждение, которое не нуждается в обосновании, подкрепленном чем-то. И если выбирать предмет веры, то я возьму себя. Потому что удача непредсказуема, а Бог противоречив. И все это больше походит на безграничные возможности столкнуть со своих гористых плеч камни ответственности, оставшись безвинным. Ведь удача — явление приходящее и уходящее, а Бог всегда простит и оправдает. Вместо того, чтобы попросить Сокджина о помощи, Намджун просто начинает пугать его этим дерьмом. Но дело в том, что Сокджин не выглядит напуганным. Он выглядит так, будто все это только распаляет его, потому что Намджун становится восхитительным в пугающей уверенности. Он продолжает, касаясь настойчивее: — Тогда я выбираю себя. Потому что в неблагоприятном исходе дел буду виноват я сам или будут виноваты мои люди. Вина — константа человека в жизни, которая помогает ему с полным осознанием утопиться в последствиях своих деяний, — Сокджин разводит ноги в стороны, откидывает голову назад и смиренно ждет, Намджун опускает руку в воду. — Бог дает мне по затылку, напоминая, что «не сотвори себе кумира». Исполнение этой заповеди — второй в списке ограничений — является и исполнением воли Божьей. И это святое благословение в нашей жизни. Как же я должен слушать того, кто ничем не правит? — Сокджин облизывает губы, когда Намджун плотным кольцом из пальцев проходится по его члену. — Как я должен бояться того, кто не имеет ни силы, ни власти, чтобы наказать меня? Я есть я — начало и завершение собственных начинаний. Вода, колыхаясь, бьется о стенки ванны нервно и неровно. Сокджин закрывает глаза и вцепляется пальцами в намджуново голое плечо. — Вера мне знакома. Я верю в себя, верю в свои навыки и способности, которых вполне достаточно для достижения желаемого и удовлетворения потребностей. Я возведу себе трон, — Сокджин стонет, — возведу себе трон на Монблане, если захочу. Сделаю себя королем. Когда Сокджин кончает, Намджун говорит: — Я первый и я последний, и кроме меня нет Бога. — Долгих дней мертвым королям, — Сокджин ловко тянет Намджуна на себя, чтобы поцеловать. Во время поцелуя Намджун вдруг думает о том, что хотел бы заняться любовью с Сокджином в ебаной церкви. Пока Сокджин так целует его, Бог может просто отсосать Намджуну. Пока так отчаянно вдавливает ногти в намджунову кожу, пока так голодно наслаждается вылизывающим языком, Бог может отсосать Намджуну с глубоким заглотом. Нахуй Бога. Намджун просыпается, потому что его телефон на прикроватной тумбочке начинает истошно вопить. Это не просто раздражающая вибрация, это крик техники, разрывающейся от напористости звонящего. Намджун отрывает голову от подушки так резко, что бьется подбородком о голову лежащего на его груди Сокджина. — Ты дома? — спрашивает Юнги: его голос звучит так же раздраженно, как звучала бы вибрация. — Да, где мне еще быть, — мычит Намджун. — Здорово, — Юнги сразу же сбрасывает. Намджун непонимающе смотрит в экран телефона. Сокджин начинает ворочаться. Намджун пытается как можно аккуратнее переложить Сокджина с себя, и тот очаровательным образом морщится во сне, перекладываясь и обнимая подушку. Намджун не удерживается и целует его в щеку. Сокджин теплый и пахнет ореховым бальзамом для волос. Намджун уверен, все, что он знает о себе, — это воспоминания. То, что он ненавидит в себе, то, что любит в себе, то, что замечает за собой. Это все просто воспоминания. Как будто настоящего не существует, и наступившая секунда — уже прошлая, а та, что наступит, — все еще держится в будущем. Думать, что ты — непроизвольная часть прошло, легко. Легче, чем кажется. Намджун заходит в ванную, смотрит на себя в зеркало. Волосы отрастают быстро. Быстрее, чем кажется. Его лицо больше не похоже на острое средство для резки плотной бумаги. Он выглядит здоровым. Цвет его кожи, глаза, все это выглядит здоровым. Он понемногу освобождается от оков постоянной болезненности. Ему становится лучше. Он чувствует сонливость. Он чувствует желание вернуться в постель к Сокджину, обнять его и проспать таким образом еще несколько часов. Пока он мочится, его взгляд прилепляется к ванне, ползет по ней, не оставляя след. Намджун думает, иметь водосток, не засоренный волосами, — это из чудес этого мира. Юнги приезжает примерно минут через двадцать-тридцать после звонка. Приезжает на огромной — если мерить по габаритам самого Юнги — тачке. Черный, блестящий «вольво». Намджуну на секунду кажется, что машина покрыта лоснящейся шерстью, и поэтому она так блестит. Позади Юнги останавливается машина Хосока. Намджун тушит сигарету в своем кофе, опускает чашку на вымощенный речным камнем порог и шагает вперед. Намджун открывает калитку, обходит машину, разглядывая фары. Юнги хлопает дверью, и Намджун поднимает голову. — Тебя поздравить с новой машиной? — спрашивает Намджун. — Себя поздравь, — Юнги с пустым выражением лица протягивает ключ от крошки, из которой вылез. — Все затянулось, потому что не было подходящей. Теперь есть. Забирай. — У меня нет прав, — Намджун немного хмурится, мельком глядя на ключи. — Это не мои проблемы, — Юнги раздраженно трясет ключом снова. — Получи или купи, это в любом случае не мои проблемы. Намджун понимает, почему Юнги разговаривает с ним вот так. Это выглядит заслуженным, единственным, на что Намджун может рассчитывать, если начинает вести себя как дерьмо. Он протягивает руку, в которую Юнги шустро бросает ключи. Намджун всегда думал, что «ладонью по лицу» — это что-то вроде аналогового названия дамской пощечины. Все всегда почти поголовно уверены, что драться нужно именно на кулаках. Но дело в том, что удар ладонью менее травматичен для атакующего и нередко более эффективен в аспекте болезненности. Удар наносится не основанием ладони, как может показаться, а местами под пальцами — эдакими подушечками. Ладонь должна быть немного округлена, а пальцы плотно сомкнуты. Намджун ощущает все, когда Юнги вот таким образом прописывает ему в нос. Очень быстро. Почти молниеносно. Столп искр, рассыпавшихся сотней ярчайших вспышек перед глазами, заставляет Намджуна сделать полшага назад и отбросить голову. Юнги, воспользовавшись случаем, резко дает ему по подбородку снизу вверх. Это самый лучший апперкот в рамках отвлекающего маневра или боя с разницей в росте? Намджун только успевает понять, что он падает. — Что действительно является моей проблемой, так это то, как ты ведешь себя, засранец, — Юнги встряхивает ладонью, чтобы снять напряжение, — а ты ведешь себя как кусок гребаного дерьма. Намджун, едва открывая глаза, держится за нос, который начинает кровоточить. Ощущения в нижней челюсти такие же паршивые, как в затылке. — Если ты думаешь, что ты большой, умный и взрослый, и никто не может схватить тебя за задницу, то ты охренительно ошибаешься, — Юнги опускается прямо напротив Намджуна. — Я не повышаю на тебя голос, я не влезаю, не провоцирую еще больший скандал только из уважения к тому факту, что ты теперь большая шишка, — Юнги делает глубокий вдох, — но если ты еще хоть раз так заговоришь с кем-то из нас, я изобью тебя до полусмерти, ты понял? Намджун сглатывает кровь, смешавшуюся со слюной во рту. Вкус специфический. Заставляет поморщиться, а затем пожалеть о движениях. Намджуну хочется усмехнуться. — И хватит так давить на Чимина. Хватит так садиться на него, — Юнги быстро чешет глаза. — Ты не видишь его и не знаешь, как он беспокоится обо всем. Но ты знаешь о том, что происходило с ним раньше, и позволяешь себе такое поведение? Ты не был влюблен в него, раз делаешь это, — Юнги оттаскивает намджунову руку в сторону и лезет к его губам пальцами, чтобы убедиться, что передние зубы снизу не выбиты, а язык не прикушен, — а в Чимина были влюблены все. Юнги встает и подает Намджуну руку, чтобы помочь встать бедолаге. — Закончи уже с детским садом. Возьми себя в руки и сосредоточься на том, что внутри твоей семьи нет врагов. Они где-то снаружи. И они уже взяли нас за яйца. Если мы будем тратить время на ругань, им даже не придется охотиться на нас, потому что мы просто поубиваем друг друга. Намджун снова сглатывает кровь и чувствует, как его мокрые пальцы слипаются. В голове мозг немного дрожит и пухнет. — Черт, — шипит Юнги, — я проспорил Хосоку. — В каком смысле? — мычит Намджун. — Кто вцепится в тебя первее: я или Давон, — Юнги коротко оглядывается на хосокову машину, — он поставил на меня. Я думал, у меня выдержка крепче. — Все нормально, — Намджун меняет руку на носу, вытирая окровавленную о свою толстовку. — Все будет нормально, если ты придешь в себя, Намджун, — Юнги разворачивается и уходит, на ходу доставая сигарету. Намджун, слегка пошатываясь, возвращается домой и сразу же идет на кухню, рыщет в морозилке, доставая лед. Наскоро смывает кровь, оборачивает лед, по квадратам замерзший в пластиковой форме, в полотенце и прикладывает к носу. Не лучшее начало дня, но разве есть что-то более бодрящее, чем общеизвестный подсрачник. Даже если «подсрачник» был получен лицом, а не задницей. Он перебирается в гостиную вместе с тем же льдом, с пепельницей и сигаретами. Включает телевизор и садится на пол, устроив заброшенную голову на диване позади. Его пробивает на легкий смех. Что-то почти истерическое, но что-то, связанное с небольшой долей облегчения. Иногда, чтобы понять, что все чуть-чуть в порядке, нужно получить от своего друга по морде. Это определенно должно способствовать становлению на иной путь действий, и Намджун это, к счастью, понимает, но тащиться просить прощения в таком виде не особо охота. Ситуация будет выглядеть так, словно к извинениям его сподвигло не осознание собственной неправоты, а чей-то нагоняй. Это не придаст Намджуну зрелости, это только лишний раз укажет на то, что он все еще остается ребенком, не имеющим опыта для того, чтобы понимать ошибочность своих поступков. Намджун определенно чувствует себя намного лучше. Когда Сокджин находит его в таком виде, Намджун думает, что начнется паника или что-то в этом роде. Но Сокджин только хмурится, затем щурится, пока осматривает раны: припухлость на носу и прогрызенную губу, которую Намджун прихватил в минуту второго удара. — Как так вышло? — Сокджин приносит новую холодную партию в другом полотенце. — Стоит сказать, это вполне заслуженно, — Намджун пытается улыбнуться, но шипит, когда Сокджин слишком сильно давит в область переносицы. — Стоит сказать, — передразнивает Сокджин, — Юнги долго терпел. Намджун пожимает плечами: — Он прав, я начал перебарщивать. — Да, — Сокджин едва заметно улыбается самыми уголками губ, — ты не стерпел раньше, чем он. В заботе Сокджина, что самое удивительное, но не поразительное, до сих пор есть какая-то осязаемость. Его взгляды, его вздохи, его выражения лица. Все это осязаемое, ощутимо, когда направленно буквально только на Намджуна. Сокджиновы руки становятся более нежными и обходительными, его действия становятся более размеренными и осторожными. Сокджин всегда делает все, чтобы не навредить еще сильнее. И именно это становится поразительным. Его аккуратность. Его медлительность, когда он делает что-то, что может ненароком напугать Намджуна. Дело не в том, что Сокджин идеально подстроился. Дело в том, что он просто пытается оберегать. Ненавязчиво, иногда совсем прозрачно, но это осязаемо и ощутимо для Намджуна. После того, как они осматривают новую машину вместе, после того, как Сокджин смеется, потому что Намджун назвал свою крошку «пантерой», Сокджин предлагает немного выпить. И они снова начинают говорить о многом и абстрактном. Ничего определенного, они просто озвучивают мысли, которые уже были озвучены до них. Как констатация факта, предполагающая сознательное закрепление. Например, замысел кажется проще простого, когда он уже раскрыт. Например, только посредственность выбирает из всех путей самый длинный. Например, Сокджин цитирует: — Слабость гниет внутри человека, и эта гниль разрастается подобно гангрене. Что происходит с душой, когда что-то медленно, на протяжении многих лет разлагается у тебя внутри, и ты это все время чувствуешь? Например, Сокджин цитирует: — Все это слабость, которую сколько не изучай, а вылечить все также невозможно. Например, Сокджин цитирует: — Всепожирающая слабость, от которой душа утопает в беспросветном мраке. Говорить с Сокджином всегда приятно, потому что это похоже на интересный разговор с разумной своей частью. Он знает о многих вещах и о еще больших вещах он умалчивает. Сокджин — это что-то среднее между концепцией воли и тем сам чувством, ласковым, теплым, позабытым, но всплывшим со дна помутневшей памяти. Когда Сокджин говорит, что в каждом от рождения заложен неизменяющийся вектор душевных склонностей, Намджун соглашается. Когда Сокджин говорит, что стороннее наблюдение за чьей-то страстью вовлекает в иллюзию, будто чужая страсть передалась тебе самому, Намджун соглашается. Когда Сокджин говорит, идейное сопротивление — это не когда рожденных в одну эпоху кучку посредственностей связывает один капитал, Намджун соглашается. Он соглашается и на короткие минуты отвлекается о того, что Сокджин продолжает говорить. Намджун думает, что Сокджин невероятен. Он снова и снова возвращается к этой мысли. Она подхватывает его, как легкая морская волна, и покачивает, покачивает, словно пытается утихомирить, а после и вовсе убаюкать. Ему нравится думать, что Сокджин невероятный. Ему нравится думать, что таким образом он сорвал большущий куш. Ему нравится думать, что Сокджин — это утонченное благородство, когда сам он — всего лишь суррогат архитектуры. — Почему ты так на меня смотришь? — спрашивает Сокджин: на его губах распускается едва-едва смущенная улыбка. — Думаю о том, какой ты красивый, — Намджун тоже улыбается, наклонив голову чуть в сторону. — Прекрасно, — Сокджин возвращает винный бокал на стол, — я рассуждаю о хаосе, а ты о том, насколько я красив. — Какое мне дело до хаоса? — Намджун переводит взгляд на прелестные сокджиновы пальцы. — Мы все неиндивидуальны, мы просто предстаем частями хаотических явлений. Твой хаос — это и мой хаос, мой хаос принадлежит тебе. — Я говорил о том, что проявление воли влечет за собой хаос. Фактически как только ты отказываешься от своего сознания, начинается революция. Революция — это хаос. — Хаос — это бытие, бытие граничит с общением, общение — суть бытия, бытие — это хаос. Таким образом, — Намджун качается головой, — круг замыкается. Бытие никогда не заключалось в воле или в ее силе. Воля — это просто то, что иногда управляет некоторыми вещами по типу вероятности или пространства. Воля — это единица, хаотичная единица. Революцию не начинает множество, ее начинает единица. В тот самый момент, — Намджун замечает, с каким горяченным взглядом к нему обращен Сокджин, — когда прочие отказываются от своего сознания, от фактического аналога воли, начинается революция. Хаос. И к чему мы приходим? К тому, что в результате всех этих пустых ухищрений мы неиндивидуальны. Мы — части явлений. Твой хаос — это и мой хаос, а мой хаос принадлежит тебе. Сокджин вздыхает. Звук нестроен, слегка подрагивает в пространстве. Когда сокджиновы глаза блестят, это всегда заметно. На самом деле Намджун никогда не уделял этому должное внимание, но впоследствии игнорировать подобное стало чем-то сложным. Сокджиновы глаза… Это всегда что-то необычное. В них нет ничего невероятного, если быть объективным. Это просто глаза. Но порой Сокджин поднимает их, и Намджун замечает по паре-тройке блестящих капелек разношерстных эмоций, затерявшихся где-то в зрачках. Они не беснуются там, они мягко перемещаются, плавают, фокусируются. Они — это всегда знак чего-то хорошего. Когда начинается дождь, ты знаешь, что к концу будет радуга. Так же и в этом случае: любое хорошее настроение Сокджина завершается блеском в глазах. Это не крайние точки, это что-то вроде пометки на странице, с которой ты почерпнул что-то важное. — Mon miracle, — говорит Сокджин, отворачиваясь. Намджун на секунду хмурится, затем пожимает плечами. Ближе к вечеру он собирается с силами, чтобы написать Давон. Сказать честно, их перепалка — это самое дрянное. Все бы ничего, но… Давон — не тот случай. Когда ты обижаешь женщину, твое чувство вины начинает дрожать и вызывать сокращение в мышцах. Тогда ты либо злишься сильнее, потому что твое тело взбудоражено, либо оседаешь и начинаешь унывать, потому что задел самое дорогое. Какие слова будут правильными? Какие акценты необходимо расставить, чтобы быть понятым? Когда дело касается женщины, всему приходит пиздец. Ищите женщину, если происходит что-то стихийное. Иногда это может разрушить, а иногда — создать заново. Шерше ля фам. Всегда ищите женщину. Посмотрите на каждую, которую вы уже видели, которую уже знаете. Она повлияла на мужчину. Она стала центром, превратилась в довлеющую силу. Ищите женщину. Не вините мужчину. Не вините мужчин. Вините женщин. — Шерше ля фам, — шепчет Намджун. Он пишет Давон с просьбой встретиться. Она отвечает: «Мне нравится мятный латте». «Может, из какой-то конкретной кофейни?» — тонкий намек на вероятное место встречи. «Недалеко от Озерного парка». «Беседка и мятный латте, так?» «Да, ближе к двенадцати». Намджун откладывает телефон в сторону, говорит Сокджину, что договорился встретиться с Давон. Сокджин согласно кивает. В этом решении, как и в прочих, Сокджин его поддерживает. Намджун вспоминает, как когда-то Сокджин назвал ее фурией, а потом краснел-бледнел, когда Давон пригласила его к себе. Чонгук — ребенок их всех, но Намджуну вдруг кажется, что, возможно, Сокджин мог бы быть ребенком Давон. Она единственная, кто имеет над ним такое влияние. Он уважает ее, почитает ее. Он не перечит ей. Намджун не удивится, если как-нибудь узнает, что теперь Давон стала преданным советчиком Сокджина. Намджун, пожалуй, совершенно не удивится. Мятный латте пахнет просто отвратительно, если быть совсем уж честным. Намджуна перекашивает, когда он улавливает запах. Он ненавидит мяту. По большей части действует на него как раздражитель. Но если это то, что нравится Давон каким-то образом, он все стерпит. Потому что это Чон Давон. Ну, и потому что он действительно повел себя как идиот. Ошибки нужно исправлять, а исправления не терпят компромиссов. Давон приходит в спортивных штанах и огромном бомбере. Бомбер не ее, оно понятно сразу. Слева на грудине «the rolling stones», на спине, прямо под той же самой надписью, приоткрытый рот и показанный язык. Волосы Давон собраны в высокий хвост. Она устраивает свою спортивную сумку на лавочке и садится, потягиваясь за кофе. — Ты тренируешься? — спрашивает Намджун. Давон кивает: — Жрать можешь что угодно, но твои бедра потом тебе спасибо за это не скажут. Намджун мелко кивает в ответ, опускает глаза на свои сцепленный руки. Нужно с чего-то начать разговор, как-то завести его, затем подтолкнуть к необходимой теме и извиниться. Как бы это сделать покрасивше — вопрос на засыпку. Он прокашливается, чтобы начать: — Ты же знаешь, что для людей, склонных к проповедничеству, искусству или психоанализу, нет ничего роднее бедности. Бедность была тем, что позволило мне адаптироваться к выживанию. Но впоследствии моя жизнь превратилась в нескончаемые повторы ситуаций, служащих провокаторами моей адаптации. Бедность сплела меня и вещи в… одно непрерывное полотно. — Намджун, — Давон укладывает свои тонкие руки на столе и, обдумав все с секундной заминкой, упирается взглядом в Намджуна, — человек всегда балансирует на грани между гордыней и страстью, но зачастую он вспоминает об этой грани только в тот момент, когда баланс утерян. Гордыня — это часть человека, но страсть — это всего лишь стихия. И как любое стихийное явление, она кратковременна, — Давон робко тянет свою руку вперед, и Намджун тут же ловит ее меж своих ладоней. — Теперь страсть момента сошла, и ты хочешь извиниться, я знаю и понимаю. — Мне действительно жаль, нуна. Меня заносит, иногда я не могу контролировать вещи, которые произношу, но это не должно каким-либо образом оправдываться. Меня не должно оправдывать мое существование, события или обстоятельства. Я буду внимательным, я обещаю, — он сжимает ее тонкие пальцы и насыщается их теплом, как энергией, подвигающей на действия. Давон улыбается — улыбка легкая, как теплый ветерок по солнечной осени: — Сколько тебя помню, ты всегда таким был, — она переворачивает ладонь, чтобы переплести с Намджуном пальцы, — словно крохотный солнечный зайчик, который пытается разложить все после ночи на составляющие, осветить все кругом, выявить сокрытое. — Будь я таким, как раньше, стал бы сейчас так грубить тебе? — Намджун разглядывает ее короткие ногтевые пластиночки, покрытые болотным лаком. — Милый, мы взрослеем. Понимаешь? — она делает глубокий вдох. — С едва заметных, почти микроскопических изменений человек начинает взрослеть. По мере взросления ты понимаешь, что на второй сигарете можно заказать себе еще бокал виски, потому что вторая порция всегда уважается многим больше первой. — С первым бокалом успокаиваются нервы, — Намджун зеркалит появившуюся на губах Давон улыбку, — а со вторым приходит в порядок голова. — Именно так, — Давон легко посмеивается. Они решают немного прогуляться, побродить. Намджун несет ее сумку, пока она рассказывает о тренировке. Она рассказывает ему о многом, и все это «многое» состоит из мелочей ее наблюдений. Давон умная женщина. И если бы каждая женщина была столь рассудительной, мир задавал бы куда меньше вопросов и получал бы ответы куда более своевременно. Но Давон одна такая. И Намджун получил ее себе, как старшую по званию, по уму, по возрасту. Он чувствует легкий трепет от чувства гордости. Он гордится, что знает ее, что может идти рядом, что может говорить с ней или обнимать ее. Давон прелестна. Поистине прелестна во многих аспектах. На прощание она обнимает его: поднимается на носочки и, обняв за шею, прижимается как может. Намджун целует ее в макушку — рядышком с хвостом. А затем он замечает цепочку. Неплотную, худенькую, с медальоном внизу. Он тянет за цепочку, вытаскивает жетон. Тоненький металлический прямоугольник, на котором изображен самолет. Крохотный самолет с «no more dream» на боковине. Намджун хмурится: — Я не видел его раньше. — А раньше его и не было, — Давон касается жетона кончиками пальцев, — это подарок Хосока. Он вкладывает в него свой смысл. Что-то вроде… Нет больше мечты, чем потерять жетон. Знаешь, — Давон поднимает глаза, пытается улыбнуться, но Намджун улавливает легкую вымученность, — на войне нет атеистов. — Странно, — Намджун сощуривается, наблюдая за тем, как Давон прячет жетон под футболкой, — этот самолет похож на детскую игрушку. Детский самолетик. Когда их взгляды наталкиваются друг на друга, Намджун замечает, какой глубокий и тяжелый вздох издает Давон. Она смотрит на Намджуна так, словно он прав в чем-то, словно он схватился за нужную ниточку самыми кончиками пальцев. Намджун вдруг понимает, что ляпнул. Он приоткрывает рот, чтобы сболтнуть что-то еще, но. Нет больше мечты, чем иметь ребенка от любимого человека. Давон отворачивается, обращается и телом, и взором в сторону пресноводного озера. Она говорит, что тоже подарила Хосоку жетон. На его жетоне квадратная клетка с тонкими прутьями, под клеткой — «boy meets evil». Намджун спрашивает, что это значит. Давон качает головой, а затем поворачивается к нему: — Ты знаешь, что происходит, когда мальчик встречается со злом? — она смотрит на него так, словно Намджун знает ответ на этот вопрос, но просто забыл его. — Грехи неспецифичны, из них и состоит зло, так? — Намджун бегает глазами, а затем фокусируется на сережке в ухе Давон. — Он теряет невинность? — Наши отношения с ним начались не с него, а с меня, — Давон прикусывает губу и делает это слишком сильно. — Это не принуждение. Он не делает тебе одолжений. — Спроси у Хосока, — Давон улыбается уголками губ — очень призрачно, — что происходит, когда мальчик встречает зло. Для таких мужчин, как вы, это важно, Намджун. Спроси его. Давон напоследок обнимает Намджуна снова. Она поглаживает его затылок ногтями, она целует Намджуна в щеку. Она благодарит за кофе и подмигивает, чтобы разрядить окружающее их пространство. Намджун забывает попросить Давон разыскать для него Но Сэуна. Все, о чем думает Намджун… Что происходит, когда мальчик встречает зло?