Холодные осколки

      Мальчикам с выдающейся зрительной памятью не стоит идти воевать. Его память — картинная галерея.       Когда-то давно капитан Аллен хотел писать красивые картины и говорить красивые речи. Улыбаться и видеть вокруг улыбки. Любить и быть одариваемым любовью. Но не такой. Не так. Не такие.        Вместо кисточки — спусковой крючок, вместо краски — пуля, вместо холста — цели, вместо одухотворенного чела — тяжелый нервный тик, который происходит одновременно с напряжением пальца на крючке. Такой тик начинается исключительно, когда он стреляет в упор и точно понимает, что осечки не будет. Тогда он пишет новую картину.        Его память — картинная галерея, напханная его собственными и ничьими более картинами.        Цель. Такое безличное слово. Он чувствовал себя не убийцей, а художником. Его мазок интубировался в тело, давая тому последние импульсы, брызгая в лицо мертвенным безразличием, таким важным для конечного результата. Затем они замирали, и художник давал себе безыскусную, непокаянную оценку. Хитрые мертвецкие изгибы, такие недоступные и закрытые от большинства. Закрытые метками «ужаснись!», «горюй!», «отвернись!»… Такие бытовые. Порой волосы или ткань полоскал ветер или алеющая вода оскверненного ручья, и такие картины оставались незавершенными. — Сразу надо было так и поступить.        Но этот… Эта картина особая — он чувствует, уже глядя в лицо полному недочетов и ошибок прототипу. Просто такая уже была написана при нем. Аллен предельно ясно запомнил, как ему подсунули заготовку вместо нормальной машины. И слово выбрали пофешенебельнее — прототип! Баг на ножках, вот как ФБРовцы обзывали присланных секретных прототипов. В этот раз все было иначе: смартжопу прислали прямо в полевые условия, а хуесосы-инженеры даже не показались на глаза. Не мог же Аллен найти их и собственноручно им накостылять! А ещё лучше ткнуть носом в болванчика с дырявым лбом. Вокруг вместо крови с хлоркой витал запах этого летучего тириума, сотня долларов за сотню граммов. Впрочем, упаковка с бантом у бассейна была нужна меньше всего.        Эта картина особая, ведь у неё уже есть другой автор, как ни гадко признавать. И глаз рыщет в поисках отличий, продумывает, как застрелить иначе. Скула серая, уже не заживет — ха, заживет на изначально мертвом. А ведь он и есть мертвый ещё до того момента, как его прошивает пуля. Кривится, дергается в тике, немного похожем на алленовский — сталкерит что-то по-андроидски, да и плевать. Необязательно мешать ему. Диод красный, как преждевременная дырка от пули. Прозрачно-серое на виске становится ещё менее заметно, как кнопка питания у старых компьютеров. Он отжалел Аллену послесмертных движений. Его голова осталась вызывающе поднятой, взгляд чиркнул в облака и так остался, грозя живостью поджечь какому-нибудь зазевавшемуся божеству зад. Капитан замер, остановил взгляд на лице и невзначай обратился к эмоциям, как если бы при взгляде в папку ожидал в две секунды найти нужный файл. В папке был хаос и раздрай — он остался в смятении. Элегантный мальчишка, уже украшенный присыпкой сухого снега, посмел оставить его без удовольствия — единственно со скупым, сыпучим и зыбким удовлетворением от выполненного приказа.        «Умер не по инструкции. Как это к них… соцпрограмма, вот. Должен был бы упасть как-нибудь».        Стилус на миг застывает у самого экрана, а затем рисует во лбу сочную, влажную дырку.