Уничтожая себя

      Эдмон продолжал молчать, не шевелясь, когда Антуан выпустил его руки и навис над ним, заставляя почувствовать себя совершенно беспомощным в их руках. Тюремщик был огромен, и Жан порой нелепо смотрелся рядом с напарником, словно только вставший на этот скользкий путь разбойник рядом с умудренным годами атаманом. Эта безмолвная минута, словно затишье, нет, не перед бурей, а перед губительным, безумным приказом раскрыть паруса навстречу буре, заставляла неметь и графа, и грузного Жана, один Антуан оставался холоден и спокоен, словно прямо сейчас решал судьбу своего бывшего заключённого.       — Помнишь, у нас с тобой были небольшая сделка? Ты кое-что нам, — загрубевшие пальцы скользнули по бедру в примитивной ласке, чуть сжали сквозь ткань брюк, — а мы кое-что тебе? Но ведь это дела давно минувших дней. Ты уже много лет на свободе, но… не до конца. Как на счёт нового предложения? Скажем, деньги в обмен на молчание, такой пустяк, для такого богача, как ты. — Мужчина жёстко усмехнулся, лукавство, проскальзывающее в его взгляде, заставляло гадать, что же на уме у этого человека, почти доводя графа до высшей точки напряжения, после которой он бы, скорее всего, лишился чувств. Но в самый последний момент, когда веки Монте-Кристо уже закрылись, не повинуясь хозяину, он всё же отстранился, позволяя хоть немного вдохнуть чистого воздуха, не отравленного его горячим дыханием и ощущением близости его тела.       — Пятьсот тысяч франков. Это цена нашего молчания и твоей безоговорочной свободы.       Эти слова достигли угасающего сознания словно сквозь толстую кромку воды, моментально вернув проваливающегося в приятную теплую тьму графа к жестокой реальности, которая больше не казалась столь отвратительной. Монте-Кристо испытал лишь облегчение — деньги были сущей мелочью в сравнении с тем, что еще могли потребовать эти двое за своё молчание. Граф прерывисто вздохнул, успокаивая взвинченные до предела нервы, и, вернув себе способность двигаться и относительно здраво мыслить, уже протянул руку к неподписанному векселю, чтобы в следующий момент быть остановленным громким окликом.       Жан вновь с удивительной проворностью просочился между ним и отступившим в ожидании Антуаном и, не церемонясь, крепко схватил графа за запястье, дернув назад, словно одно прикосновение к бумаге с наименованием банка было чревато неприятностями.       — Ты что же, решил нас подставить? Никаких векселей, давай наличными, — с жадным блеском в глазах, так напоминающим Монте-Кристо небезызвестного Данглара, прошипел Жан и тут же стушевался под рассерженным взглядом напарника, разом остудившим весь его пыл. Впрочем, ненадолго. Теперь тишина нарушалась лишь тихими шуршащими шагами Монте-Кристо, за которыми последовал щелчок замка и приятный шелест множества бумажных купюр.       — Здесь двести тысяч. — Негромко бросил граф, искоса наблюдая, как деньги перекочевывают из возбужденно трясущихся пальцев Жана в уверенные руки напарника. Они, должно быть, впервые в жизни держали в руках подобную сумму, хоть она и была более, чем вдвое меньше той, которую они запросили. Конечно, в особняке нашлись бы ещё деньги, но чтобы достать их пришлось бы поднимать Бертуччо, придумывать предлог. Легче было позволить себе одну маленькую ложь. — Большего у меня сейчас нет.       — Но ведь будут завтра. Мы заглянем, — подмигивание Антуана — последнее издевательство на сегодня. Именно эта мысль удержала графа от того, чтобы неприязненно скривиться, с трудом перенося очередной болезненный удар по самолюбию, когда он медленно опустился на край кровати, в нетерпении ожидая, когда чертова парочка исчезнет из его спальни и можно будет наконец ощутить себя в относительной безопасности. Конечно, они вернутся завтра, но это будет последняя их встреча, после которой прошлое окончательно уйдёт в прошлое и никогда уже не будет его тревожить. Нужно только с самого утра приказать Бертуччо обналичить еще триста тысяч.       Где-то на задворках сознания скреблось беспокойство, твердящее, что это не последняя их встреча, что слишком легко им было шантажировать его, что они не остановятся, пока не умрут сами или не заберут у него всё, что только можно взять. Но граф упрямо гнал от себя подобные подозрения, ни на секунду не желая верить, что эти мучения продлятся еще много-много ночей.       — Постой, Антуан. Мы сейчас уйдём, а он прикажет своему огромному нубийцу прикончить нас. Нужно его приструнить, — Монте-Кристо вздрогнул от того, сколь неожиданно этот голос вернулся в ночь, остаток которой граф считал полностью своим. Он не успел даже обернуться, застигнутый врасплох руками Жана, странно сильными для такого грузного тела, тем, как ловко, словно тряпичную куклу, они повалили его на постель, беззастенчиво скользя по влекущему телу графа. Тюремщик шумно сопел, разнузданно сжимая его бёдра, тиская округлые ягодицы сквозь ткань брюк, а Эдмон не смел сказать даже слова, безропотно терпя гнусные прикосновения.       Когда-то давно он уже привык к этому, подобная грубость и бесцеремонность уже не вызывала никаких эмоций, он лишь терпеливо ждал, когда они натешатся с ним, уймут свою похоть и оставят его в покое до следующего вечера, когда им вновь придёт в голову поиздеваться над телом молодого моряка. Или хотя бы до утра. Но теперь одно лишь прикосновение вызвало в груди удушливые волны тошноты. Эдмон дернулся, стремясь вырваться, ударить, убежать, что угодно, лишь бы не возвращаться мыслями в тридцать четвёртую камеру замка Иф, не чувствовать себя вновь грязным и презренным, но этого ему не позволили. Монте-Кристо уже не разбирал, чьи руки торопливо стягивали с него оставшуюся одежду, чьи губы прижимались к виску, влажно причмокивая.       — С самого Неаполя мечтал взять тебя в твоей собственной постели, на простынях, где ты занимаешься любовью со своей женой, — тихий звон стекла и медленно наполняющий комнату густой запах роз. Прикосновения влажных пальцев чуть ниже поясницы отвлекло его от гротескных картин, порожденных в тяжелой голове этой глумливой фразой — любая мысль о Гайде сейчас отдавалась где-то глубоко внутри волнами горечи, о том, как трогательно она стремилась к нему, не желая расставаться ни на секунду, как обнимала и клала свою прелестную головку на колени, ничуть не боясь испачкаться об него, такого никчемного и… жалкого. Страшнее этих мыслей теперь было лишь то, что родной и столь драгоценный образ становился всё бледнее, всё дальше, не в силах затмить собой острую боль, причиняемую не слишком осторожными, зато весьма расторопным пальцами, тем, как они двигались внутри него, дерзостно тревожа отвыкшее от подобного обращения тело.       Граф задушено охнул, не чувствуя собственного враз ослабевшего тела, когда его, не церемонясь, приподняли и поставили на колени, и, прежде чем он успел опомниться, неистовая разрывающая боль пронзила влажный от масла вход, слишком сильная, чтобы её можно было вытерпеть молча, вырвав у Монте-Кристо невольный вопль — граф позабыл и о собственном стыде, и о том ужасе, который рождали в нём тюремщики одними лишь прикосновениями, чувствуя как пытается втиснуться в него Антуан, и как собственное тело противиться учинённому над ним насилию. Нужно было смириться, подчинить себя им и расслабиться, позволяя скользнуть внутрь, но это сделалось совершенно невозможным, выше всех доступных ему сил.       Антуан среагировал моментально, уткнув его лицом в мягкую подушку и для верности продержав так, пока граф не прекратит шуметь и вырываться. Он уже отказался от мысли взять Монте-Кристо сейчас, всерьёз опасаясь быть пойманным вездесущими слугами графа или дать им хоть малейший шанс заподозрить насилие, учиненное ими над графом. Любая, даже самая маленькая царапина, самый незначительный кровоподтек, оставленный случайным прикосновением на ставшей слишком нежной коже, будет равносилен смертному приговору для них. Теперь оба тюремщика старательно вслушивались в тишину особняка, холодея от любого случайного скрипа половиц — у них ещё будет достаточно вечеров, чтобы удовлетворить свои желания за чужой счёт, но лишь в том случае, если никто не будет знать об их существовании.       — Он слишком тугой для меня, — после нескольких минут молчания прошептал Антуан, всё ещё подсознательно боясь быть услышанным кем-то посторонним, сжимая белую шею Дантеса, чтобы тому не пришло в голову вновь закричать. — Делай своё дело, быстрее, и уходим.       Сзади почувствовалось копошение. Эдмон приподнял голову, силясь разглядеть что-то в темноте, но все его попытки были тщетны — рослый силуэт Антуана загораживал большую часть света, попадающего в комнату с улицы. Странно, прежде он превосходно видел в темноте, а теперь не мог разглядеть даже широкого лица тюремщика. Или не отсутствие света было причиной его слепоты? Все чувства графа были напряжена до предела, и всё же это ничуть не помогало ему понять смысл действий второго тюремщика, только усиливало ощущение неизбежного конца спокойного существования. Монте-Кристо невольно дрогнул, почувствовав новое несдержанное прикосновение к себе, увидев чужую ладонь, жадно скользящую по его бедру, выше, к мягким округлым ягодицам, чтобы на мгновение сжать, ощутив их приятную тяжесть, но не оставляя следов, и нырнуть в ложбинку меж них, касаясь пальцами почти ласково, проникая внутрь. Следить за этими судорожными движениями было невыносимо, ровно как и осознавать, что тюремщик так просто не отступится, что ему пришлись по душе и крепкие чресла, и вид напряженной в мучительном ожидании спины, острых лопаток.       Жан вновь торопливо сжал чужие ягодицы дрожащими от нетерпения пальцами, ничуть не скрывая своего вожделения, развёл их в стороны, вжимаясь в Эдмона, и толкнулся внутрь. Больно было, но уже не столь сильно, как если бы Антуан продолжил насиловать его собой, заставляя в молчании кусать в кровь губы вовсе не из гордости, а из омерзения и страха — сейчас граф издал лишь тихий надорванный хрип, почувствовав ритмичное скольжение его плоти в себе. Даже теперь Жан не переставал касаться беззащитно обнажённого тела Монте-Кристо, наслаждаясь мягкостью кожи своего невольного любовника, оставляя на ней алеющие следы, пошло выделяющиеся на безупречном алебастре, которые пройдут лишь через несколько минут, пока не добрался до беззащитной шеи. Послышался безнадежный стон, и широкие ладони, пощекотав горло подрагивающим прикосновением, словно проверяя на прочность, вдруг сдавили его, впрочем, не до конца перекрывая доступ к воздуху — тюремщик явно опасался причинить ему серьезный вред.       Пусть подобные ощущения вовсе не были новы для Дантеса, он всё же не смог сдержать удушающего кашля, болезненно тревожащего горло — как только он мог когда-то терпеть подобное? А ведь это было не самым худшим, на что был способен Жан в пылу страсти. Жестокая память тут же воскресила убогую обстановку собственной камеры, жёсткую тюремную койку и Жана, более молодого, но ничуть не менее жадного до хрупких юношеских тел. Именно он был тем, кто впервые заставил его вскрикивать под собой, открывая для себя и удушающую ярость, и глухой гнев, наполняющий душу ядовитыми потоками, сгорать от стыда и унижения, но раз за разом принимать глубокие толчки. Он обожал причинять боль, и физическую, и моральную, обожал видеть ее отражение в глубине тёмных глаз. Это приводило его в настоящий экстаз, который иные способны ощутить лишь под воздействием наркотиков. Эта безнаказанность, это чувство полной свободы — наверное, ничто в целом мире не было Жану дороже.       А потом появился Антуан, ещё не такой испорченный, не такой опустившийся, но уже носящий в себе преступные задатки, придумал этот спектакль с кажущимся равноценным обменом, подчинил себе не только его тело, но и разум, навсегда перекроив его мысли, заставив осознать происходящее в полной мере, почувствовать себя дешевкой, продажной тварью, готовой на всё, лишь бы он по-прежнему закрывал глаза на их тайные встречи с аббатом, на их долгие разговоры. Порой граф жестоко мучился вопросом — знал ли Фария о том, сколь низко он пал? И тут же одёргивал себя — знал, разумеется знал, аббат был стар, но вовсе не глух и не слеп, чтобы не замечать то состояние, в котором порой перед ним появлялся ученик, чтобы не слышать звуков, раздававшихся из соседней камеры. Знал и молчал.       Жан отстранился, наконец излившись в подрагивающее от боли и напряжения тело и удовлетворив свои животные порывы — Эдмон скорее догадался, услышав в воздухе шуршание ткани, голоса тюремщиков, должно быть, выдумывающих что бы еще сотворить с ним, чем в действительности почувствовал это. Слух был единственным, что ещё повиновалось графу, но и он нещадно подводил, не позволяя до конца осознать происходящее, постичь смысл чужих слов, скрадывая любые громкие звуки, отрешаясь от них и не позволяя Монте-Кристо уцепиться хотя бы за один из их отголосков в тщетной попытке вынырнуть из небытия, из пучин собственного сознания, казалось, пожирающего само себя. Тело словно и вовсе не принадлежало ему — он по-прежнему чувствовал боль, искусанные губы саднили, но все эти ощущения, отвратительные в своей сути, горящие на теле, словно клеймо, будто он и не граф вовсе, даже не человек, а лишь животное или, хуже того, всего лишь вещь, чувствовались словно сквозь простыню, пропитанную успокаивающими, обезболивающими мазями. Но это вовсе не было приятно, совсем наоборот, он чувствовал себя словно оглушенным, онемевшим, опустившимся.       Кажется, он остался в комнате один — насильники исчезли также быстро и бесшумно, как и появились, скрывшись в темноте ночи, откуда вылезли, словно черти из геенны огненной, лишь пару часов назад, но успев изломать и его душу, и всю жизнь. Уже во второй раз, но сейчас это было куда страшнее — тогда, в холодной камере замка-тюрьмы, ему нечего было терять, он и так лишился уже всего, чем только может дорожить человек, даже призрачного желания жить, первое время поддерживающего его бессмысленное существование. Остались лишь воспоминания о прекрасных темных глазах Мерседес, к которой он уже и не надеялся вернуться, с головой увязнув в отчаянии, пусть и ощущая призрачную связь, которую чувствует лишь силой оторванный от родной земли человек, открывшуюся, должно быть, ему одному, как второе дыхание, пусть и по-прежнему любя её, бессмысленно и безнадежно.       Теперь же у него была Гайде, с которой было всё совершенно иначе. Маленькая, хрупкая Гайде, даже не подозревающая о том, какая битва с самим собой происходила внутри её казалось бы спокойного господина каждый раз, когда он смотрел на неё, любуясь нежными чертами круглого личика, или, не дай господи, касался нежной бархатистой кожи, как жестоко мучился он, даже случайно притрагиваясь к ней. Тогда ему с трудом удавалось смирять мысли о собственной испорченности, въевшейся глубоко в саму его суть, о порочности и распущенности, вовсе не тех, которыми он так дерзко хвастал перед высшим светом Парижа, готовым принять любую его ложь, любой грех, а о той, которая приобретается против собственной воли, просто потому что не приняв её — расстанешься с жизнью, мучает острым осознанием своей никчемности, своей вины. Позднее ему непосильным трудом удалось приучить себя смотреть в серебристую гладь зеркала без содрогания, вернуть былое самоуважение, небрежно откинутое в темный угол тюремной камеры и так там и забытое, заставить себя поверить, что он всё же достоин светлых чувств. Только лишь чтобы насильно быть возвращенным в начало пути, не чувствуя в себе сил сделать хоть шаг по нему.       Он непременно увидится с Гайде утром, и эта встреча казалась ему сейчас ничуть не лучше смертной казни. Как он посмеет взглянуть в ее чистые бархатные глаза, привлечь к себе с любовной нежностью, погладить по волосам, чувствуя смрад, исходящий от собственного словно гниющего тела?       Нужно было подняться и закрыть окно, повернуть ключ в замке, сделать хоть что-то, чтобы тело вспомнило, что нужно жить, но прежде железная воля совершенно покинула графа, усталого и измученного и ночными испытаниями, и собственными мыслями. Он так и продолжал лежать, безвольно раскинувшись на смятой постели, не замечая как с каждым часом комнату наполняет всё больше света — тяжелые портьеры, вопреки обыкновению, были раздвинуты, и ничто не мешало юрким солнечным лучам касаться бледной кожи графа, ласкающе скользить по ней, пока шаги, которых Эдмон совершенно не замечал до этого, не остановились у его двери — второй ключ был лишь у Бертуччо.       — Доброго утра, Ваше сиятельство, — живо произнес управляющий, кажется, ничуть не удивленный учинённым беспорядком, вместо этого он осторожно перешагнул через небрежно оставленные на полу туфли, чтобы в следующую минуту оказаться перед тёмными глазами графа. Вид Монте-Кристо, как и залегшие под глазами глубокие тени, должно быть, показался корсиканцу странным, потому что весь молчаливый укор тут же исчез из его облика, сменившись легким волнением. — Вам нездоровится?       — Вовсе нет, — непривычно коротко откликнулся граф, на корню обрывая все ненужные вопросы и причитания слуги — Бертуччо даже невольно отступил, не ожидая подобного негодования со стороны господина от такого невинного предмета разговора, но настроение графа успело вновь смениться. Теперь он не выглядел злым, скорее уставшим и раздраженным, должно быть, кошмары не давали ему уснуть и в эту ночь. — Лучше подайте мне халат, — измученным голосом попросил Монте-Кристо и, лишь облачившись в шелковую ткань и скрыв своё тело, с чувством некоторой защищенности вновь взглянул на слугу. — К вечеру мне понадобятся триста тысяч.       — Ваше сиятельство желают выехать? — недоумение управляющего, кажется, достигло своего апогея — теперь он совершенно не понимал графа. Впрочем, это как раз было привычно — Монте-Кристо не считал нужным делиться своими планами со слугой, будь он хоть трижды его доверенным лицом и устраивай все дела, не спрашивать ни о чём едва ли не входило в обязательства Бертуччо едва, это было негласным правилом, договором между ним и графом, которые он только что невольно нарушил. Впрочем, отчитывать его не стали. Монте-Кристо только недовольно дёрнул плечом и на мгновение остановился в дверях:       — Оставьте вопросы, сударь. — К радости самого Эдмона у него всё же получилось произнести эту простую фразу прохладным тоном, словно и не было этой ужасной ночи, лишившей его всякого контроля над своей жизнью. Этот голос, эта привычная надменность позволяли Дантесу почувствовать себя прежним собой. Нет, не влюблённым матросом, не несчастным узником, а графом, которого все, даже собственные слуги, считают всесильным вампиром, лордом Рутвеном, и одна только графиня Монте-Кристо знает, каким ранимым он может быть и как нежны бывают его холодные руки. От подобных мыслей стало легче, граф даже смог, наконец, выпрямится, каких-то несколько драгоценных минут не чувствуя на своих плечах неподъемного груза вины и терзаний. Ему показалось — он почти исцелился от власти своего прошлого, сконцентрированной в жестоких руках тюремщиков. Сейчас он кликнет Али и прикажет оставаться подле себя весь день и всю ночь — тогда и эти палачи, и кошмары, вызванные призраками прошлого, покинут его навсегда, и не нужно будет отрывать от себя Гайде, невольно причиняя ей страдания, лгать ей.       Но момент озарения прошёл, а Эдмон так и остался стоять, судорожно сжимая края турецкого халата, посреди собственной спальни с распахнутыми окнами и разворошенный постелью — словно здесь побывали воры или убийцы. Взгляд графа был прикован к почти незаметным в ярком свете утра желтоватым каплям розового масла на белоснежных простынях его постели. Он и сейчас улавливал в воздухе вязкий запах розового масла, за одну ночь сделавшийся для него тошнотворным, и это зловоние заставляло голову кружиться, а ослабевшее сознание угасать до черноты перед глазами. Розами здесь пахло, казалось, всё — одежда, портьеры, покрывало, даже волосы.       Спасенья не было и не могло быть — он оказался пленником собственного сознания. К вечеру эта мысль сделалась почти мантрой, Монте-Кристо возвел её в Абсолют. Он занимался делами, без конца что-то писал, отдавал приказы слугам, со всей доступной нежностью касался жены, чувствуя спасительный запах восточных благовоний, и раз за разом повторял в голове эту фразу. Чтобы ночью вновь почувствовать над собой жаркое мужское тело.