Уничтожая себя

      Тела коснулись грязные жадные руки, пахнущие от чего-то железом и прогорклым жиром, сначала несмело и как-то жалко, потом всё смелее и смелее, грубо, почти до боли сжали тонкое юношеское тело, обхватили узкие бёдра, оставляя после себя уродливые буро-синие синяки. Ими уже было покрыто всё дело узника. В лицо отвратительно дохнуло перегаром — теперь Эдмон ещё несколько дней будет ощущать его отголоски в затхлом воздухе камеры под номером тридцать четыре, его, чужого пота и соития, словно здесь, в этой грязи, сношались не люди, а звери.       Тюремщик над ним застонал в предвкушении. Он, этот жирный боров, был уже достаточно возбужден, чтобы совершить новое насилие, ворваться в не успевшее еще прийти в себя после подобных игрищ тело, но отчего-то медлил, продолжая тереться о него и шумно сопеть. Ему, подобно многим палачам, нравилось ощущать страх жертвы, её беспомощность, нравилось чувствовать пусть и ничтожную, но власть в своих руках. Видно, в подобные моменты он чувствовал себя на вершине мира. Дантес полнился отвращением к нему, ему хотелось придушить этого мерзкого старика, даже если придётся голыми руками коснуться его обрюзгшей шеи, чтобы не было больше этих постыдных дней, после которых он ощущал себя, словно его окунули в лужу с помоями, этого жадного обладания и ядовитой страсти, которая раз за разом изливалась на него, заставляя бледнеть до синевы и полниться презрением и к себе, и к насильнику.       Ещё никогда Дантес не ненавидел, особенно с подобной ужасающей силой, словно души и человечности в нём и вовсе не осталось, была только бескрайняя пустота, а ещё чёрная всепоглощающая бездна, жаркая и душащая, не позволяющая прорваться ни чувствам, ни эмоциям, кроме гнева и жгучего желания причинить боль в ответ. Это новое чувство обжигало его, накрывало горячей волной, заставляя задыхаться от бесплодной и бессильной ярости и вновь и вновь сносить грубые толчки, белесые капли на холодной коже и тянущую боль внутри.       Он уже почти решился на убийство, холодея от собственных мыслей и даже не веря в успех этой безнадежной попытки, но надеясь хотя бы, что насильник испугается, забудется, отпустит на мгновенье и даст закричать. Ведь не все же они, надзиратели, такие — мерзкие похотливые твари, исполненные пренебрежения к тем, кто хоть на мгновение оказался слабее них, и подобострастия к сильным мира сего. Руки с обломанными ногтями сами собой потянулись к обвисшей шее, слишком толстой, чтобы её можно было обхватить, и слишком заплывшей жиром, чтобы ударить по сонной артерии, но прежде, чем Эдмон успел хотя бы поцарапать своего палача, сознание сотряс поистине чудовищный удар — голову пронзили сотни тончайших игл, гася любые мысли, не давая закричать от накрывшей собой острой боли. Он, кажется, даже забыл как дышать, всё его существо сосредоточилось на мысли об этой нестерпимой боли, на том, когда же мучениям придёт конец.       Вероятно, смерть так бы и настигла графа, не успевшего еще в полном смысле этого слова обзавестись семьёй и сполна насладиться ею и чувством полной свободы ото всех обязательств перед собой и иными умершими уже людьми и их живыми наследниками, в собственной же постели, если бы верный Али не сторожил сон своего господина столь трепетно, пока в соседних покоях в тишине и спокойствии отдыхала новоиспеченная супруга графа. Монте-Кристо не приказывал этого, но уже не первый раз ему снилось нечто такое, что заставляло господина бледнеть и метаться на влажных от пота простынях, будучи не в силах вернуться в реальный мир и отчаянно стремясь выпутаться из чьих-то сильных лап, и лишь молчаливый блеск темных глаз нубийца, склонившегося над ним, мог вывести графа из этого забытья. Граф не терпел прикосновений к себе, холодный и колкий взгляд его беспросветно-чёрных глаз остужал пыл любого, кто вздумал быть с ним излишне фамильярным и посмел бы пересечь невидимую черту, разделяющую личное пространство графа и весь остальной мир, но в беспамятстве, приходя в себя после заново пережитого кошмара, господин не мог воспротивиться боязливым поцелуям, медленно остывающим на бледных от боли губах, и легким прикосновениям, украдкой очерчивающим изгибы высоких скул — Али хотелось верить, что господин никогда не вспомнит о его постыдной слабости, но чувствовал он себя несчастным воришкой, смеющим отнимать графа и у самого себя, и у его юной супруги.       Монте-Кристо никогда не говорил о том что мучает его каждую ночь в последние недели, а Али томился неизвестностью, но не решался спросить, опасаясь, что подобные неосторожные вопросы разбередят чужие раны и лишат графа тех крох спокойствия, что еще оставались в израненном сознании, и того драгоценного доверия, которое он оказывал нубийцу, спасенному им от верной смерти. Прошлое — а ничем иным это быть попросту не могло — навещало господина лишь ночью, в самый тёмный час перед рассветом, и после этого, отчасти немного придя в себя, граф уже не ложился, хоть и оставался в постели, отчаянно стараясь не заснуть, словно боясь, что вернуться из Морфеева царства уже не сможет. Он, тот, чьей красотой, молодостью и силой поражался весь Париж, кто был сказочно богат и удачлив, казался Али измученным и беспомощным, неспособным сопротивляться некому надвигающемуся року. Порой, когда воля Монте-Кристо не успевала вновь окрепнуть после ночных беспокойств, ему чудилась в подернутых мутной дымкой со сна глазах господина безмолвная мольба о помощи, о защите, и когда Али уже готов был переступить все запреты, разбить эту тонкую, но оттого не менее прочную ледяную стену между ними, возведенную самим графом и трепетно лелеемую им, и сжать дрожащее от холода и страха тело в своих крепких объятиях, Монте-Кристо вдруг приходил в себя, вздрагивал, словно вновь просыпался после легкой дремы наяву с открытыми глазами, и совершенно ясным голосом требовал приготовить ванну, принести кофе или помочь привести себя в порядок. Вариантов были тысячи, но нубийцу никогда не доводилось услышать самый желанный из них — «притуши свечи и останься со мной».       Лёгкие прикосновения удавалось срывать лишь помогая графу выходить из кареты, если Монте-Кристо не упрямился, игнорируя подобную помощь от верного слуги, или же если Бертуччо не подоспевал первым, если его смуглые мозолистые пальцы, ловкие, как у прирожденного шулера, которым управляющий, возможно и был, затянутые в неизменную белизну перчаток не касались холеной ладони господина первыми, сжимая крепко и бережно, заставляя Али замирать от негодования и чувствовать себя почти оскорбленным, словно графа касался не чуткий слуга, а грубый бандит или развратник, способный запятнать его милость своей развращённостью. Были ещё краткие мгновения утром, когда никого иного, кроме них с графом, не было в покоях его беспокойного и непостоянного сиятельства, тяжелые портьеры были задвинуты, пропуская в комнату лишь несколько юрких лучей и создавая странно-интимную атмосферу, напоенную лёгким серым светом и кажущимся ароматом ладана — или так пахли масла, мирно чадящие в лампадах купальни и проникающие в опочивальню через прикрытую дверь.       Господин граф обыкновенно останавливался у своего роскошного ложа, еще не убранного торопливыми служанками и хранящего терпкий и бархатистый запах тела хозяина — Али вдыхал его украдкой, вздрагивая от каждого звука, прижимаясь лицом к холодному шёлку, чтобы хоть так ощутить близость с этим невозможным человеком — укрытого атласными простынями строгих европейских цветов, резко контрастирующими с щедро расшитыми бисером и позолотой восточными подушками. Нельзя было не представлять графа, раскинувшегося среди них в любовном экстазе и с упоением ласкающего себя, каждым движением зовущего к себе в постель умелого любовника. Почему-то Али был уверен, что это должен был быть мужчина, достаточно сильный, чтобы подчинить себе этого волевого человека, но достаточно трепетный и коварный, чтобы хитрый граф не догадался обо всём раньше времени. Монте-Кристо сбрасывал с себя небрежно укрывающий мраморные плечи после купания халат, слишком вызывающе липнущий к влажной спине, лишь подчеркивая гибкий стан и строгое совершенство мускулистой фигуры, а его ленивый, непривычно-томный сейчас голос звал Али по имени так ласково и нежно, словно таил в себе скрытый смысл. Воспаленный разум нубийца до неузнаваемости искажал слова господина, показывающего нечто простое и обыденное навроде подать рубашку или гребень, ему казалось, словно граф не говорит четкими осмысленными фразами, а исторгает из неровно вздымающейся груди откровенно-развратные стоны, до того умопомрачительные, что Али не может поручиться, что не лишит его невинности прямо здесь и сейчас. Граф должен, просто обязан быть горячим и влажным, а ещё настолько узким, чтобы в глазах темнело, а дыхание перехватывало.       Горячечные фантазии не покидали разум нубийца, лишь слегка притуплялись, отходя на задний план под влиянием насущных дел, заданий самого графа, но ничуть не меркли и не теряли своей порочной привлекательности и очаровательной фривольности, когда граф скрывал свою наготу, выходя в люди. Впрочем, одежда больше вредила, тревожа пылкую фантазию, заставляя вспомнить как вечером уставший Монте-Кристо избавлялся от нее, переодеваясь во что-то домашнее и, как правило, не совсем приличное, нежели спасала расчувствовавшегося слугу — смотря на тонкий стан графа, укутанный в обтягивающую тёмную материю или наоборот нечто очень воздушное и летящее, он вспоминал его оголенное тело, прирученное лишь к мягкой нежности шелка и плавному скольжению атласа, представлял, как дорогая ткань мимолетно касается её и всё равно оказывается слишком груба для этой безупречности, и с грустью думал, что уж его-то огрубевшим пальцам ни за что не будет позволено коснуться.       Но, даже будучи глубоко увлеченными подобными неправедными мыслями, ежесекундно мечтая о взаимности со стороны своего холодного и неприступного господина, ревнуя его к молодой и прекрасной гречанке и чувствуя напряжение последних суток, проведённых словно внутри кошмара, Али, как и прежде, обращал внимание на все те мелочи, которые обычно остаются незамеченными, ускользая от внимания людей, не обремененных волнением, умом или тёмным прошлым. Это, можно сказать, было негласной обязанностью всех слуг графа — следить и, если придётся, докладывать господину. И сейчас им определённо было, что рассказать.       — За нами следуют от самого Неаполя, — негромко произнёс Бертуччо, то ли обращаясь лишь к графу, то ли боясь разбудить его юную супругу, уютно уснувшую на коленях мужа, прижавшись к ним щекой и обхватив своими чудными мягкими ручками. Монте-Кристо обнимал и поглаживал ее по темным гладким волосам, но приятное лицо графа выражало эмоции совершенно не уместные для подобного сладостного момента единения, он был напряжен, почти на пределе, и совершенно не мог скрывать этого с тем же мастерством, с которым лишь месяцем ранее прятал свои истинные планы и замыслы. Чувственные губы его на мгновение дрогнули, словно бы граф собирался ответить управляющему, отдать некий приказ, способный предотвратить что-то, чего его сиятельство боялся больше смерти — Али почти физически ощутил это его желание и машинально подался поближе, боясь пропустить хоть слово, даже принцесса на его коленях трогательно заволновалась во сне. Но граф так ничего и не сказал, уняв собственные тревоги или похоронив их где-то внутри себя, доступа куда не было даже самого верному слуге и самой любящей супруге.       В этот день никто из них больше не видел графа. Его сиятельство сослались на усталость после дороги и заперлись у себя, приказав не входить даже если нагрянет сам Князь Тьмы во всем своем мрачном великолепии, приведя с собой целую свиту злобных тварей, слуги услышали лишь тихий щелчок замка, после чего воцарилась абсолютная тишина, словно бы графа и вовсе не было в особняке. Однако, оказавшись по ту сторону дверей, богато украшенных резьбой и золотой инкрустацией, Эдмон едва нашёл в себе силы, чтобы добраться до постели и с обреченным стоном рухнуть на неё, не сбросив пыльной с дороги одежды и даже не снимая сапог. Тело сковала успевшая стать непривычной, но ничуть не изгладившася из памяти тяжесть, появившаяся вовсе не после долгого утомительного пути, а от мучительного ожидания. Бедный, верный Али, он бросал на своего хозяина такие красноречивые взгляды, полные самой искренней любви и самого пылкого желания обладать, не догадываясь ни о том, что, в тайне даже от самого себя, граф наслаждается вниманием слуги, ни о всех тех мгновениях прошлого, что сделали это волнующее внимание особенно ценным.       И всё же, всё же Монте-Кристо не мог позволить себе сдаться так быстро, не сделав ни единой попытки отстоять себя, не испытав еще не замутненного ничем счастья, не узнав точно, что понадобилось от него этим мерзостным тварям, о чьей мучительной смерти он мечтал долгих четырнадцать лет, кого проклинал за собственное бессилие и чьи лица видел во сне каждую чертову ночь. Тогда это было его личным ужасом, чистым и первобытным, но только его. Оставаясь сколько угодно болезненными и постыдными, но воспоминаниями, они не могли причинить никакого действительного вреда, кроме бессонницы и дурного настроения, но теперь… теперь могло рухнуть всё, от репутации блистательного аристократа до надежд обрести покой и умиротворение в нежных объятиях супруги. Если только он не придумает, как справиться с собственным немилосердным сознанием.       В голове шумело, и не было ни единой мысли, способной привести его в чувство, спасти от необходимости вновь видеть грубые обрюзгшие лица, испещренные глубокими морщинами и следами оспы. Граф поморщился и тяжело поднялся, — воздух в этот момент показался ему застоявшейся плотной субстанцией — ненароком бросил взгляд в огромное напольное зеркало, перед которым обыкновенно одевался утром. Собственный вид показался ему в этот момент настолько жалким и несчастным, столь несвойственным блистательному графу, что в пору было не готовиться к новым ударам судьбы, а закрывать ставни и звать Али, прячась в его сильных руках. Эдмон только вздохнул и принялся отстегивать хитро завязанный шейный платок — легкая ткань вдруг показалась слишком жаркой, а запах дорогих духов — удушающим. Булавка так и норовила выскользнуть из дрожащих от плохо сдерживаемой злости рук и уколоть. Тем лучше, боль хотя бы приведёт его в чувство, позволит успокоиться и вернуть прежний независимый и холодный вид. В следующий миг оконная рама, жалобно и неожиданно громко всхлипнув, распахнулась, впуская в комнату прохладный ночной воздух и долгожданных гостей. Граф помнил, что лично запер её на задвижку не более, чем полчаса назад, но его поздним визитерам, как и ножу в мясистых пальцах одного из них, было плевать на любые преграды, кроме, пожалуй, пары дюжин гвардейцев. Второй, должно быть, остался стоять под окном, готовый в любой момент подать сигнал об опасности.       — Доброй ночи Вашему сиятельству, — напевно и глумливо, с нарочитой, изуродованной вежливостью, произнес в темноте комнаты голос, тихий, но прозвеневший в ушах подобно набату, знакомый до зелёного змия. От голоса этого безжалостно пропившего лучшие годы своей жизни человека, слабого и никчемного, тело сковало оцепенение, которое удалось преодолеть лишь невероятным усилием воли. Эдмон не торопился оборачиваться, открываясь удару, вместо этого он нарочито медленными движениями стянул с плеч пиджак и небрежно отбросил его на спинку кресла, растягивая момент и до безумия, до помутнения рассудка не желая заглядывать в эти возбужденно блестящие глаза.       — Мы, вероятно, не вовремя, но нам, простым смертным, так сложно добиться аудиенции у столь важного человека. Ваш управляющий не удостоил нас ответом. Просим прощения, — жалобно продолжил мучитель. Тянуть дальше было нельзя, и Эдмон со скрытой опаской взглянул на него. Пусть темнота и скрадывала эмоции на лице графа, кто знает, что может сделать с ним утомленный рассудок и злость, клокочущая внутри, подобно той, вырывающейся из горла нечеловеческими криками и оглушающей пустынные коридоры замка Иф. Как бы то ни было, граф решил придерживаться привычного своего поведения ровно столько, сколько сможет играть эту роль, сдерживая дрожь и, если придётся, тревожа маленькую незаметную ранку от укола булавкой.       — Чем же я могу быть полезен вам в столь позднее время суток? — голос звучит ровно, идеально выверено, но Дантесу всё равно кажется, что этого не достаточно, это не спасёт его.       — Какие очаровательные церемонии, малыш! — хриплый смех разнесся по комнате, но едва ли проник в коридор сквозь запертую дверь, туда, где могли услышать и прийти на помощь. Несколько долгих секунд Эдмону казалось, что он сможет закричать, но из горла вырвался лишь вздох — голос словно совсем исчез. Он сам подписал себе приговор, сославшись на сон — теперь не стоило надеяться, что кто-то решится потревожить его. — Это высший свет так вышколил тебя? Но мы ведь знакомы столь близко, что можем позволить себе фамильярность. Посмотри на него, Антуан. — Обратился он к появившемуся в окне второму надсмотрщику, — Узнаешь нашего мальчика, верно?       Новая волна дрожи, гораздо сильнее предыдущей, которую он уже не мог скрыть или сдержать, сотрясла тело Эдмона, стоило ему взглянуть, даже мимолётно, на сидящего на подоконнике человека. И всё же он продолжал надеяться, пусть даже жестоко обманывая самого себя, что всё еще контролирует происходящее, что в любой момент может пресечь издевательства, если эти господа вздумают пойти дальше.       — Ваша личность мне неизвестна, сударь. Извольте избавить меня от своего общества, — эти фразы приносят некоторое облегчение, достаточное для того, чтобы обмануться ещё раз, принимая небольшое промедление противника за собственную победу. Что ж, по крайне мере, он ещё способен сопротивляться, но вот продолжение этого бессмысленного спектакля вновь заставляет холодеть, как от недавних кошмаров, и отступать вглубь комнаты, сдавая позиции. Фальшивый глоток свободы обернулся ядом, едва не лишив способности мыслить.       — Не кричите, Ваше сиятельство, разве нам нужен здесь кто-то ещё? Вы же видите, мы совершенно безоружны, а нож — на что он сгодится, кроме как поддеть щеколду? Он слишком давно неточен, чтобы лишить вас жизни. Это же мы, Антуан и Жан, неужели вы могли нас забыть?       Граф ощутил издевательски-бережное прикосновение к себе. Антуан, не встретив сопротивления, усадил его в глубокое кресло по-прежнему сжимая тонкие запястья в своей широкой ладони. Он был куда молчаливее своего напарника, этот тюремщик, и куда сильнее, смотрел прямо, словно в самую душу, и никогда, никогда не отводил взгляд первым. Эдмон чувствовал себя обнаженным и беззащитным перед ним, не как куртизанка бывает обнажена перед своим хозяином, а как грешник обнажает свои грехи перед священником. Возможно, сложись их судьбы иначе, они могли бы стать… приятелями, вот только мрачному тюремщику, привыкшему к чужим крикам и стенаниям, никогда не будет дела до несчастий заключенного, будь он самим ангелом, падшим с небес, или умудренным годами старцем.       — Давай обойдемся без этих драм и комедий, хорошо? — его действия, интонации, даже взгляд поблекших серых глаз говорили больше и понятнее всех лаконичных фраз. Тихий голос, не ровня громким насмешкам Жана, едва долетал до него, маячившего где-то за спиной напарника. — Мы все знаем, кем ты являешься на самом деле. И если ты не хочешь, чтобы во всей Флоренции, да и за ее пределами, услышали о твоих юношеских делишках, тебе лучше нас слушаться.       «Тебе лучше нас слушаться» — Дантес прекрасно помнил эти слова, Антуан не уставал повторять их, прижимая его к холодному каменному полу, зажимая грязной рукой рот, второй стискивая отросшие темные пряди, он шептал их в темноте камеры, сиплым, простуженным голосом, хотя в этом не было никакой необходимости. Эдмон слушался, подчинялся беспрекословно, не задавая вопросов и не требуя повторять дважды, прекрасно зная — иначе будет хуже. Что-то в этом человеке пугало его и приводило в трепет куда больше, чем в полном громком Жане. Ему даже не требовалось повышать голос, не требовалось расписывать все те безрадостные перспективы, который предлагал своим постоянным жильцам замок Иф, чтобы самый строптивый преступник покорно пошёл вперёд, главные драчуны из стражи тюрьмы сделались образцами дисциплинированного поведения, а все прочие надсмотрщики, ничуть не ниже его в должности, слушались самого краткого приказа. Была в этом человеке какая-то странная властность, которая, оставляя его простым тюремщиком, никем, по сути, позволяла управлять многими людьми выше его по положению, как сейчас он стремился контролировать Монте-Кристо. И у него получалось.